Actions

Work Header

Стул

Chapter Text

Джек сидит в своем любимом кресле из толстой, густо-коричневой кожи. На одном из широких подлокотников стоит стеклянная пепельница, и от лежащей в ней сигареты вверх тянется струйка сизого дыма. Под пепельницей находится заплатка из не совсем подходящего по цвету куска кожи. Это вина Брока. Это вышло случайно. Он не заметил. Зацепился какой-то металлической деталью своей ременной сбруи и выдернул, оставив болтаться торчащий кусок с острыми краями. Он не заметил, потому что нагибался над подлокотником задницей кверху, уткнувшись лицом в подушку, и все его внимание было сосредоточено на члене Джека. Но к тому времени, когда Джек вздернул Брока вверх, сжав в горсти его волосы, этот кусок метала буквально врос в кожу и вспорол ее с тошнотворным звуком.

Брок бы не хотел повторения 24 часов, последовавших за тем, как он порвал кожу на любимом кресле Джека. И эти 24 часа безостановочного унижения и грязного наказания стали тем, на что он дрочит в одиночестве.

У Роджерса есть стул. Весьма безобидно выглядящий стул. Прямой обеденный стул с распродажи. С прикрученной к верху спинки петлей. Прямо посередине. Ничего особенного. Едва ли пыточное устройство для такого человека, как Брок Рамлоу, которого пытали, которого учили терпеть пытки в таких приближенных к действительности условиях, что его до сих пор мучают кошмары. И все равно, когда Брок кидает взгляд на стоящий в углу гостиной стул с цветочным горшком на сидении, у него пересыхает во рту.

Когда Брок с Роджерсом приходят домой и обнаруживают Джека, курящего в кресле, а стул — тот самый стул — стоящим в центре ковра, Брок зажмуривается, ожидая, что Роджерса прогонят, а ему достанется стул — тот самый стул, — но он удивлен, потому что Джек говорит:
— Снимай свои поганые тряпки, блонди.

Роджерс теперь сидит на этом стуле в одном ошейнике. Ошейнике такой ширины, что он вынужден задирать подбородок, вскинув голову с вызывающим видом в пародии на свой благородный, мужественный образ. Ошейнике настолько высоком и жестком, что он не может смотреть по сторонам, не повернувшись всем корпусом. Он вздрогнул, когда на нем застегнули ошейник, у него встал, когда Брок затянул его так туго, что каждый вздох давался с трудом. На задней стороне ошейника расположено полукруглое кольцо, сейчас пристегнутое замком к петле на спинке стула. Запястья Роджерса скручены стяжками за спинкой стула, такими же стяжками к ножкам стула прикручены его обнаженные лодыжки.

Напротив него находится высокое зеркало. Чтобы он не упустил ни единой вещи.

Все начинается, разумеется, с избиения. Обычный разогрев. Но сегодня игра идет по-новому — Джек отдает приказы, а Брок их исполняет. Сначала Джек требует бить кулаком по лицу, как в начале стандартного допроса. Так сильно, что вскоре кожа на скуле Роджерса рвется, сочась кровью. Роджерс до сих пор не издал ни звука, кроме одиночного ворчания. Может быть, дело в ошейнике, или в зеркале, но он пытается казаться несгибаемым. Играет в героя. Это чертовски заводит, когда он так делает. Броку это нравится. Жаль, что мерзавец никогда не может продержаться достаточно долго. Жаль, что Джек всегда пользуется этим как сигналом попытаться уничтожить этот стоицизм, сорвать его с Роджерса как глянцевую бумагу.

— Славно, — хвалит Джек, когда кожа рвется под кулаком Брока. — Теперь давай приложим туда наждачную бумагу.

В ответ Роджерс тихо восторженно стонет:
— Да, боже, — на секунду позабыв, что он притворяется крепким орешком, и подкидывает бедра. Твердый, влажный от возбуждения член хлопается об идеальный плоский живот. А когда Брок прижимает кусок наждачной бумаги к ссадине на щеке, Роджерс снова стонет, перекатывая голову по жесткому ошейнику. Брок с силой втирает наждак в кожу, слыша, как за его спиной Джек бормочет:
— Да. Да, черт побери. Испогань его. Испогань морду этой шлюхи.
Роджерс ахает, когда его кожа рвется сильнее под пыткой. И от этого беспомощного звука Броку отчаянно хочется поцеловать его, но это не его игра, и он не получит то, что хочет. Он закусывает свою губу...

