Actions

Work Header

Все, что он захочет

Chapter Text

Часть 3:  “Все, что он захочет”

  

Монте-Карло. 1963 год

Парусиновые маркизы в веселую бело-зеленую полоску хлопали на ветерке. Кругом были цветы - бугенвиллеи, гортензии, камелии, клематисы, шпалерные розы. Они обвивали мраморные перила, колонны и потолочные балки, обступали открытую террасу ресторана и тянули ветви между балясинами, роняя на столики, покрытые белоснежными скатертями, огненно-красные, пурпурные, розовые лепестки - как капли крови. Благоухание было нестерпимым, почти доводящим до мигрени. Лопасти вентиляторов с трудом двигались в вязком, знойном воздухе. Несмотря на это, Эрику было хорошо. Он курил, щурился на солнце и слушал, как Рудик рассказывает о своих первых шагах на балетмейстерском поприще.

 

[Ресторан]

 Год назад, чтобы удержать звезду в труппе, Ковент Гарден обязался включить в репертуарный план один балет, который выберет Рудик. Решительно любой. И Рудик, как и следовало ожидать, разгулялся вовсю и выбрал “Баядерку” - блокбастер, устрашающий своим размахом, количеством занятых артистов, пышностью и дороговизной, просто какую-то чертову балетную “Клеопатру”. Ставить этот шедевр было некому, Аштон умыл руки, но Рудика это не остановило, и он взялся за постановку сам. В двадцать пять лет уже балетмейстер. Впрочем, получалось у него не очень, судя по тому, что поставленное им никто не мог танцевать, кроме него самого и Марго Фонтейн. Однако Рудик не считал, что дело в нем. Нет, в его глазах виновата была труппа - ленивые, тупые, бессмысленные скоты.

- На каждой репетиции они ноют, отлынивают как могут, их послушать, так все травмированы и уже готовы получать пенсию по инвалидности. Мы работали две недели, но так и не продвинулись дальше сцены в храме, а это самое начало!

- Может быть, стоит немного упростить хореографию? - предложил Эрик.

- Нет! Будем танцевать, как в Кировском. Там отчего-то все справлялись! А тут, когда мы еще даже не приступили, эти ленивые твари орали, что я ставлю балет для одного себя, а они будут на подтанцовке. Пожалуйста! Я дал каждому шанс проявить себя. Каждому! Вплоть до девчушки, несущий опахало в заднем ряду. Но у них что-то изменилось настроение, теперь они не хотят танцевать, а хотят быть просто мебелью!

- Ну, если ты уверен, что не ставишь перед ними непосильные задачи, то придется тебе запастись терпением и все им объяснять, шаг за шагом. Начинать с простого и постепенно усложнять, когда они будут готовы.

- Ох, Эрик, если бы ты только был со мной и мог помочь мне с этим! Ты всегда охренительно объясняешь. У меня в Ленинграде был педагог, у которого даже сосновое полено затанцевало бы, и вот ты, и все, больше таких нет. У тебя все так понятно, так разумно, что даже конченный имбецил сразу усвоит, даже твой Хольгер Как-Его-Там. Я, кстати, встречал Хольгера в Чикаго, я танцевал “Гамлета”, и он там тоже был. Какой же он тупой! Обычно на репетициях ведь как? В основном все пробуют, у кого-то получается, у кого-то нет, но в Чикаго, блядь, мы в основном стояли и ждали, когда до Хольгера дойдет, чего от него вообще хотят! Мать твою, как же я мечтал его пнуть!

- Спасибо, что удержался, детка.

- Ну да, я вспомнил, что он вроде как тоже твой ученик, и решил сначала поговорить с тобой. Эрик, сделай с парнем что-нибудь! Давай ему какие-нибудь задачки на сообразительность, что ли. Нельзя быть таким тупым, ну правда!

Рудик никак не мог смириться с тем, что у Эрика есть и другие ученики, кроме него. По его мнению, Эрик должен был бросить всех и посвятить себя шлифовке его, Рудика, гения. Доходило до того, что Эрик старался скрывать учеников от него, потому что иначе начиналось: один - “жалкое зрелище”, второй - “кусок слизи”, у третьего руки длиннее, чем ноги… На Хольгера Кристенсена - задумчивого, старательного Хольгера Кристенсена, который все делал очень тщательно и не бросался очертя голову, как некоторые (не будем показывать пальцем), выполнять, не дослушав до конца задачу, а сначала пытался все досконально понять, - был навешен ярлык тупицы.

Но Эрик не стал заступаться за Хольгера. Во-первых, бесполезно, во-вторых, ему было лень на такой жаре. К тому же, он был благодушно настроен. Пожалуй, даже счастлив. У них с Рудиком только вчера начался отпуск, они еще не успели разругаться вдрызг, до сих пор держалась эйфория долгожданной встречи после многомесячной разлуки, когда они танцевали на разных сценах, на разных концах света. Они решили, что весь отпуск проведут только вдвоем, и пока держались принятого решения: как приехали, немедленно заперлись на вилле Рудика и даже в море до сих пор не купались. Но на второй день все-таки решили съездить в город, и вот, обедают в ресторане, Рудик вещает о своих творческих планах, все очень мило.

Только одно обстоятельство омрачало счастье Эрика. Вчера он этого не заметил, потому что приехал только вечером, в темноте, но сегодня утром, в ярком свете солнца углядел на шее Рудика застарелый, но смачный засос. Он располагался сзади, на загривке, и Рудик, скорее всего, не подозревал о его существовании, поэтому и демонстрировал его с такой беспечностью (Эрику не хотелось думать, что Рудику просто плевать, и засос спереди он тоже не стал бы скрывать). Это было неприятное открытие, но еще неприятнее было то, что Эрик до сих пор не мог выработать никакой линии поведения в связи с этим. Да и выбрать момент для такого разговора было совсем непросто. Сначала он действительно не заметил. А сейчас… Еще немного, и улика устареет, будет странно заводить о ней речь спустя время. И потом, что он, собственно, мог? Громко оповестить Рудика о своем открытии, закатить сцену ревности, хлопнуть дверью, уехать… Это уже было много раз и всегда заканчивалось одинаково: Эрик прощал свое чудовище. Уж если уходить, то уходить навсегда, но на это у него не было сил, особенно сейчас. Они ведь только-только встретились, Рудик был так искренне рад, так активно (и местами двусмысленно) строил планы на ближайший месяц их совместного времяпрепровождения.

Эрик вздохнул. Мысли о том, что нужно все это закончить, приходили с завидной регулярностью. Но, когда дело казалось Рудика, сила воли внезапно куда-то испарялась. Эрик корчился от душевной боли, страдал от вынужденного многомесячного одиночества, корил себя за малодушие, недостойное взрослого человека. Но не мог, просто не мог даже вообразить себе жизнь без сумасшедшего, неотразимого, утомительного, волшебного, бесящего и восхитительного Рудика. Вот сейчас он сидел напротив, в рубашке с распахнутым воротом, злющий от воспоминаний о лондонской труппе, недостойной его “Баядерки”, сверкающий глазами, пламенеющий и рассыпающий вокруг искры, и у Эрика болело сердце  от страсти к нему.

 

[Рудольф]

 Какая-то часть его уже хотела смириться. Ну да, это естественно, что его молодой любовник не в состоянии воздерживаться неделями. Пусть заводит себе одноразовых дружков, черт с ним, это ведь происходит в отсутствие Эрика, и ему ничего не стоит закрывать глаза. Но одна только мысль об этом вызывала раздражение и отвращение - к себе, что готов мириться и терпеть. Он-то сам верен Рудику, господи боже мой, как честный и добропорядочный муж.

Нет, мириться нельзя, это будет подтачивать и подтачивать его самоуважение, и в конце концов Рудик тоже перестанет уважать его и считаться с ним. Нужно было как-то вернуть то время, когда Рудик был отчаянно влюблен, зависим от малейшей перемены настроения Эрика, трепетал перед ним. Нужно было снова стать героем в его глазах. И тогда можно будет снова требовать от него чего угодно, в том числе верности.

- Но ужаснее всего наши премьеры, - продолжал тем временем Рудик. - Балеринами я вполне доволен, но мужчины - это мрак и ужас. Просто не знаю, что делать. Не могу же я все танцевать один, нам нужно хотя бы два Солора. Но где мне взять еще одного, когда ни Гейбл, ни Маклири не могут сделать серию assemble en tournant. Там есть такая простенькая диагональ… - Рудик пальцами показал на скатерти рисунок движений. - И они не в состоянии станцевать даже это! Двойные жете entrelacé я им даже не показывал… Я уверен, что ты бы смог легко.

  [Grand assemblé en tournant: https://www.youtube.com/watch?v=HNMy7HFv198

Double jeté entrelacé:   https://www.youtube.com/watch?v=fofSyXRKuR8 ]

 - Может, и смог бы, - скептически отозвался Эрик. - Никогда не пробовал. Я, знаешь ли, не цирковой акробат.

- Да при чем тут, блядь, цирковые акробаты? Слушай, Эрик, мне до смерти нужен еще один премьер. Ты случайно не хочешь станцевать мою “Баядерку”, м-м-м?

- Что? - Эрик рассмеялся. - Спасибо за доверие, детка, но, пожалуй, нет.

- Ты будешь в первом составе, - поклялся Руди. - Любые условия! Все, что захочешь! Если ты до сих пор был обижен на Ковент Гарден и ждал, когда они сами к тебе приползут, то момент настал, Ковент Гарден приполз к тебе в моем лице! - Рудик вдруг распростерся на полу под изумленными взглядами немногочисленных посетителей ресторана и официантов.

- Рудик, прекрати, встань, пожалуйста, - попросил Эрик, но больше для проформы, заранее зная, что не подействует.

- Если ты хочешь кого-то из руководства, могу пригнать к тебе, кого скажешь. Но Мадам больше нет, остался только Аштон.

Эрик кивнул. Он это знал - как и то, что за спиной Аштона всем управлял фактически один Рудик, потому что милый интеллигентный Фредди при нем рот открыть боялся. Что происходило в Ковент Гарден с окончательным воцарением там Рудика, вошло навеки в балетный фольклор. Как Рудик рвал костюмы на генеральном прогоне “Маргариты и Армана”. Как грозил хлыстом дирижеру Джону Ланчбери, а в другой раз кинул в него туфлей. Как поставил фингал под глазом ведущему режиссеру за то, что тот слишком настойчиво звал его на сцену, тогда как Рудик сам лучше всяких режиссеров знал, когда ему выходить, и нечего долдонить по громкой связи: “Мистер Рудольф Нуреев, пожалуйста, на сцену”, и уж тем более нечего ломиться в уборную с теми же призывами. На этом богатейшем фоне совершенно терялись заурядные истории о том, как Рудик опять кого-то обложил непотребными словами, швырнул в кого-то бокалом вина, не пустил в гримерку титулованную особу, потребовал себе другой костюм за пять минут до поднятия занавеса или отказался выйти к фотографу, который имел несчастье не угодить ему с фотографиями ранее.

- Дело не в том, что я хочу кому-то отомстить, - терпеливо объяснил Эрик. - Просто “Баядерка” - это не совсем мое. Не мой стиль. Не моя школа.

- Но ты ведь даже не видел ее никогда, - Рудик все-таки соизволил сесть на место.

- Ты ее замечательно описал. Это что-то очень пышное и бравурное, вроде твоего любимого “Корсара”. Я такое не танцую.

- Чушь собачья! Надо пробовать все. Вот кто мог подумать про меня, что я когда-нибудь буду танцевать Бурнонвиля?

- Это другое. В небольших дозах Бурнонвиль тебе полезен, и время от времени тебе стоит танцевать в концертах какой-нибудь “Фестиваль цветов”. Но вряд ли кто-нибудь всерьез считает, что Бурнонвиль - это твой репертуар.

- Ах, не мой?!

- Детка, невозможно все танцевать одинаково хорошо. Мне самому потребовалось почти десять лет экспериментов и проб в АБТ, чтобы понять, что я должен танцевать именно так, как меня учили с детства. Все прочее - как зарядка для мозгов, но каждый из нас должен держаться того, что умеет делать лучше всего.

В этот момент им принесли еду, и голодный Рудик отвлекся на свое филе-миньон, которое он заказал, проигнорировав те позиции меню, которые составляли честь и славу ресторана: всевозможную рыбу и моллюсков. Официант, принимая заказ, даже пробовал его отговорить, но Рудик наградил его таким взглядом, что Эрик всерьез испугался: сейчас гарсон разделит судьбу режиссера из Ковент Гарден. Но, к счастью, у того хватило чутья не настаивать, и только поэтому обошлось.

Эрик ковырял улиток под соусом “Робер” и размышлял о том, не кажется ли он Рудику слишком скучным, слишком большим конформистом? Может, в этом и кроется причина измен? Надо быть смелее. Это не значит, конечно, что Эрик должен танцевать “Баядерку”, на сцене он будет делать то, что считает нужным, а не заботиться о том, чтобы произвести впечатление на Рудика, но как-то нужно показать ему свою готовность дерзать.

Мимо открытой террасы прокатил юноша на велосипеде. Он приподнялся на педалях, и эта поза демонстрировала его задницу, обтянутую тесными джинсами, в весьма выгодном свете. Рудик проводил его рассеянным взглядом, на секунду перестав жевать. Эрик с досады чуть не раздавил между пальцами неправдоподобно тонкую ножку бокала. Даже в его присутствии этот потаскун глазел по сторонам. Можно, конечно, утешать себя тем, что этот взгляд ничего не значит, Эрик ведь и сам смотрел… От таких оправданий сделалось тошно. Кого он оправдывает, Рудика или себя? Кажется, все-таки Рудика. А ведь раньше все было наоборот, это Рудик подстраивался к Эрику.

Но, как бы то ни было, велосипедист навел Эрика на мысль.

- Ладно, детка, - сказал он легкомысленным тоном, - хватит о работе, мы же в отпуске. У меня, кстати, давно уже есть к тебе одно предложение - сугубо личного характера.

- М-м-м? - Рудик перевел чуть затуманившийся взгляд с удаляющегося велосипедиста обратно на Эрика. - Что такое?

Эрик покосился по сторонам и накрыл его ладонь, лежащую на столешнице, своей.

- Не кажется ли тебе, - начал он вкрадчиво, - что мы уже достаточно долго вместе, наши чувства выдержали все мыслимые проверки, и, следовательно, мы можем безбоязненно позволять себе небольшие… эксперименты? Ты никогда не думал, скажем, попробовать втроем?

Руди сначала удивленно распахнул глаза, потом прыснул.

- Что это на тебя нашло?

- Просто пришла фантазия, - Эрик отстранился и вставил в рот сигарету. Рука слегка дрожала.

- Эрик,  - Руди все еще посмеивался, - ты сперва научись обо мне одном заботиться как следует! Ну, ты понял, так, как я забочусь о тебе. Я, между прочим, тоже хочу иногда полежать в позе морской звезды, и чтобы небо в алмазах. Или падать замертво, так, что нет сил пошевелиться и обтереться. А у тебя чуть что, так сразу “ах, я устал, давай просто полежим”! Куда тебе еще второго в постели, когда тебя на одного не хватает?

Эрик невольно сдвинул брови. Теперь для него стало делом чести доказать, что он лучший любовник из всех, на кого может рассчитывать ненасытное чудовище.

- Я об этом, между прочим, и думаю, - сказал он, не показывая, что задет. Он еще заставит паршивца пожалеть об этих словах, но потом. - Когда я устану и захочу полежать, ты будешь занят делом. А я, глядя на вас, может быть, почувствую новый прилив вдохновения.

- Так ты хочешь посмотреть, как я трахаюсь с кем-то? Давно меня не ревновал и чувствуешь, что чего-то не хватает в жизни? - Руди оказался проницательнее, чем предполагал Эрик. - Если хочешь живительного скандала, можно придумать повод и попроще.

- Я как раз надеялся на то, что мы не станем ревновать друг друга. Это ведь просто ни к чему не обязывающее приключение с человеком, которого мы никогда больше не увидим. Но если ты недостаточно уверен во мне… или в себе, то лучше оставим этот разговор. Считай, что я ничего тебе не предлагал. Давай поедем домой, и ты ляжешь в позу морской звезды, - добавил Эрик слегка скучливо, будто имел в виду: “Если это предел твоих желаний, и ни на что больше у тебя не хватает воображения…”

- Если ты правда хочешь попробовать, - сказал Руди после короткой паузы, опустив длинные ресницы и созерцая свою тарелку, - я… Я-то не против. Но боюсь, что как раз тебе это не понравится, любовь моя.

- Если мне не понравится, значит, мы больше не будем пробовать, - спокойно ответил Эрик, вставляя в рот еще одну сигарету.

Он не ожидал, что Рудика придется уговаривать. Скорее можно было предположить, что тот с восторгом согласится. Это было бы, в каком-то смысле, гораздо обиднее, чем его нынешний скепсис.

Затею чуть не погубило то, что у них с Рудиком были совершенно разные вкусы. Они обошли, кажется, все бары в Монте-Карло, начали с имеющих скверную репутацию (Эрик не стал спрашивать, как Рудик с такой безошибочной уверенностью заходит в неприметные подворотни и спускается в лишенные вывесок и всяких опознавательных знаков подвальчики), потом от безысходности прошлись по обычным, и везде повторялось одно и то же. Рудик выбирал простоватых парнишек типажа “кровь с молоком”, симпатичных, но лишенных изюминки. Все эти кандидаты от Руди как правило были белокуры и голубоглазы (Эрик так и не смог решить, льстит ли это ему из раздражает). Тогда как Эрик предлагал к рассмотрению поджарых, жилистых и смугловатых как испанские матадоры брюнетов с пикантной и экзотической внешностью, которых Рудик тут же объявлял страхолюдными.

Прийти к компромиссу при столь несовместимых подходах казалось невозможным. Уже смирившись, они сидели на открытой террасе очередного (приличного) бара и, собираясь отбыть восвояси на виллу, пили на посошок: Руди - негрони, а Эрик - виски. Монте-Карло был единственным местом в мире, не считая Копенгагена, где Рудик мог вот так спокойно сидеть у всех на виду и почти не привлекать любопытных взглядов. В Копенгагене всем было все равно, а в Монте-Карло просто было слишком много миллионеров и знаменитостей, чтобы его особа могла вызвать избыточный ажиотаж.

Ни один, ни второй не были особенно разочарованы неудачей, скорее, это казалось им забавным знаком свыше: похоже, они обречены трахать друг друга, какая ужасная судьба!

