Actions

Work Header

Последняя ампула

Chapter Text

Катились по стране могучие волны Гражданской войны. Сметали на своем пути города и селения, перехлестывались через Уральские горы, разливались по широким степям. Человеческие судьбы бурой пеной сбивались на гребнях, и пена эта вздымалась вверх и обрушивалась вниз, кружась в ревущих водоворотах жизни и смерти.
Но тот майский вечер в Петрограде был удивительно тих. Весна вздыхала первым теплом. Воздух пах не по-московски: морской солью и тиной. На вечернем влажном небе разгорались крупные, желтые, как масло, звезды.
Доктор Борменталь шел по Университетской набережной вдоль редких фонарей. Несмотря на не такой уж поздний час, прохожих было мало. Проехал мимо конный, копыта звучно процокали по булыжнику. Доктор ускорил шаг. Уличные ограбления были часты, а лишиться скромного имущества совсем не хотелось. Едва миновав поворот на Первую линию, он услышал позади голоса.
— Ну, что ж ты, Толя, такой дотошный! — Южный говорок катился, мягко перебирая слова. — Сказал же тебе товарищ ученый: из бычьей крови лекарство, выпьешь — и будешь, значит, здоров, как бык.
— Эт ясно, — ответили ему сипло. — Вот только как оно так получается?
— Как я пытался объяснить вам, — присоединился к разговору третий голос с правильным «столичным» выговором, — называть данный препарат лекарством не совсем правильно. Это, вероятно, несколько сложно для вашего понимания, ведь вы, простите, совершенно не имеете специальной подготовки. Но с помощью этого препарата мы сможем принципиально изменить структуру иммунного ответа. Это будет своего рода вакцина, но не от конкретной болезни. Как я уже говорил на лекции, если очень упростить, то ее можно назвать вакциной от смерти.
— Так что ж, помирать, значит, больше не будут? Ни старый, ни молодой? А как же ж тогда все жить-то будем?
— Я не социолог и не экономист. Уверен только, что это будет совершенно новый мир, который нам с вами сейчас сложно представить. — Хорошо поставленный голос на мгновение зазвучал, зазвенел даже восторженным энтузиазмом. Потом говорящий мягко добавил: — Впрочем, для этого предстоит проделать много работы.
Борменталь все-таки не выдержал и обернулся.
Двое — один в кепке и потрепанном пиджаке с заплатами на локтях, второй в матросской бескозырке и застегнутом на все пуговицы бушлате — широко шагали, склоняясь с двух сторон над своим щуплым спутником, который был ниже обоих по меньшей мере на полголовы. В руках он сжимал портфель, почти точно такой, как был у самого Борменталя.
Тут потрепанный пиджак подергал матроса за рукав:
— Ты, Толя, ученого не задерживай. Его, может, дома жена ждет. Спасибо вам, товарищ доктор, за науку.
— И вам спасибо, товарищи, что пришли.
Матрос и потрепанный пиджак развернулись и пошли по набережной обратно, к Дворцовому мосту.
— Данковский! — воскликнул Борменталь.
Человек с портфелем удивленно вскинул брови, а потом заулыбался, узнавая:
— Борменталь? Иван Борменталь!
Они зашагали друг к другу, встретились, пожали руки, даже обнялись. Не были они прежде близкими друзьями, скорее, приятельствовали еще в Университете, до того как Борменталь перевелся в Москву. Но нынешние времена перемалывали и перекручивали людей как огромная мясорубка, и обнаружить вдруг, что давний знакомец, который сидел когда-то рядом с тобою на студенческой скамье, жив, здравствует и, кажется, даже вполне благополучен, доставляло искреннюю радость.
Данковский, так же как и сам Борменталь, был не просто медиком, но ученым. Только ученым совсем иного склада. Почтительный к авторитетам, продвигающийся медленно и неуверенно, Борменталь спокойно признавал, что приблизиться к высотам ему доведется разве что после долгой и самоотверженной работы. Собственно, это спокойное, планомерное движение, осторожные шаги вперед с учетом побед и ошибок предшественников и составляло для него науку.
Данковский же был дерзок, нетерпелив. Порой неаккуратен и в исследованиях, и в толковании результатов. Но его напор и харизма приносили плоды: через семь лет после окончания университета он уже был руководителем некой научной группы, названной им «Танатикой» и занимающейся ни много ни мало — поиском бессмертия. Деятельность Данковского и его соратников вызывала шум, насмешки и раздражение научной общественности и ажиотаж у обывателей.
Борменталь побывал на одной из первых лекций «Танатики», тезисы показались ему слишком смелыми, предоставленные доказательства спорными или же вовсе никуда не годными. Либо Данковский позволял дурить себя шарлатанам, либо сам был уже не ученым, а фокусником. Борменталь тогда не высказал своего мнения вслух, ему не хотелось обвинять бывшего однокашника в обмане или мистификации.
Потом началась война, и Борменталь на несколько лет потерял Данковского из вида. И уже перед самой революцией докатились до Москвы из Столицы отзвуки скандала, связанного с закрытием «Танатики». Финал показался Борменталю закономерным.
И вот теперь Данковский, живой и невредимый и, кажется, даже вполне преуспевающий, стоял перед ним. Борменталь замялся, не зная, что сказать, Данковский тоже улыбнулся неловко:
— Вы нынче в Петрограде?
— Нет, в Москве по-прежнему. Приехал на день и собираюсь назад завтра рано утром. А вы? Читаете лекции?
— Да. Видите, университетские курсы возобновились в таком весьма своеобразном виде. Но я слишком многим обязан нынешним властям, чтобы отказать.
— Обязаны?
— Да, они вернули мне мою лабораторию. Конечно, не совсем в том виде, в каком она существовала до закрытия, но зато у меня полная свобода действий.
— Ах да, ваша... «Танатика»?
— Она теперь называется «Лаборатория иммунологии и танатологии при Первом народном университете». Но это неважно, тем более что исследования наши существенно продвинулись вперед.
— Да, я услышал краем уха, разговор ваших.. хм... студентов. Очень любопытно.
Тут Данковский оживился, ухватил Борменталя за рукав и заговорил горячо:
— Вы ведь уезжаете только завтра? Пойдемте ко мне, я вам все расскажу. Это совсем рядом, и до вокзала вам будет не так далеко.
Борменталю вдруг пришло в голову, что, должно быть, сам Данковский — это и есть вся лаборатория иммунологии и так далее, и что в истерзанном Петрограде не так уж много возможностей для общения с коллегами. Как бы ни приняли идеи Данковского новые власти, потрепанное научное сообщество Петрограда наверняка не забыло создателю «Танатики» прошлых прегрешений.
В гостинице Борменталя ждала пыльная комната с треснувшим вдоль оконным стеклом и кишащая клопами постель. Каменный сфинкс смотрел поверх голов сквозь густеющие сумерки на темную арку нового моста. «Если кто-то и знает правду о бессмертии, то это древнее чудовище, — подумал Борменталь, — но разговор обещает быть забавным».