Он получает...
— Да. Да, — повторяет Джек, громко затягиваясь сигаретой. — Теперь плюнь на это.

Брок кивает, чувствуя собравшуюся во рту влагу. Роджерс тихо стонет. Чертов грязный сученыш обожает, когда на него плюют. Будет умолять об этом, если потребуется. Будет ползти через комнату, скуля и прося, чтобы на него плюнули, чтобы считали ничем, будет открывать ради этого свой поганый рот. Брок сгребает волосы Роджерса в горсть.
— Да, хорошо, — произносит Джек. — Запрокинь голову сильнее.
Брок старается, но ошейник слишком жёсткий. Роджерс всхлипывает из-за передавленного горла, но при этом смотрит вверх на него, бесстыжая сука, с ожиданием в помутневших глазах.

И открывает гребаный рот как птенец.

Брок сжимает пальцы на подбородке Роджерса и приподнимается на стул, уперевшись коленом между толстыми бедрами. Но прежде чем он успевает что-то сделать, Джек вмешивается:
— Попроси об этом. — Роджерс ухитряется выдохнуть едва слышное «пожалуйста», обращенное к Броку, но Джек его перебивает: — Нет. Не ты. Ты, педик. — Он смотрит на Брока. — Проси об этом. Проси сделать это.

Брок поднимает взгляд.
— Можно мне плюнуть на него, сэр?

— На кого?

— На это, — поправляется Брок. — Можно я плюну на это, сэр? — Он чувствует, как Роджерс подрагивает под ним.

— Да, можно, педрила, — кивает Джек. — О да, можно. — Брок смотрит на Джека, тот медленно растягивает губы в широкой ухмылке. Удерживает его взгляд, когда дает длинной струе слюны упасть с его губ в жадный рот Роджерса. Роджерс принимает это, скуля и извиваясь. — Да, — говорит Джек. — Да, хорошо. Теперь попорть ему лицо еще немного.

Брок подчиняется. Когда скулы Роджерса превращаются в месиво, как и он сам, Брок переходит к его сиськам с куском наждачной бумаги, усевшись верхом на его колени и стирая кожу в кровь, периодически проверяя языком их чувствительность, и когда они становятся такими чувствительными, что каждое прикосновение языка Брока заставляет несгибаемого Роджерса закусывать губы, чтобы сдержать крик, Брок добавляет на соски зажимы, потом дополнительные грузики на зажимы, потом еще и еще трет наждачной бумагой вокруг, пока оба соска не начинают сочиться кровью. И, верный своей истинной природе, чертова болевая шлюха Роджерс плывет от этого.

Охрененно красиво. И Роджерс видит все это в зеркале.

Однако, зеркало там стоит на для того, чтобы Роджерс мог видеть, насколько он избит, или даже как сильно он любит быть избиваемым; зеркало для того, чтобы он смог увидеть, что на нем напишут.

Джек бросает Броку толстый черный маркер и сначала радостно велит написать на лбу Роджерса «СУКА». Брок резко вдыхает, по нему проходит волна возбуждения, не от приказа, но от того, как вздрагивает член Роджерса, от его бесконечной способности заводиться от собственной деградации. Сыворотка усиливает все. Сглотнув, Брок наклоняется ближе и пишет заглавными буквами по гладкой коже, и Роджерс хнычет, раскрыв рот и тяжело дыша, глядя на отражение своего избитого лица. Оскверненный. В ошейнике. С мокрыми от пота волосами. С надписью «СУКА» на лице.

Джек делает длинную затяжку и спрашивает:
— Тебе это нравится, дырка? Тебе нравится, что я сделал тебя охрененно красивым? Скажи спасибо, шлюха. Поблагодари меня, иначе я займусь чем-нибудь поинтереснее, чем объяснять твоему жалкому папочке, как правильно с тобой обращаться.