- Я еще в Ленинграде чувствовал, - объявил Рудик, игриво позвякивая кубиками льда на дне стакана, - что однажды заполучу тебя. Не знаю, как, но заполучу. Моего принца из контрабандного, дефицитного Dance Magazine. И вот моя мечта сбылась. А ты ждал меня?

  [Dance Magazine - уважаемый англоязычный журнал о балете. По-прежнему издается и в наши дни. ]

 

- Рудик, ты уже нализался, - закатил глаза Эрик. Обсуждать такие высокие материи посреди шумного и многолюдного бара совершенно не тянуло. - Поехали домой.

- И я лягу морской звездой, и?..

- Можешь говорить потише?

- Не могу, я слишком взволнован… О, смотри! - Рудик вдруг перегнулся через перила, глядя в сторону мигающих разноцветными огоньками игровых автоматов на другой стороне улицы. К одному из этих автоматов подошел юноша, представлявший собой редкую компромиссную форму: брюнет, но довольно светлокожий (насколько можно было различить в темноте), с лицом ясным, вульгарно-смазливым и не обезображенным излишним интеллектом, но в то же время чувствовалась в нем перчинка (или так казалось Эрику после неизвестно какого по счету стакана виски). На нем были расклешенные джинсы и гавайская рубашка. Волосы длинные, почти до плеч.

- Неплох, - одобрил Эрик. - Но голову даю на отсечение, он не спит с мужчинами.

- Сегодня ночью начнет.

- Рудик, не лезь к нему. Он не из таких. По нему же видно.

- Но нам надо! - закусил удила Руди. - Вот увидишь, я все устрою. Спорим? Если я выиграю, ты будешь учить со мной “Сильфиду”, идет?

- Да я и так готов учить с тобой что угодно, - Эрик удивился такой странной ставке. Где Рудик, интересно, собирался танцевать “Сильфиду”, кто его позовет? Ну да ладно, это его дело. - Не трогай парня.

- Можешь сидеть тут, если боишься. Дай мне сигареты. - Решительно отставив стакан и забрав у Эрика пачку и зажигалку, Руди вышел из бара, почти не вихляя, перешел улицу и направился к игровым автоматам. Эрик скептически хмурился, залпом допил свой виски и, заодно, остатки Рудикова негрони. Заранее положил купюру под пепельницу. Если парень начнет орать или драться, придется бежать на выручку, и как бы им с Рудиком не загреметь в участок за непристойное поведение. Там их ждет очень романтическая ночь.

Со своего места он видел, как Руди подошел к парню, что-то сказал и протянул ему открытую пачку. Поколебавшись, тот все-таки вытянул сигарету, и Руди поднес зажигалку. Эрик взглянул на часы и засек время, сам не зная, зачем.

Было очень странно, парадоксально и неправильно сидеть и смотреть, как его Рудик клеит другого. И нельзя даже ревновать и обижаться, ведь он сам предложил эту игру. И намерен ее выиграть, чего бы это ни стоило.

Вдруг Рудик и юноша вместе отошли от автомата и направились к бару.  Юноша на полпути заколебался и замер посреди проезжей части, подумывая смыться, но Рудик, не оглядываясь, щелкнул пальцами в воздухе, и юноша догнал его и снова пошёл с ним в ногу, недоверчиво мотая лохматой башкой, как будто сам не понимал, как позволил увлечь себя в это.

Эрик в изумлении привстал со стула. Еще раз посмотрел на часы. Прошло две минуты и семнадцать секунд. За две минуты и семнадцать секунд Рудик склеил гетеросексуального парня? Нет, не может быть. Наверное, наплел ему что-нибудь, про ожидающую за углом скучающую Джину Лоллобриджиду. И парень даже не знает, во что ввязывается.

Тем временем добыча была отконвоирована к его столику и замерла, глупо улыбаясь до ушей.

- Кори, это Эрик, - сказал Рудик. Эрик поморщился: можно было обойтись без их настоящих имен. Зря он не предупредил Руди заранее, но тот мог бы вообще-то и сам догадаться. Хорошо, что Кори, судя по его виду, из знаменитостей знал только Леннона, Маккартни, пяток других лохматых ушлепков с гитарами и еще некоторое количество сисястых актрис. - Эрик, это Кори из Бостона, очень хочет поехать с нами. Ну как он тебе, нравится вблизи?

- Эй, - вскинулся Кори, - я вообще-то согласился только выпить с вами. Ни на что другое я не подписывался.

- Ладно тебе, кого ты пытаешься обмануть? - Рудик положил руку ему на плечо и слегка сжал. - Все мы знаем, чего хотим. Можно, конечно, делать вид, но это скучно. - И он потащил растерянного Кори за собой, предоставив Эрику следовать за ними или оставаться.

Эрик, разумеется, пошел следом, ведь это был его праздник. Довольно быстро он заметил, что Кори выглядит скорее ошеломленным напором Рудика и загипнотизированным, как змея заклинателем, нежели соблазненным. И, наверное, этой ошеломленности как раз хватит на то, чтобы лечь с ними в постель, но на то, чтобы получить настоящее удовольствие и не жалеть потом о случившемся, - уже едва ли. Он почувствовал вину перед юношей, который оказался заложником их с Рудиком игр. Может быть, для него это “приключение” станет травмой на всю жизнь, превратит его в маньяка-убийцу, психопата, импотента или алкоголика. Каким нечутким, равнодушным к потребностям других и, прямо скажем, жестоким может быть Рудик, Эрик, увы, знал на личном опыте. Надо было позаботиться о том, чтобы у Кори остались приятные воспоминания.

И, когда они забирались в Рудиков мерседес, Эрик попросил Рудика сесть за руль, а сам устроился с Кори на заднем сидении.

- До чего я докатился, блядь, - буркнул Рудик, однако послушно сел на водительское место и повернул ключ в замке зажигания. - Снимаю для тебя мальчиков, а потом еще работаю у вас двоих персональным шофером. Что дальше? Буду вам носки стирать и завтрак в постель готовить, пока вы развлекаетесь?

- Я не собираюсь… - начал Кори.

- Ага, я это уже слышал, - огрызнулся Рудик. - Ты не такой и едешь в мой загородный дом просто выпить, потому что нигде поближе выпить не наливают.

- Не волнуйся, Кори, - вмешался Эрик. - Тебя никто не заставляет делать что-то против воли. Если ты правда не захочешь ничего, кроме выпивки, значит, так тому и быть. Все в твоих руках.

Но Кори, кажется, не очень-то поверил ему, уже вовсю жалел, что согласился ехать неизвестно куда с двумя психованными незнакомцами, и затравленно жался в угол салона. Эрик не стал сокращать дистанцию между ними и, чтобы разрядить обстановку, стал расспрашивать Кори о том, как тот оказался в Монте-Карло. Оказалось, что Кори работал помощником стюарда на яхте у каких-то богатеев, путешествовавших по Средиземноморью. Сейчас богатеи в казино, а у Кори свободный вечер.

Дорога на виллу петляла круто в гору, Рудик вовсе не старался аккуратно вписываться в повороты, и, пока Кори, понемногу расслабляясь, рассказывал о себе, происходило неизбежное: их с Эриком мотало по сидению и швыряло друг на друга, расстояние между ними неуклонно сокращалось, и наконец Эрик закинул руку на кожаную спинку сиденья, как бы для того, чтобы держаться, но при очередном повороте она будто сама собой соскользнула на плечи Кори.

Парень вздрогнул всем телом как от удара хлыстом, но почему-то отодвигаться не стал, робко привалившись к боку Эрика. Эрик видел, как Руди следит за ними в зеркале заднего вида. “Смотри вперед, дурачина, - хотелось крикнуть ему. - Горная дорога!” Но он отогнал от себя мысли об опасности и потрогал длинные волосы Кори, мягко заправив их за ухо.

- Тебе неприятно? - спросил Эрик.

Рудик прошипел неразборчивое ругательство и нервно забарабанил пальцами по рулю.

- Нет… - пробормотал Кори и покраснел. - То есть, не знаю… Наверное, раз я уже согласился, глупо будет отказываться, да?

- Ничего не глупо, - Эрик накручивал на палец длинную мягкую прядь. - Глупо будет себя заставлять.

- Но мне, наверное, надо попробовать… Если не попробовать, как узнать, мое это или не мое. - Кажется, Кори вслух уговаривал самого себя.

- В следующий раз попробуй сунуть пальцы в розетку, долбоеб, - посоветовал Рудик. - Вдруг это твое?

- Мы не будем обращать внимания на идиотские подначки, правда? - прошептал Эрик в самое ухо Кори - не столько для того, чтобы Рудик не услышал, сколько чтобы коснуться губами мягкой мочки.

Мальчик был ничего, но не особенно возбуждал. Если бы Рудик не был с ними третьим, Эрик, наверное, не смог бы себя заставить обхаживать его как капризную, но нужную для ближайшей постановки партнершу-балерину, но надо - значит, надо. И он на пробу привлек Кори к себе уже более энергично и открыто. Мальчик снова удивил - вместо того, чтобы высвободиться и с жалкими извинениями уползти обратно в самый дальний угол сиденья, он рвано вздохнул и неумело обхватил Эрика обеими руками. “Поцеловать его сейчас или после?” - задумался Эрик, но так ничего и не успел решить, потому что мерседес остановился перед воротами.

- Откроешь? - ядовито осведомился Рудик. - Или это опять моя работа?

- Ру… Тебе ближе идти, - миролюбиво отозвался Эрик, машинально перебирая волосы все еще бестолково жмущегося к нему Кори.

Разразившись новыми ругательствами, Рудик вышел и загремел створками ворот. Эрик и Кори воспользовались его отсутствием и наконец поцеловались - впрочем, довольно целомудренно.

- Это твой… э-э-э…? - Кори не мог заставить себя произнести слово “любовник”. - Кажется, он мне не рад.

- Он тебя первый заметил, - напомнил Эрик. - Так что очень даже рад… был. Но сейчас мы о нем немного забыли. Это не то чтобы хорошо. Так вообще-то не делается. Может, попробуем быть с ним подобрее? Неужели он тебе совсем не нравится? Он такой красивый…

- Да, но… - Кори засмущался, но все-таки продолжил свою мысль. - Ты тоже очень красивый. Необычный... Ты ведь не француз? Откуда ты?

Эрик не успел придумать что ответить, дабы не выкладывать слишком много биографических деталей, потому что вернулся Рудик.

- Сосетесь тут? - гаркнул он, прожигая Эрика взглядом и демонстративно игнорируя Кори.

- Не бухти. Подгони уже машину к дому, пожалуйста. И ты наверстаешь все упущенное, мы обещаем. Правда, Кори?

Эрик видел, что состояние Рудика приближается к опасной степени раздражения, тогда как его самого начинало если не возбуждать, то приятно забавлять все происходящее. Смотреть, как постепенно оттаивает, расслабляется и робко, но с любопытством выползает из раковины добропорядочности этот американский мальчик, оказалось чрезвычайно занимательно. Эрик чувствовал себя натуралистом, наблюдающим за повадками малоизученного зверька. Но еще забавнее была реакция Рудика - того самого искушенного либертена Рудика, который снисходительно заявил в ресторане: “Я-то не против, но боюсь, что тебе не понравится”, и потом еще несколько раз предостерег Эрика от того, чтобы забыться и принять происходящее слишком близко к сердцу. “Главное, если затеваешь свальный грех, - вещал Рудик, когда они еще только находились в поиске мальчика для съема, - не обламывать кайф другим. Даже если тебе что-то не понравится, уж пожалуйста, удержись от своих обычных обид и трагических поз. И не вздумай ревновать”. Как видно, прочитать подобную лекцию самому себе Рудик позабыл.

Но все-таки не стоило сейчас доводить его до ручки, иначе вместо секса их всех ждет бенц с матерными криками, битьем посуды, разгромом на вилле и, возможно, выкидыванием несчастного Кори в окно, а этого следовало избежать хотя бы для того, чтобы Эрик имел возможность продемонстрировать, каким он может быть любовником. Поэтому он счел за лучшее погасить конфликт и, когда они вошли в дом, одной рукой взял за плечо Рудика, другой - Кори и подтолкнул их друг к другу со словами:

- Давайте, познакомьтесь поближе, а я пока налью нам выпить.

Кори проводил направившегося к бару Эрика полным смятения взглядом и заметно напрягся, когда Рудик с алчным оскалом притянул его к себе.

- Какие коктейли ты любишь, Кори? - крикнул Эрик из-за стойки. - Негрони? Американо?

- Нахуй, у нас тут не коктейльная вечеринка, - вмешался Рудик. - Выпивка потом, ее заслужить надо. - И он впился в губы испуганно замершего Кори.

Эрик возился с бутылками и наблюдал за парочкой, внимательно прислушиваясь к самому себе. Конечно, на душе тут же заскребли кошки (“Рудик!”), но ведь когда Кори целовал в машине его самого, никаких душевных мук (“А как же Рудик?”) он не испытывал - только бодрящее щекотание нервов. Эрик постарался сосредоточиться на этой мысли, позволяющей ему удержаться от немедленного падения в огненную пропасть ревности и черной злобы. “Ведь я не имел ввиду ничего дурного, когда сам целовал мальчика, я не думал, что это как-то оскорбит Рудика… Это был просто поцелуй, просто пикантное развлечение”.

Он наблюдал за Рудиком, за тем, как тот терзает поцелуями губы Кори, как опускает одну руку вдоль его спины на поясницу и прижимает его к себе крепче, пах к паху, и это было так знакомо - и в то же время незнакомо. Эрик хорошо знал это прикосновение к пояснице, нетерпеливое и властное, но со стороны видел впервые. Сейчас Рудик схватит Кори за задницу, подумал он отстраненно. И точно - ладонь переместилась с поясницы еще ниже и стиснула одну обтянутую денимом ягодицу. Вторая рука тем временем расстегивала пуговицы гавайской рубашки. Кори испуганно дернулся, но добился только того, что его стиснули в объятии еще крепче. Определенно, парня нужно было спасать, и Эрик оставил недоделанные коктейли и поспешил на место событий.

- Тише, тише, - он зашел за спину Кори и обнял его мягко, успокаивающе.

Теперь мальчик был плотно зажат между ними обоими.

Эрик посмотрел на Рудика поверх плеча Кори, зажимая его ладонь между собой и задницей парня. Рудик перехватил его взгляд и ухмыльнулся одними глазами. Эрик потянулся к нему и поцеловал его. Чтобы целоваться было удобнее, они все сильнее стискивали Кори между своими телами, пока тот, полузадушенный, не издал жалобный стон. Только тогда Эрик опомнился и слегка отстранился, давая Кори вздохнуть и заодно снимая с него уже расстегнутую Рудиком гавайскую рубашку. Рудик тем временем зазвенел пряжкой ремня Кори, и коротко прожужжала молния на джинсах. Кори снова испуганно дернулся назад, но оказался в объятиях Эрика, который поцеловал его в шею и напомнил:

- Если тебе что-то не нравится, просто скажи “нет”, и мы перестанем.

- Эрик, тебе с таким подходом никто никогда не даст, - злобно заявил Рудик, спуская с Кори джинсы вместе с серыми трусами-боксерами. - Ты хоть понимаешь, как тебе повезло, что ты встретил меня?

- Ну, кто-то мне все-таки давал и до тебя, - рассмеялся Эрик, нисколько этим не задетый. Как-никак, эрекцию, которая начиналась у Кори, он имел все основания отнести исключительно на свой счет, тогда как Рудик парня скорее пугал, чем возбуждал. Наверное, в этом крылась одна из причин, почему Рудик так бесился. Он просто увидел более чистую и тонкую работу, нежели его вечный и неизменный сценарий “схватить и завалить”. Вот так-то, детка, не только на сцене, но и в постели твой старый скучный Эрик может тебя кое-чему научить.

- Милый мой Эрик, это явно была какая-то случайность, ей-богу! - и Рудик впился зубами в шею Кори с другой стороны. Мальчишка захныкал и снова дернулся то ли к Эрику за защитой, то ли просто подальше от Рудика.

Эрик аккуратно огладил ладную, обнаженную теперь задницу Кори и так же аккуратно принялся расстегивать свои брюки - от Руди помощи в этом явно ждать не приходилось. Рудик тем временем тоже стремительно разделся, просто стаскивая с себя немногочисленную одежду с завидной скоростью и разбрасывая ее во все стороны. Без всякого стеснения переступив на ковре через шорты и трусы, он, не глядя, отпихнул их ногой, и прижался к нервно дрожащему, столь же голому Кори всем телом. Эрик тем временем вынужден был немного отстраниться, чтобы закончить раздеваться: в отличие от этих двоих, одежду он аккуратно складывал на ближайшее кресло, помня о том, что оргия оргией, а летних костюмов у него в отпускном чемодане всего четыре.  Рудик, кажется, примеривался не сходя с места уронить Кори прямо на ковер, но Эрику это не показалось уместным сейчас.

- Пойдемте в постель, - четко, как разговаривают с детьми, сказал он, взяв Кори за руку. Тот уставился на него безумным взглядом и вдруг, вырвавшись из хватки Рудика, повис на Эрике, обнимая за шею и бестолково целуя куда придется. Слегка опешивший Эрик машинально приобнял его за талию, что было воспринято как поощрение. В бедро Эрика упиралось свидетельство искренности этого порыва.  

Рудик аж подскочил от возмущения.  

- Блядь, да пойдемте уже в постель или еще куда, только давайте поскорее переходить к делу. Сдохнешь от скуки с вами!

- Уже идем, детка, только не волнуйся, - одной рукой Эрик обнял Кори, а второй - Рудика и так повел было их в спальню, но Рудик сердито вырвался и пошел вперед, отчаянно сквернословя себе под нос.

В спальне Рудик швырнул Кори на кровать как куль с мукой и взгромоздился было сверху, но Эрику удалось и на этот раз овладеть ситуацией. Он лег рядом, обнимал и целовал их обоих, и вскоре напряженный Кори обмяк и стал отвечать на его ласки, прижимаясь и елозя всем телом. Рудик никак не мог пристроиться и в конце концов буркнул:

- Облизываете друг друга как две лесбухи. Ладно, если надоест и захочется чего-то настоящего, можете меня разбудить. - И он откатился на край кровати, лег на бок спиной к Эрику и Кори и накрылся одеялом.