Данковский жил на 11-й линии в одном из бывших доходных домов. Парадное накрыло их непроглядной тьмой и сыростью. Они поднялись по лестнице на третий этаж. Дверь открыла молодая женщина, держащая в руке маленькую масляную лампу. В мягком теплом свете, трепетавшем на ее обрамленном золотыми кудрями лице, она показалась Борменталю красивой, как ангел. Он все еще пребывал под впечатлением, когда Данковский представлял их друг другу:
— Это Ева, мой самый преданный друг и ангел-хранитель. Когда мы вернулись в Петроград полгода назад, я подхватил в поезде тиф и, верно, не пережил бы эту зиму, если бы не она. Да и прежде...
Ева, улыбаясь, протянула к нему руки, и он, замолчав на полуслове, привлек ее к себе и поцеловал в лоб. Борменталь невольно задумался о коннотациях слова «друг».

***
В окне кухни не хватало одного стекла, замененного теперь фанерой. Огонек масляной лампы все так же трепетал, отражаясь в целых стеклах сквозь тонкий тюль. Черно было за окном.
Ева поставила на стол тарелку с поджаренным хлебом.
— У нас ведь было что-то выпить? — спросил ее Данковский.
Все сейчас пили гораздо больше, чем прежде, и, голодные и измученные, пьянели легче. Водка спасала от голода, холода, неустроенности, страха. Так что они пили, и вести об общих знакомых, сейчас больше похожие на сводку с фронтов или бесконечный некролог, слетали с губ и слушались чуть отстраненно, сквозь мягкий хмельной шум, как будто морской залив подобрался к самым стенам дома.
Лицо Евы зарозовело. Она почти не участвовала в разговоре, сидела, чуть улыбаясь, подперев подбородок кулачком, и не сводила с Данковского глаз, лишь изредка взглядывая на гостя. Шелковая шаль соскальзывала с круглого плеча, и оно светилось белым, как мраморное.
— Чем же вы занимаетесь сейчас? — спросил Борменталь. — Что за вакцина от смерти? Выразительная метафора для ваших невежественных студентов?
— Нет-нет, совсем не так, — торопливо возразил Данковский. — Это в самом деле возможно. Впереди много работы, да. Но перспективы поразительные.
— Вот как?
— Вы мне не верите, конечно. Однако представьте: мне в руки попали образцы некоего вещества удивительных свойств. И на основе этого вещества, содержащего совершенно новые виды антител, я и разрабатываю свою вакцину.
Данковский, сверкая глазами, подался вперед, и Борменталь живо вспомнил, как еще в студенческие годы его упрямство и горячность в той же мере вызывали раздражение у одних, в какой привлекали других. Сам Борменталь чаще оказывался среди первых и сейчас готов был возмущенно фыркнуть.
— Образцы... — протянул он с тщательно отмеренной долей сарказма.
— Кровь животного. Быка, если быть точным.
Тут Борменталь не выдержал и издал выразительное «Кхм...». Данковский снова сел, обиженно уставился, и, верно, будь у него иные собеседники, кроме Евы и полуграмотных слушателей нового университета, Борменталь ничего бы не услышал. Но теперь Данковский только покачал головой:
— Если не знать всю историю целиком, то поверить и вправду трудно. Я ведь никому не рассказывал, что там произошло. Ни единой душе, ни слова, с тех пор как вернулся в Петроград прошлой осенью. Выслушайте меня, Иван Арнольдович.
И рассказ неожиданно увлек Борменталя, затянул в водоворот невозможного, немыслимого. Он увидел городок, пожираемый эпидемией на краю умирающей Империи. Древность затапливала его, накатываясь из великой Степи, а сияющая Башня грядущего грозила обрушиться на него с небес.
И были страх и предательство. Была ложь. Была болезнь. И было милосердие. Были мучительный поиск истины и бремя тяжкого выбора. Были вера и чудо — волшебная кровь из недр земли.