Роджерс пялится на свое отражение.
— Да, — шепчет он, и Брок настолько на волне, что отвешивает ему затрещину, не дожидаясь приказа. — Да, спасибо, — поправляясь, хрипит Роджерс. — Спасибо, сэр. — И затем он переводит взгляд на Джека и просит: — Пожалуйста, сэр. Больше.

Джек ухмыляется, поднимая сигарету к губам и накрывая второй рукой свой член через штаны. Джек одет в джинсы и белую майку, его щеки покрывает щетина. Он вытягивает руки над головой и уточняет с сигаретой, сжатой губами:
— Правда? Больше? Чего именно больше, жалкий кусок дерьма? Больше боли или... — он вдыхает сигаретный дым.

Стив моргает. Броку видно, как по его бедрам прокатываются волны дрожи.
— Больше. — Его голос на секунду угасает. — Больше. Этого.

— Слов на тебе, да? Грязных слов, говорящих, что ты?

Роджерс прерывисто вздыхает.
— Да, сэр.

Джек смотрит на Стива, растирая окурок в пепельнице.
— Ладно, — говорит он. — Боже, разве я не добрый? Напиши «дырка», оно любит быть дыркой. Тебе нравится это, так? Дырка?

Но Роджерс не отвечает. Он уже отвернулся, чтобы смотреть на себя в зеркале. Он уже выглядит затраханным. Брок хватает его за подбородок и заставляет повернуть голову, раня ошейником, чтобы он смотрел на Джека. Стив ворчит. Джек хмыкает.
— Я прав, что тебе нравится «дырка», дырка?

Роджерс моргает.
— Да, — отвечает он тихо. — Да, сэр, да. Дырка.

— Хорошо. Тогда попроси об этом. Попроси этот пидорский кусок дерьма написать это на тебе.

Роджерс смотрит на Брока. Его губы подрагивают с минуту, пока он борется со словами, затем он просит:
— Пожалуйста. Пожалуйста, напиши, эм, пожалуйста, напиши на мне «дырка», папочка.

— Именно так, — хвалит Джек. — Давай. «Дырка». На той щеке, которую ты не порвал. — И он бросает Броку другой маркер, более тонкий, такой же черный.

Брок аккуратно пишет «Дырка» на правой щеке Роджерса и добавляет стрелку к его рту, заставив Джека рассмеяться.
— Это мило, педик. В самом деле мило.

Роджерс, тяжело дыша, рассматривает себя в зеркале.

— Да, — соглашается Брок. — И посмотри, как грязной твари это нравится. — Брок опускает руку и гладит твердый член Роджерса. Тот издает отчаянный звук и толкается в руку Брока, как будто от его прикосновения зависит его проклятая жизнь. Брок облизывает губы. Черт побери, этот кретин обожает эту ужасную херню. Черт побери.

Но до того, как Брок успевает насладиться беспомощной требовательностью Роджерса, Джек рявкает:
— Зараза! Прекрати это нахрен! — И Брок отдергивает руку, как будто обжегся. — Бля, — рычит Джек. — Я тебе говорил подрочить ему? Убери свои грязные похотливые грабли от его хера, больной ублюдок.

— Прости, — быстро произносит Брок. — Мне жаль, сэр.

— Ой ли, тварюга? Тебе правда жаль? Ты тут начал думать, что это какое-то развлечение двух папочек? Иди нахер. Ты по-прежнему всего лишь моя игрушка, ты здесь только для того, чтобы я мог поиграть с этим, не вставая. Кстати... Снимай нахрен свои штаны.

— Что? — Брок без рубашки, но на нем надеты джинсы. У него стоит в них, стоит с того момента, как Роджерс начал притворяться, что не плачет.

— Ты начал забывать, что это значит, пидор. Снимай свои гребаные тряпки. Ты не догоняешь, пока не раздеваешься, так, кусок дерьма? — Джек качает головой. Брок сглатывает и снимает джинсы с бельем. Джек улыбается и откидывается на спинку кресла. — Хорошо. Замечательно. Теперь напиши «спермоглот» у него на рту. Тебе, шлюха, ничего в этот раз говорить не надо. Я знаю, как сильно тебе это нужно.

Брок делает как велено. Он пишет «спермоглот» на губах Роджерса, «спермо» на верхней, обходя буквами нежный лук купидона, и «глот» на пухлой нижней. После этого он выводит «шлюха» вдоль изгиба правой сиськи Роджерса.