Эрик заколебался. Все-таки все это приключение замышлялось им как напоминание о том, что он, Эрик Брун, лучше всех, кого сможет найти Рудик где-то на стороне. Да еще и любит свое шлюховатое чудовище, что вообще-то относится к разряду высоких духовных подвигов. Мальчику отводилась роль понятливого реквизита, с парой приятных минут в виде утешительного приза. Но вот беда - Рудик обиженно сопит и чуть ли не всхлипывает в углу огромной кровати, а “реквизит”, задыхаясь от возбуждения, извивается рядом с Эриком и неуклюже, но пылко притягивает его к себе. Эрик приподнялся и осторожно лег на него, вернее, накрыл его своим телом. А что еще оставалось?

- Как?.. - шепотом спросил Кори.

- Не спеши, - ответил Эрик. Ему не очень-то хотелось трахать мальчика, просто обниматься и целоваться с ним было куда приятнее, и он склонился к губам Кори, уже до крови зацелованным Рудиком...

И вдруг Рудик, которому, похоже, надоело дуться, перекатился поближе и забрался на спину Эрика. Взял его за шею и силой оторвал от мальчишки, откинул его голову назад и стал целовать сам. Эрик охотно позволил ему это. От прикосновений Рудика, от приятной тяжести его твердого жилистого тела, от атласной гладкости его почти безволосой кожи эрекция сразу же усилилась. Теперь он мог бы, пожалуй, и вставить бедняжке Кори. А если бы в это время еще и Рудик трахал его самого… От мысли об этом Эрик задрожал от возбуждения и едва слышно застонал, прикидывая, как бы все это осуществить, и чтобы другие действующие лица поняли, что о них требуется. И, желательно, немедленно. Он начал нетерпеливо протискиваться между бедер жалобно стонущего Кори, но Рудик ему не позволил. Неожиданно он столкнул Эрика с Кори и снова взгромоздился на него, прижимая к постели. Кори наблюдал за ними, открыв рот. Под этим наивным взглядом Эрик почувствовал себя неловко и перекатился так, чтобы Рудик оказался снизу, но тому удалось с  силой вывернуться и  снова прижать Эрика к постели. Кори робко отодвинулся, давая больше места чокнутой парочке, которая собиралась то ли драться, то ли заниматься любовью, даже не поймешь.

- Прекрати рыпаться, - злобно прошипел Рудик.

- Детка... - нервно рассмеялся Эрик. - Ну, ты как всегда… Ладно, ладно, - успокаивающе добавил он, увидев опасный белый огонь в глазах Рудика, и покорно распластался пресловутой морской звездой, - давай, если ты так хочешь.

Ему было по-прежнему неловко оттого, что все это происходило на глазах у Кори, но он постарался забыть об этом, благо, от возбуждения мысли в голове не задерживались, и ничто не казалось важным.

Кори осторожно протянул руку и погладил Эрика по вздернутому на талию Рудика бедру, напоминая о себе, но Рудик его отшвырнул.

- Не лезь. Сейчас у тебя теоретическая часть, смотри и учись.

Но Кори едва мог смотреть. То, что происходило в нескольких сантиметрах от него, было хуже, грубее и похабнее любой порнографии. А этой тронутой парочке нравится! Ишь, как стонут и цепляются друг за дружку. Он краснел и покрывался потом, и наконец Эрик почувствовал, как где-то рядом с ними пружинит матрас - мальчик встал с кровати. Рудик торжествующе ухмыльнулся, убедившись, что наконец-то они в постели одни.

 

***

Рудик просто сорвался с цепи, как будто до этого не трахался, по меньшей мере, год. Когда он наконец-то успокоился и отвалился, у Эрика болело все. Как в старые добрые времена. Но вместе с болью тело переполняло острое, глубокое удовольствие, невозможное ни с кем, кроме Рудика.

Насытившееся чудовище сразу же заснуло. Эрик следил за тем, как меняется во сне его лицо, такое удивительно юное, почти детское: слипшиеся длинные ресницы, жарко разрумянившиеся щеки, припухшие губы… И тут он вспомнил о другом мальчике, который, скорее всего, до сих пор находился где-то в доме.

Все-таки крайне неосмотрительно с их с Рудиком стороны пускать незнакомца свободно бродить по вилле, пока они тут заняты и ничего вокруг не замечают.

Собравшись с силами, Эрик заставил свои измученные мощи подняться с постели, отыскал в шкафу легкие слаксы из некрашеного льна и надел прямо на голое тело, липкое, скользкое, пахнущее Рудиком, его потом, его спермой, но Эрику хотелось сначала убедиться, что все в порядке, а потом уж можно принять душ.

Кори мог бы давно уже уже обчистить дом и слинять, но обнаружился в гостиной, где скромно сидел на диване, полностью одетый, и смотрел телевизор с выключенным звуком (французского он все равно не знал, по собственному признанию, так что потерял немного). Эрик молча присел рядом с ним, предложил ему сигарету и себе тоже взял, и они прикурили одновременно от одного огонька зажигалки. Кори закашлялся: сигареты Эрика были для него слишком крепкими.

- Зачем вы меня позвали, если вам никакой третий на самом деле не нужен, вдвоем отлично справляетесь? - нарушил молчание юноша.

- Сам не знаю, - вздохнул Эрик. - Надеюсь, ты не очень разочарован?

- Н-нет… Я до сих пор не уверен, что я действительно этого хотел.

Эрик помнил, что вообще-то Кори очень даже хотел, но ответил:

- Вот и хорошо. Слушай, Кори… Тебе ничего не нужно? Честно?

“Ну там, денег…” - подразумевал Эрик, однако вслух из деликатности не произнес это слово. Кори вновь проявил себя порядочным мальчиком и покачал головой.

- Как отсюда выбраться? - спросил он.

- Давай я тебя отвезу, - с облегчением вызвался Эрик.

Он достал из-под одежды, наваленной на кресло, свою рубашку и накинул, небрежно застегнув и не заправив в слаксы, отыскал ключи от мерседеса, еще раз заглянул к Рудику и убедился, что тот по-прежнему спит, и они с Кори вдвоем вышли в жаркую, непроглядно темную ночь, на воздух, дрожащий от ора цикад.

Все еще испытывая немного неловкости и чувства вины перед жертвой их игрищ, Эрик плюхнулся за руль и тут же болезненно поморщился. Все-таки после времени, проведенного с Рудиком, не стоило совершать такие резкие движения. Кори робко забрался на соседнее сиденье и дисциплинированно пристегнулся - запомнил крутые виражи по пути сюда.

Всю дорогу они мирно и конструктивно обсуждали сексуальную ориентацию Кори, который никак не мог разобраться, нравятся ему мужчины или все-таки нет. На взгляд Эрика, все было вполне очевидно, и он пытался аккуратно подвести парня к этой мысли так, чтобы тот не возненавидел себя. Даже немного жаль, что не удастся понаблюдать за дальнейшей судьбой Кори: обмениваться телефонами на прощанье Эрик вовсе не собирался.

Наконец они прибыли на яхтенный причал.

- Вон там наша яхта, “Честити”, видишь? - сказал на прощание Кори. - Мы будем тут до понедельника. Можем встретиться, если захочешь и если сможешь куда-нибудь деть своего парня.

- Куда же я его дену? - со вздохом отозвался Эрик.

- Ну да. Крепко ты с ним попал, я погляжу.

Ну вот, даже какой-то Кори все заметил.

Был большой соблазн сейчас сбежать с юношей прямо в Рудиковом мерседесе навстречу пламенеющему рассвету, который уже не за горами, и еще год назад Эрик, пожалуй, поступил бы так, но сейчас он знал, что ничего из этого не выйдет, кроме пошлейшего водевиля с преследованиями, криками и истериками, телефонными звонками паре десятков знакомых и в конечном итоге… в общем, как обычно, а Кори выброшен на свалку за ненадобностью.

- Иди, - просто сказал Эрик, и Кори выбрался из машины. Не дожидаясь, когда он дойдет до конца причала, Эрик дал задний ход и развернулся. Фары последний раз высветили удаляющегося Кори, и мальчик пропал во тьме.

 

***

На обратном пути Эрик заметил, что бензобак почти пуст. На шоссе, как раз возле поворота, ведущего на виллу, имелась заправка, но в такой час она не работала. Бензина осталось ровно столько, чтобы добраться до виллы и, если повезет, утром дотянуть оттуда до заправки и заполнить бак.

Без приключений преодолев еще полкилометра до виллы, Эрик поставил машину под навесом и направился к дому. Окна первого этажа были освещены, значит, Рудик проснулся, потому что Эрик, уезжая, везде погасил свет. Оставалось надеяться, что чудовище, закусив Эриком и выспавшись, пребывает в хорошем настроении, потому что на ссоры по-прежнему не было сил. Ноги еле держали, от жары, выпивки и постельных излишеств голова была ватная, одежда липла к влажной коже, между ягодиц по-прежнему было мокро и скользко, и ничего не хотелось так сильно, как оказаться под прохладным душем и потом лечь…

Эрик закрыл за собой входную дверь, и в массивный дубовый косяк прямо над его головой врезалось нечто, бывшее или стаканом, или стеклянным шейкером. По мелким осколкам, посыпавшимся на макушку, на плечи Эрика и на пол, точно определить не представлялось возможным.

- Какого черта?! - заорал он от неожиданности, и, чего уж там, от испуга. - Ты мог попасть мне в глаз!

- Уединились с сосунком, да? - Рудик схватил со стойки початую бутылку кампари и прицелился. - Я вам помешал? Ты отодрал его прямо в моей машине?

- Ты сдурел?! Я просто отвозил его до… - Эрик чудом успел увернуться от следующего снаряда. На белой оштукатуренной стене за его плечом расцвела огромная алая клякса кампари. - До города я его отвез! Не оставлять же чужака в доме до утра. Рудик, прекрати!

Эрик сделал было шаг к Рудику, но тот вооружился следующей бутылкой. К несчастью, на полках бара их оставалось еще много, и Эрик понимал, что, если оставить все так, как есть, одна из них непременно его настигнет. Поэтому он улучил момент, сделал отважный рывок через открытое пространство и сгреб яростно извивающегося и бранящегося Рудика в объятия.

- Детка, не будь таким идиотом!

- Я тебе не детка, уебище! Пусти!

- Прекрати бесноваться, и отпущу. Я не трогал мальчика. Ты слышишь меня, Рудик?

- Ты ебал его в моей машине! Или даже на этом диване! Пока я спал! - Рудик срывался на визг. - Предатель! Ненавижу тебя! Всё, я уезжаю!

- Да успокойся ты! - Эрику приходилось прикладывать все больше усилий, чтобы просто удержать на месте взбесившееся чудовище. Он много слышал о подобных припадках у Рудика, даже был свидетелем нескольких, но оказываться в положении их жертвы ему до сих пор не доводилось.

- Я тоже найду себе кого-нибудь на ночь! Раз ты себе позволяешь такое, когда мы только встретились! Я так ждал тебя, сволочь!.. “Будем только вдвоем, будем только вдвоем!” А сам на второй день потребовал себе свежее мясо. На второй день, блядь! - Дальше Руди зашелся в каких-то уже совершенно нечленораздельных воплях, преимущественно на русском, и вдруг бешено рванулся и все же высвободился из рук Эрика.

К счастью, бросаться бутылками он больше не стал, а вместо этого схватил ключи от машины, которые Эрик успел бросить на полку у двери, и умчался в ночь, оставив дверь нараспашку. Вскоре с улицы донесся рев автомобильного двигателя и истошный визг шин.

Эрик не спеша подошел к двери, но только для того, чтобы закрыть ее. Пусть Рудик носится, где хочет, в ночи, пусть даже трахнет кого-нибудь. В кои-то веки Эрика не волновало это, ведь он понимал, что измена Рудика будет вызвана только ревностью, для которой он, Эрик, даже толком не подал повода. Что же случится, если повод будет? Впервые за долгое время он ощутил уверенность в себе и в том, что по-прежнему может вызвать в чудовище взрыв чувств. В этом смысле эксперимент с третьим в постели удался на славу. Конечно, пришлось пойти на такую меру не от хорошей жизни, и будь у Эрика больший выбор способов контроля над ситуацией, он и не подумал бы делить с кем-то своего Рудика.

Эрик - само спокойствие и достоинство - со вкусом принял душ, щедро взбив губкой пену с запахом вербены, почистил зубы, облачился в легкую шелковую пижаму и забрался в постель. Спать, однако, не хотелось, и он просто лежал, курил, пил виски и читал, наслаждаясь тишиной, царящей в доме. “Ну что, дурашка, тебя отпустило? - иронически скажет он Рудику, когда тот вернется и предстанет перед ним, похмельный и помятый. - А теперь давай поговорим, как двое взрослых. Не пора ли нам, как ты думаешь, возобновить клятву взаимной верности? Сам видишь, как бывает неприятно…”

Вдруг откуда-то из гостиной послышался шорох и стук. Это еще что? Все-таки есть минусы жизни в большом уединенном доме - начинаешь дергаться  от каждого скрипа половицы и сразу думать о домушниках. Эрик встал и вышел посмотреть, что происходит.

В гостиной возле бара он обнаружил Рудика, хлещущего джин прямо из горла как ключевую воду. Не успел Эрик удивиться, что не слышал подъехавшего мерседеса, как Рудик повернулся к нему и объяснил:

- Ты еще и весь бензин сжег, пока катал своего нового дружка, мудила ты грешный. Пришлось пешком возвращаться из-за тебя.

Ах да, бензин. Эрик совсем забыл. Немудрено, когда тебе едва не разбили голову.

- Вижу, ночная прогулка на свежем воздухе тебя немного охладила, - миролюбиво ответил Эрик. Интересно, куда он дел машину? Как бы не бросил прямо посреди горной трассы, перегородив всем дорогу. - Прости, я должен был предупредить тебя, но ты слишком быстро исчез.

Рудик сощурился и опасно засопел, но Эрик был в слишком окрыленном расположении духа и спокойно выдержал этот взгляд, в ответ лишь иронично приподняв бровь. Нащупав в кармане пижамы пачку сигарет и зажигалку, он не спеша закурил. Позабытое чувство контроля над ситуацией приятно ласкало нервы.

- Каково хоть запендюрилось с этим пацаном? - противным голосом осведомился Рудик. - Может быть, он лучше меня? О, конечно, лучше, ведь со мной тебе уже надоело, а он хоть и неумелый, но свеженький…

- Детка, я не знаю, как мне убедить тебя в том, что ничего не было. Пожалуй, придется оставить тебя в этом заблуждении. Думай, что твоей душе угодно. Мне все равно. - Эрик выдохнул элегантную тонкую струю дыма. - Зачем ты вообще согласился на наше маленькое па де труа, если ты, оказывается, такой дикий собственник?

- Да потому, что я не знал, какое ты говно! - Рудик снова начал входить в прежнее состояние. - Вернее, всегда знал, но каждый раз как дурак надеюсь на лучшее. Если бы мы просто оттрахали его вдвоем… Но ты начал, блядь, его обхаживать как невесту! Ты никогда со мной таким не был! Никогда!!!

Эрик невольно рассмеялся.

- По-моему, ты не нуждаешься в таком обращении. Ты никогда не был маленьким перепуганным девственником.

- Да, конечно, я же шлюха, а тебя как раз потянуло на девственность! - продолжал яриться Рудик. - На невинную попку и чистый ротик! Даже в самом начале ты обращался со мной как с мусором под ногами…

- Да что ты говоришь, - лениво протянул Эрик. Определенно, он чувствовал себя с каждой минутой все лучше и лучше. А вот начинать спорить и напоминать, кто вломился в его спокойную, удобную, уже довольно-таки хорошо сложившуюся жизнь и, помимо (будем честны) сильных чувств, внес в нее еще и хаос, регулярные огорчения и мрачные думы, - это было бесполезно. - Ну так попробуй держать свою попку и ротик в чистоте, особенно когда мы не...

В него снова полетела бутылка, разлетевшись вдребезги у самых его ног. Один осколок впился в бедро над коленом, и Эрик согнулся и схватился за ногу. Это уже становилось серьезным.

- Рудик, прекрати!

- Да я тебя вообще убью, дерьма ты кусок!!! - и следующая бутылка наконец-то прилетела в цель, врезавшись Эрику повыше лба. Судя по запаху, в ней было белое вино, что-то вроде рислинга.

Эрик пошатнулся и схватился за голову. На лоб и на глаза стекало что-то холодное (надо думать, вино) и что-то жгуче-горячее - кровь? Вот это и правда было серьезно.

- Идиот!.. - он все-таки не смог удержаться на ногах и медленно, стараясь контролировать это движение, опустился на колени. Но одна рука уперлась в пол как раз там, где было рассыпано битое стекло, и какой-то осколок вонзился прямо в мякоть ладони.

Рудик все не унимался и с демонической сосредоточенностью продолжал бомбардировать Эрика всем, что подворачивалось под руку. Эрик поднес порезанную ладонь к лицу, защищая хотя бы его, и тут обстрел прекратился. Эрик не понял, почему, и сначала решил, что у Рудика под рукой кончились снаряды, но бутылок в баре оставалось еще предостаточно. Однако Рудик почему-то не использовал их и просто молча ушел.

Взявшись за ножку стола, Эрик поднялся на ноги и выпрямился, после чего дотащился до дивана и рухнул между подушек. Со лба на лицо все еще стекала кровь, порезанная ладонь тоже кровоточила, и нужно было что-то с этим сделать, но у Эрика не было сил вставать и искать аптечку, и он сорвал с себя пижамную куртку (которую все равно не отстирать) и неловко, действуя одной здоровой рукой и зубами, разодрал на тряпки. В разгар перевязки в гостиную снова вошел Рудик, и Эрик приготовился к худшему, но тот всего лишь прошел мимо него, по-прежнему в полном молчании, а когда Эрик поднял голову, то увидел рядом на подлокотнике дивана кубики льда, завернутые в льняную салфетку.

- Спасибо, детка, - не без сарказма пробормотал Эрик, но салфетку со льдом взял и приложил к макушке. С ногой вроде бы все было в порядке, порез не глубокий. А вот в голове до сих пор пронзительно звенело, да и ладонь продолжала кровоточить и неприятно покалывать при каждом движении.

Занятый изучением своих ран, Эрик пропустил момент, когда Рудик неслышно обошел диван и оказался у него за спиной. Эрик услышал над ухом его дыхание и инстинктивно напрягся, ожидая нападения. Но Рудик сперва просто молчал, а потом осторожно взял пораненную руку и поднес к своему лицу.

- Давай, - сказал Эрик, полуобернувшись к нему, - спроси меня еще, в порядке ли я, очень ли мне больно… Что-нибудь в этом роде спроси.