Данковский говорил долго, сбивчиво, порой замолкал, мучительно подбирая верные слова, и воспоминания тенями метались по стенам. Борменталь думал, что, верно, никому из слушателей его лекций не доводилось слышать у него такого голоса — то торопливого, горячечного, то тяжелого, полного боли и страха. И мерцали в свете лампы золотые омуты — глаза Евы.
— Генерал готов был все предать огню. Спалить вместе с болезнью все живое. Или оставить только Башню? Это остановило бы болезнь, надежно и верно, но не дало бы ни малейшей надежды тем, кого болезнь лишь едва коснулась. Те, кто избежал бы артиллеристского огня, обречены были сгореть в огне лихорадки.
— Значит, когда Башня рухнула, вы получили доступ к источнику некоего полезного ископаемого, из которого изготовили лекарство от этой... Песчаной чумы. Что же это было? Нечто вроде нефти?
— Это кровь, как я уже сказал. Кровь с особыми свойствами.
Раздражение Борменталя сменилось сочувствием и сожалением. Слишком это похоже на парафренический бред. Конечно, эпидемия была: тиф, испанка, холера бродили по терзаемой войной стране. Но Хрустальная Башня, и степные духи, и волшебная кровь — все это порождения горячки, плод воспаленного ума, не выдержавшего физического и нервного напряжения. Не было никакого чудесного спасения — некоторые эпидемии гаснут сами с наступлением холодов. И артиллерию туда, конечно, никто не направлял; должно быть, это были дезертиры с восточного фронта. Генерал Пепел? Кто это? Какой-нибудь бандит вроде Петлюры?
— Вы мне все же не верите. — Данковский улыбнулся, и улыбка его была больная, как будто все то страшное, трудное, о чем он рассказывал, снова терзало его. — Спросите у Евы. Она была там все время эпидемии. И почти все из того, о чем я говорил, видела собственными глазами.
Золотая голова Евы тут же склонилась в согласном кивке.
— Так все и было, Иван Арнольдович, — негромко сказала она, крепко сжимая руку Данковского. Ее лицо было опалено любовью, так же как его — безумием. Какой бы ни была правда, Ева не стала бы возражать ему.
— Жаль, Иван Арнольдович, что вы уезжаете так рано, — произнес Данковский. — Я показал бы вам лабораторию. Мне не хватает общения с коллегами. Отсутствие научных журналов совершенно угнетающе! А почта работает так отвратительно, что и от зарубежных, считай, никакого толку. Настоящая катастрофа.
Борменталь неопределенно покачал головой. Недостаток научной печати определенно не был самой страшной катастрофой последних лет.
— Вы, наверное, устали, Иван Арнольдович, — Ева поднялась. Возможно, она чутко уловила едва лишь зародившееся напряжение. А может быть, просто сама устала. Стянула узлом шаль на груди, чтобы не соскальзывала с плеч, принялась убирать со стола. — Я постелю вам в той комнате.

Несмотря на легкий хмель, навалившийся теплым, мягким одеялом, Борменталь долго не мог заснуть. Выкатилась щербатая луна и уставилась в окно сквозь тонкие занавески. Борменталь лежал и спрашивал сам себя, почему такие чудесные, прекрасные женщины, как Ева, часто выбирают сумасбродов, опасных и, казалось бы, малопривлекательных.
На волне революции поднялось столько безумцев — инженеров, политиков, ученых. Утопические прожекты росли, как грибы после дождя, несмотря на царящую в стране нищету и разруху. Новое правительство было, в сущности, вопиюще невежественным и велось на горящие глаза и вдохновенные речи гораздо чаще, чем на серьезные научные доводы.
Он предвкушал, как расскажет профессору Преображенскому о сумасшедшей идее Данковского. Священный бык, волшебная кровь. Что там у него на самом деле в пробирках? Смешно. Наконец как сладким липким молоком склеило ему ресницы, и воображаемый разговор превратился в сон, в котором его патрон и учитель профессор Преображенский сидел с бычьей головой, но в пенсне.