Он любуется своим аккуратным женственным почерком и идиотки-соблазнительным телом Роджерса, когда Джек кидает ему нож и говорит:
— Да. Хорошо. Теперь займемся настоящей, мать ее, каллиграфией.
Нож падает на пол, к босым стопам Брока, и он чувствует себя так, словно из него разом выбили весь воздух. Он, трясясь, поднимает нож. Он смотрит на Роджерса, выпрямляясь, и тот смотрит в ответ, растерянно моргая влажными глазами. Его член по-прежнему уверенно стоит.

— Теперь, — чувственно тянет Джек, откровенно довольный собой. — Используй нож и напиши там «пидор». На второй сиське. Прямо сейчас. На конце О, не А. Не налажай, дебил. Будь внимательным.

— Черт, — стонет Роджерс и опускает голову так низко, как ему позволяет ошейник. Брок молча впитывает эту эмоцию, сжимая нож в трясущейся руке.

Когда Брок делает первый надрез, член Роджерса дергается дважды. Брок наклоняется ближе, опираясь левой рукой на крепкое плечо Роджерса. И тот прерывисто шепчет ему на ухо:
— Ох, бля, да, пожалуйста. Сделай это. Боже. Папочка, пожалуйста. Напиши это на мне. Напиши, кто я.

Брок чувствует, как его собственный член реагирует на это. И через комнату Джек говорит:
— Да. Эти чертовы сиськи теперь очень красивые. Я их буду вскрывать каждый день по новой, педик, чтобы на них остались шрамы. Прослежу, чтобы ты не забыл, кто ты.
Стив кряхтит. На нем обычно не остается шрамов, но, возможно, он уплыл достаточно далеко, чтобы завестись от этой угрозы.

Когда Брок заканчивает, сочащаяся из вырезанного слова кровь течет вниз по груди Роджерса вокруг израненного соска. Он по-прежнему сидит с опущенной головой, тяжело дыша. Это не только от боли. Он окончательно растворился в этом.

— Убери это со стула, — требует Джек. — Я хочу, чтобы оно стояло на коленях.

Брок открывает замок на шее Роджерса, затем садится на корточки, чтобы перерезать стяжки на его ногах. Отсоединив Роджерса от стула, Брок помогает ему встать с него, приняв на себя почти весь его вес, и опускает его на пол. Его запястья остаются связанными за спиной.

— Ага, — произносит Джек, сбивая пепел. — Так, теперь, дело вот в чем, мы проделали отличную работу. Пидор. Славно. Очень красиво, но я никогда не чистил этот нож, я бы не хотел, чтобы он заразился. Но у нас нет дезинфицирующего средства, так?

— Так, — подтверждает Брок, зная, что это не настоящий вопрос.

— А в этом случае, похоже, единственное, что можно сделать, чтобы это почистить, это помочиться на него. Давай, свинья. Поссы на это, давай.

Роджерс с опущенной головой стонет и бормочет:
— Черт, черт, — и его плечи снова трясутся.

— Ладно. — Брок берет свой член в руку.

— Хотя, — голос Джека заставляет Брока остановиться. — Полагаю, я сам могу поссать на это. Я тут подумал. Другой план. Что скажешь?

— Я не... — мямлит Брок. — Думаю, если ты хочешь...

— Заткнись, чучело, — перебивает его Джек. — Я не тебя спрашивал. Я спрашивал торчащие сиськи на полу.

Роджерс поднимает голову. Он снова смотрит на себя в зеркало, потом на Джека. У него уходит почти минута.
— Да, — говорит он. — Да, папочка, пожалуйста, помочись на меня. Пожалуйста, напиши на мне «говнюк», папочка, и поссы на меня.

— Смолкни, тупой осел, не нужно просить об этом. Ты должен выбрать, кто будет на тебя ссать. Твой папочка или папочка твоего папочки? Кого ты хочешь, мерзость?

Роджерс сглатывает, но не тратит даже мгновения на принятие решения.
— Папочка, — тихо произносит он, переводя взгляд с Джека на Брока, его глаза полны мягкой нужды. — Я хочу, чтобы папочка помочился на меня.