Рудик продолжал молчать, завороженно рассматривая все еще обильно кровоточащий порез. А потом вдруг стремительно, но аккуратно приник к нему губами, слизывая кровь до последней капли.

- Это все потому, что я слишком сильно люблю тебя, - сказал он наконец, оторвавшись от ранки.

 

***

На следующий день Эрика разбудила духота. Время уже близилось к полудню, и сквозь горизонтальные щели в ставнях били яркие лучи, делая распростертое на кровати тело Рудика полосатым, как у зебры. Рудик все еще спал без задних ног, обнимаясь с подушкой. Это была настолько очаровательная и мирная картина, что Эрику в первую секунду подумалось, будто ночное побоище привиделось ему во сне. Но стоило ему пошевелиться, как голова отозвалась вспышкой боли. Невероятно, но это все случилось на самом деле. Еще невероятнее было то, что они с Рудиком после всей этой дикости мирно легли спать в одну постель. Эрик совершенно не помнил, как это случилось. Впрочем, после удара по голове было счастьем помнить хоть что-то, свое имя, например.

Давайте, кстати, попробуем проверить. Меня зовут Эрик Брун, мне тридцать четыре года, я премьер Королевского балета Дании, мой любовник во время ссоры врезал мне по голове бутылкой гребаного рислинга. А год назад секс с ним закончился для меня смещением межпозвоночных дисков и долгим восстановлением, я только этой зимой начал снова танцевать в полную силу. Но я не делаю из этого трагедии, просто он такой… ну… темпераментный и импульсивный мальчик, с этим остается лишь мириться, если вы хотите быть с ним, а не хотеть этого невозможно.

Нужно было, однако, еще раз осмотреть раны при свете дня и на трезвую голову, и Эрик встал, поддернул пижамные штаны и поплелся в ванную. Голова не кружилась, походка была ровной, попытка пройти по прямой линии, наступая только на черные квадратики на шахматном плиточном полу, удалась. Первый тест пройден успешно. Это обнадежило Эрика, но собственное отражение в зеркале в ванной слегка испугало. Голова все еще была кое-как обвязана тряпкой в бурых пятнах, в которой он признал обрывок своей нежно-зеленой пижамы. Даже волосы вокруг повязки окрасились от крови и слиплись. Задержав дыхание, Эрик принялся разматывать тряпку. Размочил водой засохшую кровь, чтобы ткань легче отходила.  Открывшееся зрелище не радовало: огромная шишка и пугающе выглядевшая рана. Конечно, все жутко болело, но Эрик заметил, что боль была поверхностной. Под черепом, кажется, не происходило никаких пагубных процессов. Эрик и так и эдак вертелся перед зеркалом, стараясь получше рассмотреть рану и все-таки оценить ущерб. Очень не хотелось обращаться за медицинской помощью: сбривать волосы, накладывать шов… Он решил, что обойдется, и отправился искать аптечку, чтобы сделать новую перевязку.

Набор бинтов и пластырей, антисептик и прочие нужные вещи нашлись в одном из шкафчиков на кухне. Эрик поставил вариться кофе и приступил к неприятной процедуре. Делать это самостоятельно было неудобно и трудно, и только он успел подумать об этом, как из-за спины послышалось:

- Помочь?

Рудик вошел в кухню, как это было у него в обыкновении по утрам, все еще голый, заспанный, медлительный и какой-то рассеянный и отсутствующий, еще не умывшийся и хранивший тепло постели. Эрика всегда восхищала эта дикарская привычка расхаживать по дому нагишом.

- Не ходил бы ты босиком, - отозвался Эрик. - На полу полно битого стекла. Но сейчас давай, раз уж пришел… Я сяду, а ты помоги мне приладить бинт.

Рудик послушно взял в руки бинт, повертел в пальцах, но что с ним делать, дальше, явно не знал. Повинуясь подсказкам Эрика, он, наконец, принялся кое-как обматывать бинт вокруг головы, сминая и перекручивая.

- В следующий раз, любовь моя, ты не отделаешься так легко, - предупредил он, целуя Эрика во взъерошенный затылок.

- Детка, учти: если ты невзначай перестараешься, тебя посадят в тюрьму.

- Но ты-то к тому времени вообще будешь покойником, и вся Дания будет провожать тебя в последний путь.

- Какие разговоры мы ведем, однако. Сразу видна наша взаимная любовь.

- Но ведь это и есть любовь, - Рудик закончил завязывать неаккуратный узел и обошел сидящего Эрика, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. - Скажи мне, кто-нибудь еще любил тебя так, как я?

Эрик хрипло засмеялся и притянул Рудика к себе:

- Так - точно нет. До знакомства с тобой в меня не швыряли бутылками, не насиловали меня, пьяного, на столе, не ломали мне спину, не заставляли мою мать слушать некие звуки из спальни, не дарили мне за один раз ассортимент трех цветочных магазинов...

- ....Семи, - поправил Рудик, забираясь к нему на колени.

- ...Не звонили мне в шесть утра на другую сторону планеты, не заставляли меня трахаться в гримерке до упаду перед самым выходом на сцену…

- Но ведь это для того, чтобы вдохновить тебя, Эрик. Видишь, как я расцветил твою жизнь? Без меня ты жил скучно, серо…

- Ну, я бы так не сказал…

- Допустим, - поморщился Руди, обвивая Эрика руками за шею, - до моего появления ты каким-то чудом умудрился все же потрахаться с парой-тройкой человек, включая Марию. Но это все был как аперитив перед моим появлением. Ты посмотри, сколько всего я делаю для тебя… - Эрик попытался было вставить возражение, но Рудик продолжал говорить: - Кстати! У меня же есть для тебя подарок!

- Звучит пугающе… - пробормотал Эрик, но Рудик уже вспорхнул с его колен и убежал в комнаты, сверкая восхитительным голым задом. Эрик едва успел крикнуть ему вслед: - Рудик! Ради бога, смотри под ноги, там же везде стекло!

Он переливал в чашку сварившийся кофе, когда Рудик вернулся, шлепая по плитам пола кожаными подошвами сандалий (кроме сандалий он так и не надел на себя ничего), и положил перед Эриком вставленную в стекло черно-белую гравюру в стиле Гойи, изображавшую пугающие и гротескные фигуры с выпученными глазами и разинутыми ртами.

- Приготовил тебе на день рождения, но потом подумал, что слишком мрачно, так что дарю без повода. Вот тебе документы, не потеряй, иначе не позволят вывезти за границу. - И Рудик вручил Эрику целую стопку аккуратно сшитых бумаг.

Эрик машинально пролистал их - и уставился на дарителя широко распахнутыми глазами:

- Подожди… Это что, настоящий офорт Гойи?

- Из “Los disparates”, - подтвердил Рудик. - Называется “Истинное безумие”.

[“Истинное безумие” ]

 - Это слишком дорогой подарок, - Эрик был так поражен, что с трудом подбирал слова. - Я не могу его принять.

- Брось, любовь моя, что за счеты между нами? Какая разница, сколько он стоит. Я хочу, чтобы он был твоим. Вокруг тебя должно быть как можно больше красивых вещей, ведь ты и сам такой красивый… Моя самая большая драгоценность. - Рудик обвился вокруг Эрика и принялся целовать его. - Ты мой? Скажи, Эрик, скажи это вслух! Ты только мой, правда?

- Ты же знаешь, детка. Конечно, я твой.

Эрик еще немного поупирался и поскромничал, но в конце концов принял подарок. Финансовые возможности Рудика, конечно, поражали воображение, а в особенности короткий срок, за который он сумел достичь такого впечатляющего благосостояния. Мало того, что молод, красив и горяч, так еще и богат. Просто мечта.

После этого они позавтракали и вместе пошли искать и выручать машину Рудика.

 

***

Больше они не ссорились и провели исключительно счастливый месяц. День начинали в репетиционном зале, который Рудик оборудовал у себя на втором этаже, и занимались до тех пор, пока их не прогоняла оттуда полуденная жара. Рудик напомнил Эрику об обещании показать ему “Сильфиду”. Ее они и репетировали, методично преодолевая слабую предрасположенность Рудика к этой утонченной и элегантной хореографии, дьявольски сложной при отсутствии трюков и эффектов. Рудик то и дело раздражался и терял терпение, иногда даже с возмущенными воплями убегал прочь из их импровизированной студии. Но Эрик только пожимал плечами и, пользуясь паузой, выкуривал еще одну сигарету. Сигарета, как правило, еще не успевала отправиться в пепельницу, как Рудик возвращался и с мрачной решимостью начинал повторять никак не удававшееся ему па, будто и не исчезал вовсе.

Потом, когда в студии становилось слишком жарко, они валялись в шезлонгах в саду. Иногда ездили на море. Один раз раздобыли катер в прокат и едва его не перевернули. Рудик внезапно испугался и весь побелел, но Эрик так и не смог добиться нормального ответа: он боится утонуть? Нет, он плавает, но… Что? Боится травм, или что утонет Эрик. Как он будет жить без Эрика? Дальше последовало одно бессвязное бормотание, и Эрику пришлось обнимать и утешать дрожащего Рудика прямо в раскачивающейся на волнах под палящим солнцем хлипкой посудинке, напоминая, что он вроде как не планирует откинуться в обозримом будущем, чего и Рудику желает.

Всякий раз, когда Рудик проявлял слабость, это было так неожиданно - и приятно. “Ты все-таки любишь меня”, - думал Эрик, прижимая его к себе на качающейся палубе катера. Полной уверенности в этом у него не было в другие моменты - ни когда они трахались как сумасшедшие, ни когда Рудик подарил ему офорт Гойи или чуть не укокошил его в припадке ревности. Ничто из этого в глазах Эрика не было веским доказательством. И только слезы Рудика, жалобная гримаса, его дрожащие руки, судорожно и неудобно для обоих обнимающие Эрика за шею - вот в такие моменты Эрик чувствовал, что действительно любим этим чудовищем. Он ощущал редкий прилив нежности и тоже бормотал какие-то глупости, которые не за что не повторил бы в здравом уме.

 

***

Но потом снова наступило время мучительных сомнений и беспокойства, потому что их отпуск кончился, и один полетел в Лондон к своей “Баядерке”, а второй - в Нью-Йорк, где ему предстоял сезон в New York City Ballet. Эрик едва не опоздал на рейс из-за того, что Рудик вис у него на шее и никак не мог отцепиться, повторяя, как ему хочется послать к херам “Баядерку”, которую все равно некому танцевать, и полететь с ним. Господи боже, Баланчин! Это же лучший хореограф современности, и он выбрал Эрика! Как бы хотелось Рудику быть там и все видеть… Эрик пытался убедить Рудика, что на Баланчине свет клином не сошелся. И что сам Эрик, конечно, уважает великого хореографа, но это не повод возводить его на такой пьедестал. И что есть на свете много других хореографов, которые могут сочинить для Руди вожделенные “персональные” балеты. Но Рудик цеплялся за него еще крепче и твердил: таких, как Баланчин, больше нет, и он уже смирился, что у него с Баланчиным сотрудничества не выйдет, но ему не терпится увидеть, что получится у его Эрика. К тому же, ему просто хочется быть рядом с Эриком, эти постоянные разлуки невыносимы. Эрик, пытаясь изображать покровительственно-снисходительную усмешку, гладил Руди по затылку - если раньше он не умел ценить такие моменты беззащитности чудовища, то сейчас наслаждался ими, впитывая всеми порами души. Разумеется, Рудик может приехать и посмотреть, если сумеет выбраться, у него ведь график... Ладно, детка, мне пора, иначе мистер Би меня не дождется.

Рудик смотрел вслед удаляющемуся на паспортный контроль Эрику с немым отчаянием, но долго ли держалось в нем это отчаяние? Не забыл ли он об Эрике сразу, едва тот пропал из поля зрения? Стоя в очереди, Эрик расправил плечи и ни разу не оглянулся, хотя очень хотелось. Он не мог показаться более любящим, чем Рудик, не мог утратить свое последнее преимущество, ведь других у него не осталось.

 

Нью-Йорк. 1963 год

 

За девять часов полета Эрик успел впасть в настоящую черную тоску, и эта тоска сопровождала его день за днем, начинаясь с утра, когда он просыпался в постели один. Эрик сам не мог понять, в какой момент начал тяготиться своим одиночеством. Ведь он всегда к нему стремился, надменно избегая слишком тесных отношений, слишком обременительных компаний, слишком навязчивых друзей и женщин, а Рудик - это ведь было просто земное воплощение обременительности и навязчивости. Когда он был рядом, у Эрика не оставалось ни минуты наедине с собой. Рудик - это сплошное “о чем ты думаешь?”, “посмотри на меня”, “расскажи”, “покажи”, “иди ко мне”. С чего вдруг Эрику так страшно не хватает всего этого, почему ему так пусто и скучно?

Хорошо, что работа отчасти спасала от этих мыслей. Баланчин всегда требовал полной отдачи.

- Эрик, - говорил он, бывало, на репетициях, - что с вами? Где вы? Очнитесь.

- Я сделал какую-то ошибку? - удивлялся Эрик.

- Пока нет, но мыслями вы где-то далеко. Вернитесь к нам, пожалуйста.

Эрик злился про себя. Это же всего лишь репетиция, к тому же, от него ничего не требуется, в этом куске он просто подпорка для балерины. Конечно, на сцене он будет полностью сосредоточен, но пока ему можно, механически поддерживая и поворачивая партнершу, на автопилоте следуя за ее шагами, размышлять о том, почему письма Рудика такие короткие. Это уже не получалось списывать на недостаточное знание английского, ведь разговаривал Рудик весьма бойко. Что мешает ему написать то, что он без особых затруднений выражал в устной беседе? Они были написаны подозрительно вкривь и вкось, эти письма, Рудик явно строчил их на коленке, торопясь поскорее отделаться…

- Эрик! - нетерпеливо взывал мистер Би, и спасибо ему нечеловеческое за то, что он такой диктатор, смотрит на танцовщиков как на часть себя и мгновенно улавливает, если они отдают ему не все душевные силы и не все помыслы, а хотя бы что-то оставляют для себя. Если бы Эрику позволили свободно думать о своем, он бы спятил.

Но репетиции рано или поздно заканчивались, и спектакли тоже заканчивались, и дальнейшее уже зависело от того, позвонит Рудик или нет. Если он звонил, Эрик проводил ночь просто паршиво, анализируя, как он держал себя во время разговора, не показался ли слишком жалким, слишком зависимым, слишком заинтересованным, и гадая, чем занимался Рудик после того, как вешал трубку. Расспрашивать Рудика прямо было слишком унизительно, а тот не спешил делиться детальными планами. Теперь сам Эрик порой, будто бы случайно, небрежно роняя тщательно выбранное и заранее заготовленное слово, наводил разговор на игривые темы, памятуя о прошлогодних безумных многочасовых переговорах Лондон-Сидней.

Если же Рудик не звонил вовсе, ночь была кошмарной. Один раз Эрик даже наплевал на гордость и позвонил сам, но только зря разбудил Гослингов (в Лондоне была глубокая ночь). Найджел, конечно, был рад его слышать и очень огорчен, что ничего не может сообщить ему о  местонахождении Руди. Ведь мальчик приходит и уходит, когда ему удобно, не могут же они с Мод обязать его звонить и предупреждать… Но они непременно скажут ему, чтобы позвонил в Нью-Йорк, как только вернется,не нужно так волноваться. Корчась от унижения, Эрик ответил, что вовсе не волнуется, пусть мистер Гослинг не беспокоится и Рудика не беспокоит, ничего важного он не хотел сообщить, извините за эту побудку, совсем забыл о разнице во времени.

- Послушайте, Эрик, - вдруг заговорил Найджел другим, отеческим тоном, когда его сгорающий от стыда собеседник уже собирался попрощаться и бросить трубку, - не переживайте так сильно. Рудольф еще очень молод, и его… импульсивность - это все временное. Если вы будете с ним терпеливы, как терпеливы мы с женой, он всегда будет возвращаться к вам. К нам он возвращается даже после... гм, гм… долгих отлучек. Потому что знает, что здесь его ждет покой, ужин, ненапряженная болтовня и его комната, во сколько бы и откуда бы он ни явился. Ведь в глубине души он очень нуждается в чувстве своей гавани. Вы с ним так разбросаны по миру… Я понимаю, что у вас тоже работа, карьера, и вам очень трудно. Но надо просто подождать, и Рудольф к вам придет - сам.

- Конечно, мистер Гослинг, вы как всегда правы, - легким тоном отозвался Эрик, на самом деле страстно желая уподобиться Рудику и расколошматить телефон.

Чувство своей гавани, блядь. Всегда будет возвращаться, блядь. Большое спасибо! А Эрик, видите ли, должен сидеть у окошка верной Пенелопой и быть терпеливым. В тот вечер, несмотря на поздний час, Эрик отправился в бар со Скотти. Глен был в отъезде, но они знали друг друга столько лет, что тот вряд ли стал бы ревновать, в каких бы двусмысленных выражениях не описывал этот вечер насмешник Скотти.

- Говорят, ты совсем зачах? - проявил осведомленность Скотти, едва они с Эриком расположились у барной стойки.

- Что за чушь?

- Одна птичка мне напела, что ты бурно реагируешь на невинные дружеские шуточки про некоего бедного русского мальчика. Впрочем, уже не такого и бедного. И что ты потерял всякое чувство юмора. Мария, между прочим, обижается, что ты не хочешь снова с ней спать, раз уж вы оба в одном городе, и ни одного из вас в настоящий момент никто не ждет дома к ужину. Ее очередной юный любовник (кстати, я видел его фото - белокурый ангелок, кого-то он мне напоминает) остался где-то в Европе.

- Скотти, ты же знаешь, в City Ballet всегда приходится выбирать: либо Баланчин - либо вся остальная жизнь. Совмещать не удается. Поэтому у меня сейчас нет ни чувства юмора, ни остальных чувств.

Скотти недоверчиво поцокал языком, но заткнулся. Эрик, однако, решил, что больше не будет с ним пить.

 

***

У него снова начались непонятные боли в желудке, о которых он совсем забыл в Монте-Карло, но теперь оказалось, что в Монте-Карло была лишь передышка. Эти боли преследовали его так давно, что Эрик изучил их наизусть, как какую-то пьесу или симфонию, со всеми градациями, переходами, рефренами и кульминациями. Приступ всегда начинался с медного, солоноватого вкуса во рту, какой бывает, если прикусить себе щеку изнутри (или слишком долго и увлеченно целоваться с Рудиком). Со временем к нему подмешивалась полынная горечь и прогорклость, как будто он съел салат, заправленный несвежим маслом. И, наконец, желудок медленно, очень постепенно затапливала едкая боль, словно кто-то тонкой струйкой заливал туда кислоту. Кислота бывала разбавленная, это еще можно было как-то выносить, и чистая как слеза, и вот тогда заканчивались все мысли, все ощущения, кроме этой безумной боли.

Эрик раздобыл рецепт на валиум, но воспользоваться не мог: что-то подсказывало, что Баланчин окажется еще менее терпим к таким слабостям, чем Нинетт де Валуа. Чтобы не отключаться на репетициях и выходить на сцену в нормальном состоянии, он был вынужден терпеть боль. Или лишь накануне редких выходных дней позволял себе наконец принять лекарство, после чего спал до полудня.

Немного скрасила череду одинаково напряженных и тоскливых дней внезапаня встреча с юным земляком.

- Герр Брун! Герр Брун, вы помните меня? - вдруг услышал он однажды датскую речь, когда покидал New York City Center *.

  [* В те годы - база New York City Ballet]

 Ну конечно, он помнил Хольгера Кристенсена, это был один из его учеников в Копенгагене, а теперь заканчивал годичное обучение в школе New York City Ballet.

Эрик помнил, как и сам в 19 лет взбунтовался против “скучного” Бурнонвиля, бросил Датский театр и уехал сперва в Англию, где, живя в довольно стесненных условиях, два года танцевал в Metropolitan Ballet, а уже потом попал в Америку и продолжил свои искания здесь. Америка его воспитала и закалила, но... Похоже, времена изменились. Кристенсен честно приехал на стажировку, он не рвал контрактов, не бросался гордыми юношескими речами - просто учился. Через месяц он планировал вернуться в Копенгаген, и, больше того, у него уже был назначен дебют в партии Джеймса.

- Я понимаю, что у вас нет времени пройти со мной все, герр Брун, - сказал Хольгер, преданно заглядывая Эрику в лицо. - Я как-нибудь сам выучу партию, но, может быть, вы хотя бы раз зайдете посмотреть, как у меня получается?

- Ну отчего же, я поработаю с тобой от начала и до конца, - великодушно ответил Эрик. Будет, чем занять свободные часы. Всяко лучше, чем выть на луну. К тому же, он чувствовал себя виноватым перед учениками, и перед Хольгером тоже. Все-таки педагогическая работа несовместима с артистической карьерой. Он выбрал нескольких небесталанных юношей и начал с ними заниматься, но, едва возникали ангажементы за пределами Копенгагена, сразу бросал всех и уезжал, возвращаясь всегда непредсказуемо и ненадолго. Даже Рудик в последнее время не получал от него достаточного внимания. Так нельзя поступать с людьми.

И Эрик начал репетировать в Хольгером ту самую “Сильфиду”, которую они с Рудиком мучили в Монте-Карло. Ощущения были странные. С Хольгером все шло быстро и легко, он как будто встал на рельсы и покатил, тогда как с Рудиком рабочий процесс напоминал мучительное затрудненное движение через ухабы и колдобины. И все-таки Рудик танцевал это лучше. Технически он был быстрее и точнее, и даже его тяжеловатая, чувственная, как бы сонная грация большой дикой кошки, совершенно не подходящая для Бурнонвиля, смотрелась интереснее Хольгеровой аккуратности и легкости.

Но это ладно, не всем на свете дано быть Рудиками, напоминал себе Эрик и честно старался дать Хольгеру все, что мог, и вообще приблизил его к себе. С его разрешения Хольгер сидел на его собственных репетициях. Они вместе ходили на спектакли других компаний и разбирали увиденное за рюмашкой в каком-нибудь тихом баре. Хольгер даже зачастил к Эрику домой. В этом не было ничего двусмысленного и не могло быть хотя бы потому, что Хольгер интересовался девушками. Даже, пожалуй, слишком интересовался. Знавал Эрик немало отпетых бабников, и на их фоне Хольгер никак не потерялся бы.

Американским девушкам нравилась нордическая внешность и незнакомый акцент юного датчанина. Парню несколько подрезало крылья то обстоятельство, что он обитал в дешевой меблирашке с окнами, выходящими прямо на вечно грохочущую линию метро, причем и эту комнату он из экономии делил с каким-то приятелем. Тоже гетеросексуалом, как профессионально оценил Эрик с первого взгляда, когда один раз побывал в гостях у ученика. Водить в эту халупу девушек было затруднительно. И тогда Эрик доверил Хольгеру второй комплект ключей от своей огромной и современной квартиры на Шестой авеню, чтобы тот приводил своих дам к нему в те вечера, когда у Эрика спектакль. Пусть хоть кто-то будет счастлив в личной жизни. Хольгер не мог поверить своему везению и благодарил Эрика, чуть ли не рыдая от восторга и обещая обращаться с квартирой бережно, как с музеем. Особенно впечатлила юношу модная, супер-современная кровать.

 

[Модная кровать 1960х]

 Слово он сдержал и ни разу не доставил проблем. Более того, возвращаясь домой после спектакля, Эрик обнаруживал на столе накрытый салфеткой ужин с запиской, написанной старательным девичьим почерком (почерк каждый раз был другой): “Пирог из тыквы и моркови, ни унции муки или сахара”, или: “Пудинг из обезжиренного творога на пару”. Эрик, правда, предпочел бы, чтобы влюбленные голубки оставили ему кварту виски вместо пирогов и пудингов, но милостиво снисходил и до этих невинных подношений, особенно если в тот день его не донимали боли  в желудке.

 

***

На премьеру “Баядерки” в Лондоне Эрик решил не ехать. Впрочем, едва ли он смог бы держаться принятого решения, если бы ему, вольно или невольно, не помог Баланчин, поставивший в его расписание пять спектаклей за одну неделю. Эрик даже взбунтовался и напомнил мистеру Би, что он уже не юноша и не стоит так его эксплуатировать, если, конечно, мистер Би не хочет его потерять. Баланчин был крайне недоволен, но один спектакль передал другому солисту, однако даже с четырьмя занятыми вечерами у Эрика не было возможности никуда уехать.

Оттанцевав свои “Баядерки”, Рудик собрался в Нью-Йорк сам, и настроение Эрика мгновенно качнулось от отчаяния до радости. Он без конца придумывал улучшения в квартире, переставлял мебель, то вешал, то убирал гардины, даже купил огненно-красное шелковое постельное белье - похабное, как в борделе, но Рудику такое нравилось. Он продумывал, чем они станут заниматься вместе (кроме самого очевидного дела, которому они всегда посвящали больше всего времени), куда пойдут, что посмотрят, где будут обедать и ужинать.

Теперь Эрик вызывал недоумение окружающих необычайно хорошим, человеколюбивым и мирным настроением, был со всеми внимателен, приветлив и любезен. Даже Скотти ворчливо поинтересовался, что за колеса потребляет Эрик, отчего так лучится довольством и благополучием, ему бы тоже иногда пригождалось, когда эта скотина Глен… Только мистер Би лишь пожал плечами и выразил надежду, что Эрик в кои-то веки будет сосредоточен на работе. Но, когда Эрик обратился к нему с просьбой разрешить Рудику посещать классы NYCB, Баланчин без лишних церемоний и расшаркиваний отказал.

- Но я говорю просто об утренних классах, - еще раз повторил Эрик, который сперва решил, что его не поняли. Он сглотнул вязкую слюну, имевшую знакомый и не предвещающий ничего хорошего вкус прогорклого масла, который преследовал его с самого утра. - Ни от кого ведь не убудет, если он присоединится к нам. Он приезжает на несколько недель, ему надо где-то заниматься.

- Я, к слову сказать, вообще не понимаю, зачем вы разрешили ему приехать, - недовольно отозвался мистер Би.

- Что значит “разрешил”? - снова не понял Эрик. - Он приезжает… Мы стараемся… Просто дружеский визит. Он мой ученик.

Мистер Би смерил его ироническим взглядом, как бы желая сказать: знаю-знаю, чему вы друг друга учите.

- И вообще, - неожиданно разозлился Эрик, - это только мое дело, разве нет?

- Если это действительно останется исключительно вашим делом и никак не повлияет на жизнь труппы, то ради бога. Только учтите, что я не желаю видеть мистера Нуреева в City Center ни под каким видом. Он будет иметь не больше прав, чем все посторонние лица или члены семей артистов. У него не будет хода никуда дальше зрительного зала.

- Как вам угодно, - сухо сказал Эрик и еще раз сглотнул.

- И я надеюсь, что вы не станете слишком отвлекаться на его визит в ущерб работе, что он не выведет вас из душевного равновесия и не лишит физических сил...

Эрик почувствовал, как в желудке снова зарождается комок боли - как уголек, постепенно разгорающийся под порывами ветра. Уходи, пожалуйста, уходи. Не сейчас.

- Кажется, до сих пор я не давал никому повода для упреков такого рода, - сказал он и задержал дыхание, молясь, чтобы огонек помигал и погас.

- Джон Крэнко...

Эрик развернулся на каблуках и гордо удалился. На это ушли последние силы.

Он сбежал в свою уборную, где лег на пол, свернувшись, чуть ли не скрутившись в узел, и так лежал не шевелясь, обливаясь потом и почти не дыша до тех пор, пока приступ не прошел.

 

***

Естественно, Рудик был в ярости, когда прилетел и узнал о решении мистера Би.

- Как ты позволяешь так обращаться с собой?! - кричал он. - Ты премьер! Почему тебя ни во что не ставят?! Если бы о таком заикнулся Аштон, я бы его...

- Детка, я знаю, что бы ты сказал Фредди, но это Баланчин, - напомнил Эрик, - на него часто находит необъяснимое. Остается только терпеть. Но не беспокойся, без классов ты не останешься. Я договорился с АБТ, тебя там ждут с распростертыми…

- Я в рот ебал АБТ. Это дело принципа. Никто не имеет права отказывать тебе, Эрик! Никто! Ладно, мы покажем им, что тебе нельзя говорить “нет”. Что они будут делать, если я все-таки приду?

- Они могут тебя просто не пустить, - ответил Эрик, но Рудик только расплылся в хищной широченной улыбке, и разговор перешел на иные, более приятные темы.

Следующим же утром он просто увязался за Эриком и явился в заповедник мистера Би как к себе домой. Швейцар артистического подъезда не сделал ни единой попытки остановить его (то ли испугался, то ли мистеру Би не пришло в голову оповестить всех сотрудников, что “Нуреева не пускать!”, и он полагал, что достаточно просто его устного запрета), и Руди спокойно прошел в уборную Эрика, переоделся там вместе с ним, а затем направился в класс. Директор труппы Бетти Кейдж позднее отвела Эрика в сторонку и известила, что “Би очень недоволен, очень ”, но он только пожал плечами:

- Но что я могу сделать, Бетти? Он просто пришел и никого не обижает. Если вам это не нравится, запирайте двери, не пускайте его, вызовите полицию, в конце концов. Почему у меня должна болеть об этом голова? Мне-то он вовсе не мешает.

- Но вы лукавите, Эрик. Он пришел с вами.

- Он свободный человек и ходит, куда хочет. Или я должен запирать его и привязывать? Но это ведь, помимо всего прочего, противозаконно...

А Би может хоть повеситься.

 

***

Следующую атаку Рудик немедленно повел на Хольгера. Ему хотелось самому репетировать с Эриком, и он только и делал, что приставал: “Давай продолжать нашу “Сильфиду”! Покажи мне “Аполлона”!” Но у Эрика не было на это времени, и Рудик бесился оттого, что на какого-то Хольгера время находится.

- Почему ты репетируешь с этим щенком? - возмущался Руди. - Ты его любишь? Ты его трахаешь? Тебе нравится проводить время с ним, в ущерб мне! Раньше ты себе такого не позволял!

- Других объяснений у тебя просто не бывает, - Эрик устало прикрыл ладонями глаза. - В твоей вселенной все происходит исключительно потому, что кто-то кого-то трахает.

- Но я правда не понимаю! Зачем тебе он, когда у тебя есть я?

- Потому что он нуждается во мне больше, чем ты. У него на носу дебют. Надо помогать коллегам, особенно младшим, это будущее нашей профессии. Потерпи немного. Скоро он уедет, и я буду работать с тобой.

Но Рудика это не успокоило. Он яростно сверкнул глазами и куда-то убежал. Однако на этот раз Эрик не уступил. Это было, наверное, нелепо - с такой легкостью пожертвовать добрыми отношениями с Баланчиным, тогда как маленького Хольгера, не имеющего никакого значения, отстаивать изо всех сил, но иначе Эрик не мог, и Рудик в конце концов смирился и перестал постоянно ревниво расспрашивать Эрика о юном ученике. Когда Хольгер как-то неосмотрительно явился к Эрику домой, Рудик, конечно, отыгрался сполна и отнесся к бедному мальчику с таким барским высокомерием, что тот не просидел и пяти минут и сбежал, ужасно несчастный и совершенно уничтоженный, но больше никаких помех Эрику и Хольгеру не чинили.

В остальном пребывание Руди в Нью-Йорке проходило на редкость мирно и сердечно. Они много времени проводили, не вылезая из кровати, заказывали еду с доставкой, пили от души и засыпали в объятиях друг друга. Алые шелковые простыни погибли даже раньше, чем рассчитывал Эрик, но Рудик успел ими искренне восхититься и вдохновиться.

 

***

3 октября Эрику исполнилось тридцать пять лет. День начался с того, что Рудик подарил ему - помимо своей особы, разложенной в разных положениях, - три блестящие, неимоверно прекрасные, густые и мягкие собольи шкуры, предоставив Эрику самому решать, как он ими распорядится. Вручив подарок, Руди снова растянулся на постели в живописной позе, приглашая продолжить поздравления, но Эрик начал одеваться.

Вскоре его посетил датский посол с супругой, специально ради этого приехавший в Нью-Йорк, вручил цветы и сообщил, что подписан указ о награждении Эрика орденом Даннеборга. Было бы уместно, если бы герр Брун нашел время приехать в Копенгаген в декабре, когда будет вручаться награда, и принять свои рыцарские знаки из рук короля. Вместе с послом приехала целая свита из секретарей и референтов, был даже фотограф, который снимал происходящее, как снимают все важные дипломатические визиты. При виде такого официоза Рудик неожиданно засмущался и спрятался в спальне, предоставив Эрику принимать посла в одиночестве. Эрик попытался выманить его на свет божий, но Рудик с несвойственной ему серьезностью и чопорностью ответил, что это не шутки и надо соблюдать приличия хотя бы иногда. Эта деликатность была особенно неожиданной теперь, когда Эрик давно уже смирился с тем, что Рудик постоянно вываливает на публику больше, чем надо, сведений об их отношениях и даже в интервью иногда не может удержаться от того, чтобы сделать сочный намек на глубинную природу своего восхищения талантом мистера Бруна. Теперь этот самый Рудик спросил, глядя на Эрика как на идиота:

- Сам подумай, как ты меня представишь им?

- Как Рудольфа Нуреева. Остальное им, полагаю, и так известно.

- Ты с дуба рухнул? К тебе приехал посол, а я, по-твоему, должен сидеть рядом с тобой и мило улыбаться, как, прости господи, твоя жена?!

Эрик привлек его к себе и легко коснулся поцелуем его губ.

- Как моя жена, как мой муж, как мой друг, мое дитя, ученик, вдохновение… “мой Юг и Север, Запад и Восток, мой каждодневный труд и мой воскресный вздох, мой полдень, полночь, речь и песнь моя…” *

  [* Эрик цитирует стихотворение Уистена Хью Одена “Похоронный блюз”:

He was my North, My South, my East and West,

My working week and my Sunday rest,

My noon, my midnight, my talk, my song...]

 - Это очень мило, но, кажется, эти строки посвящены парню, который умер.

- Не придирайся, - про себя Эрик отметил, что всего пару лет назад Рудик вряд ли узнал бы цитату.

- Ладно, иди к послу. И не делай глупостей.

Но когда посол отчалил, и Эрик рассказал Рудику про орден, тот сразу растерял свою степенность и благоразумие. Случилась просто варварская сцена восторгов.

- Детка, - сказал Эрик, пытаясь успокоить перевозбужденного Рудика, то бешено нарезающего круги по квартире, то наскакивающего на Эрика и снова и снова в порыве опрокидывающего его ничком на диван, - ты разве не знаешь, что все эти важные государственные награды обычно вручаются перед выходом на пенсию? Может, они намекают, что мне уже пора?

- Они наконец начали признавать твои заслуги! - мотал головой счастливый Рудик. - Ты теперь рыцарь, сам (настоящий!) король повесит тебе на шею орден, о сэр Эрик, а ты позволяешь мистеру Би тобой помыкать. Король будет награждать моего мужчину! Того самого, которого я… Ты возьмешь меня с собой? Я хочу это видеть!

- Боюсь, - усмехнулся Эрик, почти смирившись с тем, что его снова начали незаметно раздевать, под шумок расстегивая пуговку за пуговкой на полчаса как надетой сорочке, - этого не захочет королева. У нее три незамужние принцессы.

- Ну, это же не принцы...  И вообще, зачем мне принцы и принцессы, когда у меня есть мой рыцарь? Кто тут давеча грозился усмирить и укатать чудовище? О, я, право, чувствую себя неловко в твоем обществе, я ведь всего-навсего бедный мальчик из Уфы, а ты - целый рыцарь… О, сэр рыцарь, - продолжал хихикать Рудик, верясь и елозя на растянувшемся на диване Эрике. - Вы пронзите меня своим грозным копьем?

Эрика спасло появление целой бригады декораторов, флористов и метрдотеля с официантами из ресторана La Grenouille, которые перевернули в квартире все вверх дном, готовя ее к вечеринке. Чудовище бежало от суеты и спряталось в кабинете за альбомами с репродукциями Обри Бердслея, но по хитрому прищуру его зеленых глаз Эрик понял, что свою угрозу испытать копье на прочность дракон не забудет.