— Я так и думал, жадный гадёныш, — Джек поднимается на ноги. — Ты хочешь обоих, не так ли, соска? — Он расстегивает молнию, подходя к ним, и улыбается как хищный зверь.

Брок следует за Джеком. Джек первым достает член, и струя его мочи бьет в грудь Роджерса. Тот трясется и стонет громче, чем раньше, однако, когда струя его касается, он словно обмякает. Брок направляет свой член, чтобы полить мочой вырезанное на груди Роджерса «пидор», терзая вскрытую плоть и отправляя в воздух бледно-розовые брызги.

— Не забудь про его глаза, бесполезный выродок, — говорит Джек, лениво направляя свой поток на лицо Роджерса. После этого Брок видит блеснувшие на мгновение глаза Роджерса, опустившего веки. Эх, ублюдок наконец-то отрубился — уплыл в свой маленький спокойный мирок. Но это не по правилам. И, конечно, Джек замечает это.

— Ну уж нет, сука, не вздумай. — Джек хватает Роджерса за волосы. Когда он протягивает руку, то проходит через дугу мочи Брока; тот вздрагивает из-за того, что на долю секунды он по-настоящему ссыт на широкое запястье Джека. Стиснув пальцы на затылке Роджерса, Джек трясет его, продолжая поливать мочой его лицо. Он дергает его резкими злобными рывками, рыча: — Не смей. Ты откроешь свои гребаные пидорские глаза, когда твой папочка на тебя ссыт, отвратительный мерзкий гомик. Открывай. Сейчас же. Иначе ты неделю не будешь пить ничего, кроме моей мочи.

Дрожа и беспомощно скуля, Роджерс открывает красные глаза, щурясь и моргая, когда Джек поливает их, воркуя:
— Вот так, вот так, шлюха, бери это глазами.
А потом — Брок почти не верит тому, что видит, — эти огромные сиськи с зажимами на сосках вздымаются, все тело Роджерса сотрясают волны, когда чертов недоумок... кончает, мать его, кончает, выплескиваясь на себя, а Джек вздыхает и направляет свою струю вниз по лицу Роджерса и прямо в его раскрытый рот...

— Черт побери, — выдыхает Джек, перестав ссать, когда плечи Роджерса перестают вздыматься. Брок пользуется подсказкой и тоже останавливается. — Ради всего святого. Ты самый жалкий кусок протухшего дерьма. — Он качает головой, словно всерьез не может подобрать слова, затем делает вдох и говорит: — Просто охуеть можно.

Он отпускает промокшие волосы Роджерса, и тот, при всем его мышечном контроле, просто рушится, как будто ему подорвали фундамент, исписанным лбом в пропитанный мочой ковер — грохается так, что пол чуть сотрясается. Ковер испорчен. Броку нравился этот ковер. Он чертов зануда, когда дело касается интерьера. Он на мгновение задумывается, как сильно будет над ним издеваться Джек, если узнает, что он в такой момент думает о состоянии ковра. Это был хороший ковер.

Но его отвлекает то, что на ковре. Брок рассматривает сотрясающееся тело Роджерса, лежащее лицом вниз и задницей кверху, со связанными запястьями, потерянного и практически предлагающего себя. Невероятно заманчивый кусок дерьма. Правда, вонючий. Даже для Брока, побывавшего в раздевалках, банях, подсобках, сортирах, на бойнях и на общих могилах, покрытый потом, спермой, чернилами, кровью и двумя сортами мочи он воняет почти хуже всего. Но выглядит при этом очень хорошо. Брок облизывает губы, потом подталкивает Джека:
— Хочешь трахнуть его первым? — почти радостно спрашивает он. — Хочешь, чтобы я открыл его для тебя? — В этот момент Брок ничего так не хочет, как зарыться лицом в задницу Роджерса, пока тот не начнет вопить.

Но Джек кладет ладонь на щеку Брока, поворачивает его лицо к себе, наклоняется и целует, совсем легко, только для того, чтобы заставить его захотеть продолжения. Затем отстраняется и шлепает Брока по щеке.
— Нет, говнюк, — говорит он. — Теперь ты садись на стул. Время сменить роли.

Роджерс приподнимает голову над полом. У него побелевшее лицо.
— Ч-что? — спрашивает он.