 

[La Grenouille ]

 ***

Потом была вечеринка - довольно бестолковая и скучная, на вкус Эрика, который вообще не жаловал подобные мероприятия и охотно обошелся бы без празднования, но его многочисленные нью-йоркские приятели обиделись бы, если бы их не позвали. Гости, кажется, были вполне довольны и веселились. Глен и Скотти обнаружили соболей, шумно восхищались и всем их демонстрировали, набрасывая вяло сопротивляющемуся Эрику на плечи как боа или наматывая на голову на манер тюрбана. Интеллектуалы обсуждали политику, богема сплетничала. За роль хозяйки вечера полушутя соперничали Мария, Соня и Арлетта - все три женщины наперебой обхаживали именинника. А по мере увеличения количества выпитого, дамы ударились в воспоминания. И если Арлетте было нечем похвастаться, то Соня и Мария вызывали у Эрика беспокойство своим энтузиазмом с “а помнишь…”. Как бы Рудик не заревновал. Впрочем, Рудик, который уже к моменту прибытия первых гостей был подшофе, с началом полноценной вечеринки быстро накидался и куда-то исчез - скорее всего, уполз спать. Эрик мечтал последовать его примеру, но приходилось играть роль гостеприимного хозяина.

Он честно старался поболтать хотя бы по пять минут с каждым гостем и, нарезая круги по гостиной, столкнулся с незнакомой длинноногой девицей, очень модной: пышно взбитая стрижка каре с густой челкой, пугающе короткая и обтягивающая юбочка, жирно подведенные черными стрелками (почти как у Одилии, подумал Эрик) глаза, пластиковые серьги-кольца - и ядовито-розовая жвачка во рту, из которой девушка умудрялась два раза в минуту надувать пузыри размером с кулак, одновременно куря сигарету и попивая шампанское из погребов La Grenouille. Эрик сначала не понял, что это за современный подросток у него в доме, но быстро выяснилось, что это очередная подружка Хольгера (которого Эрик, разумеется, тоже пригласил на свой день рождения). Но куда же испарился сам Хольгер и почему бросил даму скучать среди незнакомых старперов?

 

[ Модная прическа]

 - Мисс?.. - он обаятельно улыбнулся. Девочка звучно лопнула очередной пузырь жвачки и подозрительно уставилась на Эрика. - Где же наш Хольгер?

Мисс пожала плечами и ответила, что сама хотела бы знать. Эрик отправился на поиски, намереваясь пригнать паршивца к ней. Как бы не оказалось, что он нашел себе новый интерес. Эрик еще раньше заметил, с каким простодушным вниманием Хольгер рассматривал собравшихся на празднике знаменитых балерин, даром, что некоторые из них были раза в два его старше, и как кое-кто из представительниц нью-йоркского бомонда тоже бросал благосклонные взгляды на красивого белокурого юношу. Надо будет объяснить мальчику правила этикета, думал Эрик, незаметно озираясь по сторонам. Каковы бы ни были соблазны вокруг, раз уж пришел с девушкой на вечеринку, то на сегодня именно она - твоя дама...

Воспользовавшись моментом, когда большинство гостей радостно сосредоточились на новой корзине с шампанским, только что доставленной двумя гарсонами, Эрик выскользнул из гостиной в жилую часть квартиры, где стояла благословенная тишина. В кабинете никого не было. В кухне тоже. Вдруг послышался какой-то шорох из маленькой комнатки без окон, примыкавшей к кухне. Там стояли стиральная машина и сушильная машина, но Эрик понятия не имел, как ими пользоваться, и даже не мог отличить одну от другой, поэтому в чулан обычно не заглядывал.

 

[Бытовая техника]

 Но сейчас, видно, придется, и если он испортит кому-то удовольствие и поставит в неловкое положение, то тем лучше: в следующий раз неповадно будет на чужом дне рождения устраивать свою личную жизнь.

Придав лицу подобающее ситуации холодное и ироничное выражение, Эрик дернул на себя дверь чулана (которая не была снабжена никаким замком изнутри - кому придет в голову запираться в домашней прачечной?)... и обнаружил, что его ученик устраивает свою личную жизнь не с кем иным, как с Рудиком. Хольгер со спущенными штанами лежал грудью на стиральной машине и, изумленно ломая брови, остекленевшим  взглядом таращился в стену, пока Руди с энтузиазмом вколачивал его в эту самую машину.

Пара была так увлечена этим процессом, что даже на звук открывающейся двери среагировала с задержкой в пару секунд. Хольгер весь побелел и чуть не лег в обморок, благо, ему не пришлось бы даже падать. Рудик медленно улыбнулся, показав зубы. Лишь легкое дрожание губ выдавало его нервозность или смущение.

- Я подумал, - сказал он хрипло, - что мне тоже надо чему-нибудь его научить.

Эрик молча захлопнул дверь. Стискивая лязгающие зубы и унимая дрожь бешенства в руках, он механической походкой, то и дело спотыкаясь, направился обратно в гостиную. В конце концов, почти тридцать ни о чем не подозревающих гостей в квартире… Он должен… Его долг… Все должно быть прилично…

В коридоре возле стены выстроилась шеренга пустых бутылок от Моэт. Еще часть пустых бутылок и грязной ресторанной посуды высилась на передвижном сервировочном столике. И Эрик не смог отказать себе в удовольствии пнуть столик так, что он со всей дури врезался стену, сбив еще рядок пустых бутылок, как в кегельбане.

Он надеялся, что это будет единственное нарушение приличий на вечеринке (вдобавок, прошедшее полностью незамеченным для всех, кроме, разве что, официантов, которые будут потом собирать осколки и грязную посуду с пола), но даже сохранить лицо ему не позволили. Едва он вошел в гостиную, как его догнал перепуганный, трясущийся, жалкий Хольгер.

Не видя вокруг ничего и никого кроме Эрика, мальчишка с плачем бухнулся на колени и вцепился в рукав учителя.

- Герр Брун! Простите, простите меня! - захныкал он по-датски, но по интонациям было легко понять, о чем речь.

Все гости, разумеется, вытаращились на эту сцену. Датые Глен и Скотти, которые в отсутствие Эрика позировали в соболях сами, немедленно подтянулись на место событий.

- Да что же это такое, - начали они, подхватывая друг за дружкой и, кажется, сами того не замечая, шахматно заканчивая фразы, - опять юный ученик валяется на коленях перед нашим Эриком! Эрик, ты что-то с ними делаешь, не имеющее отношения к балету, так ведь? Поделись секретом, мы тоже так хотим! Глен, можно я буду твоим учеником сегодня, а завтра ты моим? Эрик, дорогой, ну будь милашкой, скажи!.. Эрик? Все в порядке?

Эрик, такой же белый и потный, как и Хольгер, молча выдернул из его пальцев свой рукав, схватил мальчика за воротник и одним рывком вздернул на ноги. Где-то в стороне изумленно-заинтересованно ойкнула мисс Розовая Жвачка и посмотрела на пожилого именинника с новым оценивающим интересом. Не на кого не глядя, так же молча, Эрик протащил совершенно деревянного и безвольного Хольгера к дверям квартиры и мешком вышвырнул в холл. Гости дружно ахнули. При виде такого замечательного скандала Глен и Скотти восторженно хлопали друг друга по спине и выглядели счастливыми  как никогда.  

- Еще одно слово, - предупредил их Эрик, - и вы отправитесь следом.

- О’кей, босс, - пропел Глен и цапнул с подноса еще один бокал шампанского. - Я понял, ты сегодня Строгий Папочка. Бедняжка Рудольф. То-то он спрятался, мы давно уже не видим тут его замечательную попку (ах! да, Скотти? ах!) в этих чудесных узких, обтягивающих всё-всё брючках…

- Наверное, он уже наказан, - вздохнул Скотти. - Эрик выглядит таким суровым и неприступным… Эрик, милый, между нами говоря, тебе это очень идет.

Соня была, кажется, единственной, кто понял, что происходит нечто серьезное.

- Ребята, - сказала она, решительно подойдя и взяв под руки Глена и Скотти одновременно, - похоже, нам всем пора расходиться.

Эрик бросил на бывшую невесту благодарный взгляд и привалился спиной к стене возле входной двери. На большее его не хватило. Соня ответила понимающим кивком и начала организовывать экстренную эвакуацию гостей из квартиры. Они ручейком текли мимо Эрика, приостанавливаясь для того, чтобы еще раз поздравить его с днем рождения, после чего ненавязчиво выпроваживались Соней. Сама она ушла последней, прихватив с собой растерянную Розовую Жвачку. Уже стоя в дверях и натягивая перчатки, Соня сочувственно коснулась плеча Эрика:

- Если что, звони в любое время.

 

***

Официанты под руководством метрдотеля собирали посуду и остатки еды и напитков, удивляясь внезапному завершению гулянки. Эрик видел, что работы по уборке у них еще на пару часов (надо же, во что могут превратить квартиру за половину вечера тридцать вполне приличных, лишь слегка поддатых светских людей), но ему было невыносимо присутствие чужих в доме, поэтому он выставил официантов тоже, велев прийти завтра.

Заперев дверь, он прошел в гостиную, все еще заставленную сервировочными столиками и загроможденную букетами. На всех поверхностях, даже на подлокотниках диванов и кресел валялись смятые салфетки, стояли переполненные пепельницы, бокалы и тарелки с недоеденными канапе. Рудик расслабленно восседал посреди этого хаоса, закинув ноги в сапогах на стол, на котором стояла многоярусная ваза с художественно разложенными фруктами. Завороженный столь полным и бесстыдным спокойствием, Эрик растерялся, не зная, что сейчас следует сказать или сделать. Дрожащей рукой он достал сигарету. Рудик потянулся к вазе с фруктами, отщипнул несколько крупных лиловых виноградин и отправил в рот по одной. Белые зубы с хрустом разгрызали мясистые, сочные ягоды. Рудик тоже молчал, задумчиво разглядывая Эрика, но не демонстрировал ни малейших признаков ужаса, раскаяния или желания оправдаться, сочинив какую-нибудь сказку в духе “он сам меня затащил и предлагался, а я был пьян и...”

- Ну, и что теперь? - сказал наконец Эрик, опустившись в кресло и сжав голову обеими руками. Как он хотел, чтобы повторилась сцена с Хольгером, как ему нравился умоляющий Руди. Мольба - это не только услада для самолюбия, это еще и возможность простить, а он хотел простить. Это было ужасно, но Эрик понимал, что не сможет красивым жестом оскорбленного принца вышвырнуть Руди за дверь так же, как вышвырнул бедняжку Хольгера. Должен был, после такого грандиозного унижения, но не мог. Руди был слишком необходим.

- Решать тебе, - ответил Рудик, прожевав виноград, - но я предлагаю в этот раз пропустить ту часть, в которой мы разбегаемся навсегда, и перейти сразу к моим жарким стараниям заслужить прощение. Если ты согласен, - продолжая говорить, он сунул нос в блюдо с фруктами, придирчиво выбирая себе персик порумянее, - можем приступать.

- Убирайся вон, - выдохнул Эрик. Еще минуту назад он не собирался этого говорить, но это было уж слишком.

Рудик даже не пошевелился.

- Хватит тебе. Ну уйду я, потом вернусь. Уж сколько раз мы это проходили и еще пройдем. Эрик, это скучно, правда. Мне придется где-то ночевать, а ты еще больше себя накрутишь, надерешься до поросячьего визга и начнешь названивать Марии… Или Соне? Или Арлетте? Я все время путаюсь, кто их них бегает за тобой мамочкой. А ведь так оно и будет. Я же хорошо тебя знаю, любовь моя. И, конце концов, у тебя день рождения, и я еще утром обещал тебе незабываемую ночь.

- Она и так, твоими стараниями, незабываемая! - рявкнул Эрик.

Рудик все-таки соизволил снять ноги со столешницы и встал. Подошел к сидящему в кресле Эрику и хотел сесть к нему на колени, но, когда Эрик оттолкнул его, по-кошачьи грациозно расположился на полу. Как хорошо была знакома им обоим эта мизансцена, но только в этот раз в Руди не было и следа униженности, неуверенности или страха, только сознание своей силы и даже какая-то утомленная снисходительность. Он как бы играл, причем в полсилы, проходной эпизод, ожидая более интересного действа.

- Эрик, - сказал он, - ничего не случилось. Ну, сам подумай. Ты ведь не ревнуешь меня, когда я разговариваю с кем-то, кроме тебя, или обедаю, или выпиваю?  Конечно, кто тебя, параноика, знает, но я все-таки надеюсь, что нет. Почему ты не можешь отнестись так же спокойно к тому, что случилось сегодня? Ведь это просто… Просто такая же потребность здорового организма, не более.

- А ты почему не смог отнестись спокойно к тому, что было в Монте-Карло, с тем пареньком?

- Да потому, блядь, что это совсем другое дело! - Рудик мгновенно оставил свой спокойный тон, и из-под облика философа, утомленного необходимостью разжевывать истины, выглянуло дикое разъяренное чудовище. - Ты его… ты его хотел, я видел! Ты обхаживал этого засранца, не помню, как его там звали, будто принцессу! У меня на глазах! Если бы ты просто спустил с него штаны и выеб, как я твоего драгоценного ученика, я бы тебе и слова не сказал. Я хочу быть для тебя особенным, Эрик, - Рудик обеими руками вцепился в колени по-прежнему сидящего перед ним Эрика. - Ты только мой и ничей больше. И я только твой.

- Это все схоластика. Роза пахнет розой, и все такое... На самом деле, если стряхнуть всю словесную шелуху, то ты собираешься трахаться направо и налево, в то время как я должен быть твоей собственностью и преданно тебя ждать. Я так не могу. Я не хочу так жить! - Эрик встал и хотел уйти, но был остановлен вкрадчивым голосом:

- Любовь моя. Посмотри на меня.

Против воли Эрик обернулся через плечо. Рудик, разлегшийся на полу, протянул к нему руки:

- Иди сюда.

- Прекрати.

- Это мы тоже проходили. У тебя в подобные минуты всегда находятся какие-нибудь грязные желания. Давай же, Эрик! Я их исполню - все. - Рудик рванул на себе черную рубашку из льющегося шелка, выдирая пуговицы из петель. - Ну же, чего ты хочешь?

- Не рви рубашку, - поморщился Эрик. Было больно видеть, как обращаются с такой прекрасной вещью. - Я хочу побыть один. Можешь принести мне выпить, - Как когда-то в Копенгагене по первому слову бегал под дождем за сигаретами...”, - а сам спи в гостевой. Видеть тебя не хочу.

- Заметь, Эрик, - коварно засмеялся Рудик, отшвырнув рубашку в сторону, - ты меня уже не выгоняешь совсем, а всего лишь отправляешь в гостевую, да еще доверяешь принести выпивку… Что-нибудь хочешь к выпивке? - он принялся расстегивать пояс на брюках. - Может быть, славный отсос на закуску?

- Ты отвратителен, - в сердцах выплюнул Эрик, стараясь дышать ровно, потому что вид такого развратного, такого наглого, полностью доступного Рудика вызывал непроизвольные реакции.  

- Да, я думаю, мы начнем с отсоса, - решил Рудик. - Так не прогадаешь.

Он по-змеиному скользнул по полу к Эрику и снова прижался к его коленям. Эрик взял его за шею, чтобы отшвырнуть от себя, но в этот момент пальцы Рудика пробежались по его выпуклой ширинке, и намерение осталось неосуществленным. Эрик еще крепче сжал шею Рудика. Тот смотрел на него снизу вверх, бесстыдно улыбаясь, ровные белые зубы влажно поблескивали между разомкнутых губ, длинные ресницы мерно, сомнамбулически медленно качались вверх-вниз. Эрик дал ему пощечину. Рудик даже не вскрикнул, только шумно вздохнул, как если бы от удовольствия.

- Можешь еще раз, - прошептал он. - Если хочешь.

Эрик вежливо улыбнулся и сделал то, что давно уже хотел сделать, упрекая себя лишь за то, что не осмелился бы поступить так, не обещай Рудик остаться в любом случае, - пнул его коленом в грудь, отшвырнув на пару шагов.

- Вот это да, - восхитился Рудик, едва смог продышаться. Он принялся расстегивать сапоги, не вставая с пола. Для этого ему пришлось согнуть колени, поднять от пола бедра и упереться плечами, встав в полумост. Все это он проделал с жалобными стонами и охами, но исключительно красиво, со своей неизменной кошачьей грацией. - Честно скажу, не ожидал. Боюсь, что ты собираешься быть очень грубым… - Сбросив сапоги, он принялся стягивать узкие брюки - то ли вместе с бельем, то ли белья под ними и не было. - Но твоя детка ни в чем не сможет тебе отказать. Будет терпеть. Я же сегодня наказан...

Эрик закрыл лицо руками, но не нашел сил отвернуться или уйти. Рудик тем временем снова подполз к нему, но замер на некотором расстоянии, словно боясь дотронуться, только пожирал глазами и судорожно облизывал губы. У Эрика снова была возможность… вырваться. Уйти. Спасти остатки достоинства. Но вместо этого он зачем-то притянул Рудика к себе за волосы. Тот с довольным мурлыканьем, блаженствуя и торжествуя, расстегнул ширинку Эрика и взялся за его член для начала рукой, очень умело, с большим знанием дела, но Эрику не нужны были все эти изыски.

- Просто открой рот, - приказал он. Руди сначала не понял, чего от него хотят, и пустил в ход язык, но Эрик снова коротко хлестнул его по щеке.

- Ты слышал, что я сказал?

Взгляд Руди выразил нежное удивление, но он с готовностью открыл рот, как послушный ребенок на приеме у врача. И выжидательно уставился на Эрика. И Эрик, ненавидя его и себя, взял его за загривок и просто отымел в рот, не давая ему самому совершить ни единого действия ни губами, ни языком. Рудик сначала еще что-то пытался, но потом все его усилия свелись к тому, чтобы не подавиться и не захлебнуться слюной. Он задыхался и судорожно сжимал горло, но Эрик не остановился ни разу, двигая бедрами все быстрее, проникая все глубже во влажное, скользкое, горячее пространство. На глазах Руди выступили слезы, он с усилием сглатывал и сдавленно кашлял, но Эрику это и нравилось - что ему неудобно и неприятно и что он не может овладеть ситуацией, используя свои таланты. Явно не на это рассчитывал Рудик, неосмотрительно предлагая “все, что ты хочешь”. У него, кажется, даже не стоял. Хорошо, очень хорошо.

Понимая, что эти мучительства хоть и приятны психологически, но к настоящему физическому удовольствию не приведут, Эрик в конце концов оттолкнул Рудика.

- Ложись на пол. На живот. Я сказал: просто ложись, - уточнил он, когда Рудик приподнялся на коленях и прогнулся в пояснице. Тот послушно распластался. Стоя над ним и бесцеремонно подталкивая носком ботинка, Эрик заставил его шире развести бедра. По телу Рудика пробежала волна дрожи.

- Милый… - начал он едва слышно. В его голосе Эрик с удовольствием уловил нотки тревоги.

- Ты сейчас заткнешься и не будешь говорить ничего, пока я к тебе не обращусь.

Рудик кивнул и прикусил костяшки пальцев, но не сдержал любопытства и широко открытыми глазами косил на Эрика через плечо с риском вывихнуть себе шею. Очень медленно Эрик опустился на него и вставил без малейшей нежности, но и без демонстративной грубости, как используют бездушный механизм, куклу для получения удовольствия. Руди шипел, морщился, заламывал брови, но не протестовал. Даже попытался помочь, осторожно двигаясь навстречу, но Эрик шлепнул его по заднице, напоминая о необходимости лежать смирно.

- Я не понимаю, - сквозь зубы обиженно прошептал Рудик, - я же для тебя стараюсь. Хочу доставить тебе удовольствие, а ты мешаешь.

- Если ты не будешь молчать, - Эрик надавил на его затылок, вжимая лицом в ковер, - я заткну тебе рот.

Ах, как хотелось, должно быть, Рудику пустить в ход свои шлюшьи навыки, заставив Эрика умирать от удовольствия и просить добавки, но нет, Рудик, ты просто вещь, просто кусок мяса и не можешь ничего. “Ты просто вещь”, - повторил про себя Эрик, наконец-то кончая.

Потом он встал, застегнулся и ушел, не говоря ни слова и оставив Рудика на полу, как выброшенную салфетку. Но он, конечно же, не обольщался, понимая, что все равно потерпел поражение. И что, когда он ляжет в постель, следом неслышной поступью войдет зеленоглазое чудовище, заберется под одеяло и свернется у него на груди. И Эрик может прогонять его, пока хватит сил, но однажды, не в эту ночь, так в одну из следующих, обнимет, прижмет к себе и позволит и дальше вытягивать из себя все жизненные соки.

 

***

На следующий день боль в желудке была невыносимой, Эрик был готов выть в голос от нее. Оставалось только наплевать на все и наглушиться валиума, а для этого потребовалось отменить свой выход в вечернем спектакле, что он и сделал - впервые за все время своей работы у Баланчина.

И он лежал в тот вечер дома, в полусне, одурманенный валиумом, а Рудик обнимал его со спины, старался лишний раз не шевелиться и лишь иногда осторожно приподнимался на локте и заглядывал в лицо. То ли проверяя, как там Эрик, то ли стараясь по лицу понять, не надо ли ему чего. Он даже не приставал с предложениями принести воды, виски, чая или сигарет, просто лежал рядом и прислушивался к неровному короткому дыханию Эрика и гладил его по волосам, когда тот вздрагивал или стонал.

На следующий день боль еще не прошла, но Эрик заставил себя с самого утра отправиться в театр. Рудик был с ним - бодрый и веселый, как ничего и не было.

Перед классом Эрик направился сразу в свою уборную, тогда как Рудик протолкался к доске с расписанием. Хотя ему-то там нечего было искать, он всегда стремился быть в курсе всех дел Эрика, от репетиций и спектаклей до примерок костюмов.

- Смотри! - вдруг воскликнул он.

Эрик подошел и увидел, что для него снова назначена репетиция “Аполлона” - впервые после долгого перерыва. “Аполлон Мусагет” был той самой приманкой, ради которой он изначально согласился отработать сезон у Баланчина. Пока ему доставались одни “Щелкунчики”, “Лебединые озера” и “Сомнамбулы”. “Аполлона” они с мистером Би только начали репетировать и сразу же прекратили. Он просто исчез из расписания Эрика без каких-либо объяснений, и все. Поскольку загадочный перерыв совпал с приездом Рудика, Эрик сразу понял, что это наказание за нарушение запретов, за то, что он вольно или невольно притащил Рудика в театр. Дата первого спектакля неуклонно приближалась, и Эрик уже смирился с мыслью, что танцевать “Аполлона” в этом сезоне он не будет. Но, наверное, мистера Би напугал вчерашний отказ Эрика от спектакля, и он сдал назад. Поскольку он ничего не знал о терзающих Эрика болях, то мог принять это за премьерский каприз, контратаку или ответную угрозу.

- “Аполлон”* все-таки будет твоим, - просиял Рудик и пылко обнял Эрика. - Не могу дождаться, когда увижу это. Я, наверное, умру от счастья прямо в ложе.

 

[Балет “Аполлон Мусагет”, который очень хотел разучить Эрик. Одноактный балет в 2 сценах. Композитор и сценарист И. Стравинский, балетмейстер Дж. Баланчин ]

 Рудику явно хотелось напроситься на репетиции, но он даже не заикался об этом, понимая, что все испортит. Вообще, набедокурив и будучи пойманным на этом, Рудик первое время всегда бывал шелковым, покладистым и дипломатичным - по крайней мере, если дело касалось Эрика.

 

***

Репетиция “Аполлона” затянулась на четыре часа. В зале были только Эрик и мистер Би (не считая аккомпаниатора). Эрик втихомолку задавался вопросом, долго ли еще это будет продолжаться? Мистер Би воображает, что он такой же двужильный, как Рудик? Он устал, и желудок все еще беспокоил, хотя боль пока не разгорелась в полную силу, только тлела, как зола. Однако Баланчин тоже неважно себя чувствовал (он был сильно простужен), и это никак не сказалось на его работоспособности, так что Эрик счел своим долгом соответствовать, особенно если к нему вдруг воспылали таким энтузиазмом после того, как долго игнорировали в наказание за грехи.

Впрочем, причина энтузиазма стала ясна, когда они наконец-то сделали перерыв, и Эрик смог глотнуть кофе из принесенного с собой термоса.

- Ваш друг все еще в Нью-Йорке? - полюбопытствовал мистер Би, с преувеличенным интересом рассматривая свой ноготь на большом пальце, и Эрик догадался, что ему, скорее всего, насплетничали о драме на вечеринке в день рождения, и мистер Би проницательно связал ее с Рудиком.

- Я ничего не слышал о его намерении уехать, - сдержанно ответил Эрик.

- Ах, как жаль.

- Вам жаль? Но чем он вам мешает? Если не считать того, что посещает классы у вас, ведя себя при этом исключительно прилично?

Мистер Би изящно облокотился на фортепиано (концертмейстера он отпустил на перерыв).

- По правде, Эрик, я нахожу, что он мешает вам.

- Я… м-м-м… чрезвычайно ценю вашу заботу, мистер Би, но думаю, что я сам в состоянии разобраться с этим, - Эрик криво улыбнулся.

- Эрик, я понимаю, как это звучит. Я знаю вас много лет. Я был свидетелем многих ваших увлечений и никогда не лез в вашу частную жизнь. Но поверьте моему знанию людей - сейчас вы стоите на краю пропасти. Этот мальчик оказывает на вас совершенно нездоровое влияние. С тех пор, как два года назад он на нас свалился, вы изменились. Где наш спокойный, воздушный, насмешливый Эрик? Вы стали тенью самого себя. И, хуже того, вы утрачиваете всякий здравый смысл и действуете во вред себе под его влиянием. Не стоит позволять этой не лишенной определенного обаяния, но явно психопатической личности влиять на вас, Эрик.

- О, дело все в том, что вы сами хотите на меня влиять, - не удержался Эрик, до сих пор слушавший монолог с вежливым безразличием. - Вам не нравится, что я не во всем поступаю по вашей указке, как вы привыкли у себя в труппе, где вы указываете артистам даже предпочтительный цвет исподнего.

- Эрик, я пытаюсь вам помочь. Конечно, мне бы хотелось, чтобы вы прислушивались ко мне, ведь если у нас не будет доверия друг к другу, то и сотрудничества не сложится.

- Я полностью доверяю вам здесь, мистер Би, - Эрик жестом обвел репетиционный зал. - Но, когда мы выйдем в эти двери, я собираюсь жить своим умом, нравится вам это или нет. И прошу вас это понять.

- Джону Крэнко вы говорили то же самое. А кончилось все тем, что вы бросили, подвели труппу во время важной премьеры и разорвали контракт. И это вы - кто всегда с таким прилежанием готовился к каждому выходу на сцену, отдавая публике самое себя. Крэнко был в восторге от вас, вы были его любимым танцовщиком, а сейчас он не желает даже слышать вашего имени. Сколько еще профессиональных связей вы принесете в жертву своей слабости?

- Мистер Би, - Эрик завинтил крышечку термоса и загасил сигарету, - может быть, продолжим репетицию?

От такого беспардонного вмешательства в его жизнь у него возникло одно желание: ни за что не отпускать Рудика - исключительно назло Би, пусть даже до разговора он сам задумывался о необходимости разрыва.

 

***

Но Рудик как будто незримо присутствовал при разговоре на репетиции и задался целью подтвердить правоту мистера Би. Когда Эрик наконец вернулся домой, его не было. Паршивец просто исчез, не оставив даже записки с более-менее убедительным объяснением своей отлучки под вечер. Эрик, разумеется, не поверил бы никаким объяснениям, но попытка сохранить лицо показала бы ему, что Рудик еще пытается считаться с ним… Презирая себя, он аккуратно, стараясь не переместить ничего, заглянул в небрежно брошенное на стол в кабинете портмоне. Паспорт и визы Руди лежали на месте.

Но легче от этого не стало, только гаже. Вот так взял и ушел на ночь глядя…  В памяти всплыли слова: “Давай пропустим эту часть сцены. Ты же всегда возмущаешься, а потом прощаешь меня”.

Эрик достал бутылку виски и лед, и скоро уже огненная вода обожгла и без того воспаленный желудок. Но это его только раззадорило, боль стала наказанием за самоунижения, за то, что позволил мистеру Би разговаривать с собой как с неразумным маленьким мальчиком, за то, что не может прямо сейчас собрать барахло Рудика, аккуратно сложить в чемодан и выставить за дверь.

Эрик, сидя в темной гостиной, уже приканчивал бутылку, комната уютно покачивалась как каюта корабля, готового на время унести его подальше от всех горестей и невзгод, когда во входной двери повернулся ключ, послышались шаги, и спустя минуту в дверном проеме появился силуэт Руди в кожаной куртке. Эрик сидел не шевелясь, но, видимо, в свете уличных огней Руди его все же заметил его белокурую шевелюру на темном фоне.

- Ты решил меня дождаться! - радостно возвестил Руди, сбрасывая куртку на пол и бодро щелкая каблуками сапог прямо к замершему на диване Эрику. - А я думал, что придется тебя будить. Или не будить, а сразу... м-м-м…

Эрик стиснул зубы и отрешенно наблюдал, как Рудик будто ни в чем не бывало наклоняется, обнимает его за шею и целует в ухо холодными после улицы губами. Он прекрасно знал, что последует дальше. Губы Руди переместятся на висок, потом очертят линию челюсти, задевая суточную щетину, потом Руди навалился на Эрика грудью, опрокинет на диван и по-кошачьи растянется во весь рост сверху. И у Эрика мгновенно иссякнет все возмущение. По крайней мере, до утра, а утром уже поздно будет махать кулаками.

- Где. Ты. Шлялся? - срывающимся голосом выговорил Эрик. Рудик резко отстранился и внимательно посмотрел ему в глаза. От этого тоже было тошно. Вблизи Эрик видел с небывалой ясностью, какой его мальчик красивый: остроскулый, большеглазый, с яркими полными губами. Не зря Глен и Скотти хоть и насмешничают, но второй год пускают слюни. И не только они. И как знать, скольким улыбается удача? Эрик задыхался от боли, ярости и чувства собственной беспомощности.

Рудик сморщил нос от перегара и еще раз присмотрелся к нему:

- Ты нажрался, что ли?

- Ну да, правильно, давай поговорим обо мне.

- Блядь, Эрик, на концерте я был! В Карнеги-холле, на Берлинском филармоническом...

Но Эрика это не успокоило. Это объяснение выглядело слишком просто, слишком достоверно.

- О, все забываю, какой ты у меня эстет. Но почему же ты не сказал мне, что собираешься приобщиться к прекрасному?

Рудик посмотрел на него, как на идиота.

- Дай-ка подумать. Наверное, потому, что ты был на репетиции.

- А телефоны и записки запрещены законодательством штата Нью-Йорк?

- Да блядь! Я не знал, что это будет так долго. Думал, что вернусь раньше тебя, - Руди не оправдывался, просто объяснял, и снисходительность в его тоне, эта снисходительность разумного и трезвого человека, терпеливо беседующего с алкоголиком, бесила Эрика особо. - Но после концерта меня повели знакомиться с Караяном. Ему лет шестьдесят, если что. - Руди хихикнул.  - Никаких посягательств на мою задницу.

- Только это тебя остановило?

- Эрик, хватит! Отстань от меня. Я, между прочим, соскучился по тебе, у меня были такие планы на эту ночь, а ты сидишь тут ужратый и устраиваешь мне допрос! Ну почему с тобой всегда так? - Рудик выглядел таким обиженным и разочарованным, будто всю жизнь хранил Эрику лебединую верность и ни малейших подозрений не заслуживал. Эрик чуть было не сдался, ведь сейчас так легко было замять назревающий неприятный разговор, просто покрепче обняв Руди и усадив к себе на колени. Но собственная давно копившаяся обида была сильнее.

- Да потому, что я тебе не верю! - заорал он, оттолкнув Рудика и вскочив с дивана. - Ты сделал все, чтобы подорвать всякое доверие между нами! Я живу в постоянном ожидании предательства! Мне, наверное, пора смириться с тем, что ты не знаешь, что такое любовь и верность. Тебе это просто недоступно. Ты как животное, очень красивое, вроде кошки, но все-таки животное, только и всего… И нелепо относиться к тебе как к человеческому существу, наделенному умом и волей. Мне надо просто привыкнуть к этой мысли, да... Ведь если просто спать с тобой, ничего особенного не ожидая, это может быть неплохо. Дай мне время, Рудик, и я перестану устраивать тебе допросы.

- Я не понимаю, что ты несешь, - Рудик передернул плечами. - Ложись спать, ладно? Поговорим завтра, когда ты протрезвеешь, если у тебя это не пройдет.

И он хотел уйти первым, но Эрик поймал его за локоть.

- Каким же жалким я тебе кажусь сейчас, правда? - выдохнул он, заглядывая в безмятежное, как у сфинкса, лицо Руди.

- Ты кажешься мне пьяной скотиной.

- А раньше тебе это нравилось. Помнишь нашу первую ночь? О да, с тех пор многое изменилось. И где бы ты был сейчас, если бы не я? Отплясывал бы в кордебалете у Раймундо и ему подобных! Ты выжал из меня всё, что мог, я даже “Сильфиду” с тобой учил, к которой у тебя нет ни капли чутья и понимания сути, а теперь ты готов выбросить меня на обочину!

Рудик высвободил руку - гневно, почти с отвращением.

- Я благодарен тебе за все, но ты со мной больше так не разговаривай. Ни пьяный, ни трезвый. Никогда.

- Ну же, скажи это до конца. Ты уже почти сказал: “Эрик, ты мне больше не нужен”. Не стесняйся, детка. Будь честен со мной хотя бы раз.

Эрику вдруг стало трудно дышать, голос срывался и захлебывался, пока он не осознал с некоторым запозданием, что уже вовсю пьяно рыдает, стоя посреди гостиной. Рудик смотрел на него удивленно и недоверчиво, как будто силясь убедить себя в том, что это происходит на самом деле.

- Бог ты мой, Эрик… - Наконец он тяжело вздохнул и раскрыл объятия. - Что за бред? Ты нужен мне. Конечно, желательно трезвым, но так тоже сойдет.

Эрик помотал головой и, захлебываясь неудержимым потоком слез, отступил на шаг. Ему не нужны были эти подачки. Он и так унижен, как никогда в жизни. Даже больше, чем унижал его мистер Би, без объяснений отказывая в столь желанных Эрику ролях, ради которых он был готов на многие жертвы.

- Ну что ты упрямишься? - снова вздохнул Рудик. - Пойдем в спальню. Я тебе отсосу, как и собирался с самого начала, когда вошел домой после хорошего концерта и увидел моего принца, ждущего меня на диване. Такого красивого, такого шикарного… Помнишь, мы еще не до конца обсудили тему твоего нового рыцарского звания?

Он взял Эрика за руку и повел за собой, а Эрик был слишком раздавлен, чтобы сопротивляться… Или просто слишком сильно хотел свое чудовище, даже после этой сцены все равно хотел. И, едва перешагнув порог спальни, Эрик уже сам потянулся за поцелуем. Он вцепился в Рудика изо всех сил, словно пытаясь слиться с ним в единое целое, чтобы хотя бы так удержать его в своем владении.

Рудик сначала все так же снисходительно подставлял губы, позволяя себя целовать, но и затем и сам понемногу загорелся, рвано задышал и прижался теснее. “Можешь же не изображать жертву, когда хочешь”, - читалось в его глазах, пока он подставлял руки, чтобы Эрик дрожащими от нетерпения и неуклюжими от опьянения пальцами расстегнул ему пуговки на манжетах, а затем и спереди на рубашке и наконец нетерпеливо сорвал ее, обнажая точеный и гибкий торс. Какой же он был невозможно красивый, как грациозно опустился на колени перед Эриком, какие у него были длинные ресницы, таких просто не бывает, разве что на картинках, как сладострастно разомкнулись его губы... Каждую секунду им можно было любоваться. Бережно, как сокровище, гладить по всклокоченному затылку. И пока ловкие пальцы Рудик расстегивали на нем брюки, Эрик с тоской понимал, что ни за что не сможет отказаться от обладания всем этим, от этой отравленной лилии, которая его выжрет и высосет до последней капли. Желудок снова обожгла боль, и одновременно влажный язык Руди обжег его плоть, и из глаз Эрика снова покатились слезы, он уже перестал понимать, где болезнь, где наслаждение, где страхи и дурные предчувствия и где желание. Он вынужден был ухватиться рукой за стену, чтобы устоять на ногах.

Потом они перебрались в постель. Руди встал на четвереньки и прогнулся. Линии его гладкой, узкой спины были восхитительны, Эрик опять залюбовался, проводя рукой вдоль позвоночника, ощупывая тазовые косточки, наклоняясь, чтобы поцеловать вздрагивающие, туго натягивающие кожу лопатки. Но любоваться долго не пришлось. Рудик сначала отдавался не без удовольствия - как можно было заключить по долгим, отчаянным стенаниям и ругательствам, но потом ему перестало хватать ощущений, и он вдруг выскользнул из-под Эрика и опрокинул его на постель со словами:

- Давай лучше я сам. Отдохни.

Эрик был согласен на все, поэтому с готовностью развел колени, принимая его и расслабляясь. Желудок по-прежнему болел, и он постарался сосредоточиться на другой, сладкой боли, которую дарил ему Рудик, сейчас сосредоточенный и деловитый. Оказывается, у него, когда он входит, верхняя губа по-звериному сладострастно вздергивается, обнажая ровные белые зубы. Как это Эрик раньше не замечал? Капельки пота со лба Рудика от резких движений срывались ему на лицо, одна попала Эрику прямо в приоткрытый рот, горькая и теплая. Спина Рудика тоже была совершенно мокрой и скользкой, Эрик заметил это, когда обнял его. “Тебе все-таки хорошо со мной, мой мальчик, - подумал он, гладя напряженно перекатывающиеся под кожей мышцы любовника. - Не спеши. Пусть это длится до утра”. Но локти Рудика уже подломились, и он упал на грудь Эрика, загнанно дыша и ни на что не реагируя.

Но Эрик еще не считал марафон законченным и полушутя, но настойчиво потыкал Рудика в бок.

- М-м-м?.. - сонно пробормотал тот. - Ах, ты еще нет?..

И Рудик, не выходя из сытой полудремы и не открывая глаз, взялся за Эриково достоинство рукой и быстро, рассчитанными и умелыми движениями довел дело до конца.

Эрик не нашел, к чему придраться с точки зрения техники, хотя и смутно чувствовал, что в былые времена Руди проявил бы больше пыла и заботы. А еще, прежде чем заснуть, пожалуй, без напоминаний доставил бы Эрику в постель сигареты и поднес зажигалку… Теперь же Эрику пришлось засыпать без сигаретки. Встать за ней сам он не мог, будучи не в силах даже на минуту расстаться с привольно устроившимся на его груди, уже окончательно отрубившимся Рудиком. Хорошо бы им обоим сейчас погрузиться в вечный сон, как в “Спящей красавице”, и не вставать навстречу новому дню с новыми муками и тревогами.

 

***

На следующий день Эрику было дико стыдно за ночную пьяную истерику. Он даже подумывал извиниться перед Рудиком, но никак не находил слов. Впрочем, Рудик извинений и не ждал и казался очень любящим. Хотя каким еще ему казаться, если он на днях так отличился с Хольгером? Кажется, отныне их совместная жизнь будет состоять из издевательств друг над другом, попыток загладить вину и новых издевательств, и Эрик был вовсе не уверен, что сможет победить в этом соревновании.

Он чувствовал себя настолько погано, что никакая сила не могла поднять его с постели, и он был вынужден отменить прогон “Аполлона”, на котором должен был танцевать со своими партнершами по спектаклю. До дебюта оставалось еще время, и Эрик рассчитывал все наверстать.

Но, когда он на следующий день добрел до театра и попросил назначить для него дополнительный прогон, ему было отказано. Расписание всех девушек, занятых в “Аполлоне”, оказалось забито на месяц вперед, и Баланчин - устами Бетти Пейдж, ибо сам он не пожелал встретиться с Эриком, - отказался что-либо переиграть. Эрику он велел передать, что в New York City Ballet полагается ходить на репетиции тогда, когда они назначены руководством труппы, а не когда удобно звезде.

- Бетти, я не пришел на прогон, потом что плохо себя чувствовал, - Эрик навис над столом менеджера, - а не потому, что мне захотелось прогулять. Неужели нельзя пойти мне навстречу? Я даже не прошу оркестровый прогон, просто дайте мне хотя бы час порепетировать с партнершами. Никогда не поверю, что нельзя найти один час и собрать нас всех вместе!

- Я все это понимаю, Эрик, - Бетти была полна сочувствия, - но это решение Би. Ты же знаешь, какой он. Потерпи, может, он еще передумает. Ведь не в его интересах выпустить тебя на сцену неготовым.

Но Би не передумал, и Эрику не оставалось ничего, кроме как отказаться от спектакля. Рудик, когда узнал об этом, был до смерти разочарован.

- Я ведь приехал специально, чтобы посмотреть “Аполлона”.

- А я думал, ты приехал ко мне, - хмыкнул Эрик, прикуривая одну сигарету от другой.

- И это тоже, но… Неужели обязательно отказываться? Ты ведь знаешь партию.

- Я ни разу не репетировал ни с одной партнершей. Я не могу так выйти!

- Я сто раз так выходил, и ничего. По ходу дела сориентируешься.

- Это неуважение к зрителям, наконец.

- Неуважение к зрителям - это отказаться от спектакля. Мне, например, реветь хочется.

- Скажи об этом мистеру Би, который поставил меня в такое положение. Я не могу танцевать,  если я не готов на сто процентов.

- Да ты никогда не доволен собой на сто процентов! - рассердился Рудик. - Сколько можно повторять, что ты идеален?

Но Эрик ничего не ответил. Он заглянул в бар и вытащил еще одну бутылку виски.

 

***

На следующий день после “Аполлона”, в котором Эрик так и не танцевал, Рудик улетел в Лондон на собственные спектакли. Оставшись один, Эрик снова  погрузился в пучину тревог, подозрений и тоски. И на этот раз его уже не поддерживала ни мечта об “Аполлоне”, ни занятия с Хольгером, который вскоре после роковых событий на дне рождения сбежал в Данию, даже не окончив стажировку. Желудок беспокоил Эрика теперь уже постоянно. Он из принципа старался больше не отменять спектакли, и танцевал, превозмогая боль. Это была настоящая каторга - беспросветная, без капли радости и удовольствия от проделанной тяжелой работы. И от мысли о том, что ему предстоит в таком режиме существовать еще целый сезон, хотелось наложить на себя руки.

Эрик начал ловить себя на том, что, лежа в горячей ванне ночью после спектакля, он пристально рассматривает бритвенные лезвия на полочке у зеркала. Это однозначно был сигнал тревоги. И Эрик снова предстал перед Бетти, с заранее написанным, после консультации с агентом, письменным уведомлением. В нем говорилось, что по состоянию здоровья он вынужден разорвать контракт и отбыть в Данию на лечение.

В прошлый раз, в 1959 году, он продержался в труппе Баланчина три месяца. В этот раз - чуть больше месяца.

Самым разумным было бы в самом деле вернуться в Данию - не лечиться, нет: прошлогоднее пребывание в санатории на острове Лангелланн показало, что все бесполезно, стоит выйти оттуда и вернуться к обычной жизни, и благотворного терапевтического эффекта как не бывало. Но все равно дома накопились дела, требующие внимания Эрика. Он мог бы вернуться в свой театр, к своим ученикам, вести более упорядоченную жизнь, и это само по себе было бы целительно… Но Рудик, узнав, что Эрик досрочно покидает Нью-Йорк, стал настойчиво звать его к себе. Конечно, у Эрика не хватило воли отказать. Он знал, что в Лондоне его не ждет ничего хорошего, и все равно полетел.

 

Лондон. 1963 год

 

В день вылета Эрик с утра чувствовал во рту отвратный медный привкус. Заняв свое место в салоне первого класса, он сразу принял таблетку и благополучно проспал как убитый все девять часов. Однако, когда его разбудили перед посадкой, во рту все еще было солоно. Сглатывая слюну, Эрик попытался привести себя в порядок - умылся в туалете ледяной водой в тщетной попытке придать физиономии свежесть и убрать мешки под глазами, причесался и, наконец, повязал черный галстук и переоделся в смокинг, ибо сразу из аэропорта ему предстояло ехать в Ковент Гарден, где давали “Маргариту и Армана”. Рейс не задержали, поэтому он имел шанс успеть к началу.

В сияющем огнями Хитроу его встречала энергичная молодая дама, представившаяся личным ассистентом Руди. Она сразу окружила Эрика такой заботой, что ему стало казаться, будто вокруг него суетятся, по меньшей мере, три феи, а не одна.

- Позвольте ваш чемодан, мистер Брун.

- Но…

- Не беспокойтесь, я доставлю его к вам домой, чтобы вам не пришлось ехать с вещами в театр. Вы ведь поедете сейчас в театр? Знали бы вы, как Рудольф ждет вас, - энергичное создание нервно хихикнуло. - Вчера он репетировал целый день без остановки, совершенно заездил бедную Марго, а все потому, что спектакль будет смотреть Эрик - так он сказал. Надеюсь, вы не разочаруете его? В таком случае, нам всем не жить, да и вам, возможно, достанется… Пойдемте, мистер Брун, вас ждет автомобиль, я отведу вас…

- Мисс, - не выдержал Эрик, поспевая за шагом ассистентки, столь стремительным, как будто ноша в виде здоровенного чемодана была ей нипочем, - отдайте мои вещи, прошу вас.

- Но в Ковент Гарден с чемоданом…

- Когда я сяду в машину, то непременно верну его вам. Пока же извините, но я не привык, чтобы дамы таскали за мной тяжести, - Эрик все-таки исхитрился и выхватил из ее рук свой багаж. Интересно, ее Рудик приучил к такому?

- Но вы, наверное, устали? - беспокоилась ассистентка. - Вам точно не трудно? Все в порядке? Рудольф сказал, если что-то пойдет не так и вы будете недовольны, он меня выебет и высушит.

- Высушит? - удивился Эрик. - Что это значит?

- Не знаю, - ассистентка издала еще один нервный смешок, - и, пожалуй, не хочу знать.

 

***

Наконец автомобиль доставил Эрика к артистическому подъезду Ковент Гарден. Водителю пришлось поспешить, но они успели  за считанные минуты до поднятия занавеса. На ходу здороваясь со знакомыми, Эрик пробирался через лабиринт коридоров к гримерке Рудика.

[ В коридорах за сценой ]

 Весть о его появлении в Ковент Гарден распространилась мгновенно, и, к удивлению Эрика, сбежалась вся труппа. Его обнимали, целовали, жали руку.

- Эрик!

- Смотрите, Эрик снова здесь!

- Вы возвращаетесь к нам?

Эрик мило улыбался направо и налево, деликатно ускользал из дружеских объятий, обещая непременно рассказать все-все-все, но чуть позже, и гадал про себя, действительно ли хоть кто-нибудь здесь рад его видеть, или это все сплошное лицемерие?

Он шел мимо дверей премьерских уборных, в том числе, мимо той, которая когда-то была его, а сейчас табличка на двери гласила: Гейбл. Дальше - Маклири. На которой из дверей написано “Нуреев”, мгновенно определил бы даже слепой. Конечно, на той, из-за которой слышался дикий шум.

Мимо Эрика, не замечая его, промчалась заливающаяся слезами костюмерша. Из-за дверей  послышался треск ломающегося дерева, чьи-то испуганные вскрики и злобный хохот Рудика.

- Какая сука решила, что я выйду на сцену в этой половой тряпке?! В прошлый раз у Армана был нормальный плащ!

- Но, мистер Нуреев… Вы же сами порвали тот плащ…

- Что?! Что ты сказала, тупая пизда?! Повтори-ка, не слышу!

- Но…

- Вот что, сейчас кто-нибудь из вас найдет мой плащ, или я отменяю спектакль. У вас есть пять минут. Шевелите задницами!

Эрик приоткрыл дверь и заглянул в преисподнюю. Рудик, в романтической белой сорочке Армана и полностью загримированный, стоял у зеркала в окружении красных, растрепанных и рыдающих костюмерш, ассистентки Марго Фонтейн, явно готовящейся передать приме дурные новости об отмене спектакля, и бледного как бумага режиссера. Он хищно обернулся на скрип открывающейся двери, как тигр, растерзавший стадо антилоп, но не насытившийся кровью и почуявший новую жертву… Однако при виде Эрика переменился как по волшебству. Воинственно  вздернутые плечи расслабленно обмякли, он заулыбался как ребенок при виде Санта-Клауса и кинулся ему на шею, будто и не было только что безобразной публичной истерики.

- Я боялся, что ты не успеешь на мой спектакль, - выдохнул Рудик.

- А я боялся, что зря спешил как ужаленный и он не состоится, - хмыкнул Эрик.

- Мистер Нуреев… - робко подал голос режиссер и на всякий случай отступил в дальний угол. - Мы можем давать звонок?

- Разумеется! - капризно дернул плечом Рудик. - Давно пора. И исчезните отсюда все! Мне надо… поздороваться с моим гостем.

Режиссер, ассистентка и костюмерши одновременно бросились к дверям, унося благую весть, что спектакль вроде бы все-таки состоится, и боясь очередной перемены в настроениях звезды. Эрик краем уха успел услышать, как костюмерша шепнула ассистентке:

- Как удачно прибыла любимая игрушка. Может, он теперь хоть на время угомонится?

“Любимая игрушка”. Так вот почему все так обрадовались Эрику. Но он не успел обдумать эту мысль, потому что чудовище уже набросилось на него с поцелуями, пачкая гримом, беспорядочно шаря руками под смокингом (и когда успело расстегнуть?) и чуть ли не расплющивая о стену.

 

***

Спектакль уже начался, когда Эрик, поправляя костюм и украдкой оттирая пятна жирного грима с лица, лацканов и черного шелкового галстука, проскользнул из-за кулис в пустое фойе и, сопровождаемый капельдинером, на цыпочках вошел в ложу дирекции. Там уже сидели руководитель труппы и автор “Маргариты и Армана” Фредерик Аштон и его ассистент Александр Грант. Говорили, что их связывает нечто большее, нежели просто рабочие отношения балетмейстера и ассистента, но никто не мог поручиться. Если это и было правдой, Фредди и Алекс не позволяли себе такого демонстративного поведения, как Эрик с Руди. Пожалуй, стоило бы у них поучиться.

Эрик тихонько сел за их спинами, стараясь быть невидимым, но Аштон немедленно обернулся и просиял:

- Эрик! Какое удовольствие видеть вас снова! Как бы мне сделать так, чтобы вы вернулись навсегда?

“Не надо слез”, - желчно подумал Эрик.

- В качестве любимой игрушки Рудольфа? - уточнил он.

Аштон смутился только на мгновение.

- Ну, что вы такое говорите? В качестве нашей звезды. Я всегда оплакивал ваш уход, хоть и не мог ничему помешать, вы же понимаете…

- Восхитительно, - буркнул Эрик и демонстративно отвернулся к сцене - как раз вовремя, чтобы успеть увидеть, как из-за кулис вылетает Рудик, весь в белом, и начинает серию арабесков, но успевает перед тем обжечь взглядом публику и чуть заметно улыбнуться в сторону директорской ложи.

Зал взорвался безумными аплодисментами, заглушившими даже громогласное фортепиано Листа, а ведь Рудик провел на сцене только несколько секунд. Эрик некрасиво и не слишком благовоспитанно сполз в кресле пониже, чувствуя, как в желудке снова начал разгораться пожар. Он старался дышать ровно, сосредоточиться на вдохах-выдохах, от этого боль, бывало, проходила, но бешеное бравурное фортепиано сбивало его с ритма, путало мысли. Начинался настоящий приступ, нужно было срочно выбраться отсюда и прилечь где-нибудь, если, конечно, он не хочет корчиться в ложе на виду у всех. Иначе, как знал по печальному опыту Эрик, все закончится тем, что он привлечет к себе внимание стоном или чем-то еще, в зале включат свет, вызовут санитаров и карету скорой, прервут спектакль. Кошмарная, позорная сцена.

Эрик поднялся, тяжело схватившись рукой за спинку кресла.

- Кажется, грядет разбор полетов, - заметил Александр Грант, который решил, что Эрик идет за кулисы, чтобы при всех отчитать Рудика, как в старые добрые времена. - У вас глаз алмаз, Эрик. Что Рудольф сделал не так, скажите хоть? Мы ничего не заметили, правда, Фредди?

- Эрик, не будьте с ним слишком суровы сейчас, - взмолился Аштон. - Пусть он хотя бы дотанцует спектакль. Он и так едва не отказался выходить.

Эрик кивнул, дескать, не волнуйтесь, и ушел за сцену, стараясь не сгибаться в три погибели и не хвататься за живот, а лишь благообразно придерживать смокинг за пуговицы.

Каким-то чудом ему удалось добраться до гримерки, не наткнувшись на любителей поболтать, поздороваться, обняться. Прикрыв дверь, он упал на диван, сорвал галстук, расстегнул воротничок. Боль была такая, что хотелось орать или грызть самого себя - пальцы, ладони, запястья. Волосы взмокли, лицо залоснилось от холодного пота. Эрик скрючился и обхватил себя руками, с трудом найдя более-менее приемлемую позу, и так и замер, стараясь даже дышать пореже и молясь, чтобы приступ поутих до возвращения Рудика. Не хотелось показываться ему в таком жалком виде.

Он сам не знал, сколько пролежал, скорчившись, прежде чем боль начала отступать. Эрик смог даже выпрямиться, сел, спустил ноги на пол. Вставать он еще не решался, просто отдыхал, откинувшись на спинку дивана и запрокинув голову. Отрадным признаком было острое желание закурить. Значит, он действительно возвращался к жизни. Эрик достал сигарету, и тут за его спиной открылась дверь. Он все еще был не готов к общению ни с кем, включая Рудика, но хорошо, что это случилось сейчас, а не пять минут назад. Он обернулся и увидел светловолосого молодого человека в вечернем костюме.

 

[ Элфи ]

 - Тут нельзя курить, - несколько вызывающе сообщил незнакомец после паузы.

- Это тебе нельзя, - отозвался Эрик, щелкнув зажигалкой, - а мне можно.

- Так ты, наверное, и есть тот самый Эрик, - незнакомец внимательно разглядывал его, по-птичьи склоняя голову то на один бок, то на другой.

“О господи”, - обреченно подумал Эрик, тоже догадавшийся, кто этот тип и почему он так непринужденно, не постучав вошел в уборную звезды. До сих пор судьба хранила его от встреч с мимолетными увлечениями Рудика, если не считать Хольгера, но Хольгер, судя по всему, был совершенно случайным эпизодом, даже на увлечение не тянувшим, а вот этот хрен - это уже было серьезно. Как себя вести, чтобы не выглядеть круглым идиотом? Как спасти остатки достоинства? И почему, во имя всего святого, это случилось именно сейчас, когда он плохо себя чувствует и не может даже встать и уйти?

- Дать автограф? - холодно поинтересовался он, устраиваясь на диване так, будто готовился к обороне.

- Мне не нужны реликты, - сразу же окрысился незнакомец и попер в наступление. - И Рудольфу тоже не нужны.

- Тебе, конечно же, виднее, - иронически пожал плечами Эрик и пыхнул дымом.

Незнакомец оседлал стул задом наперед и недружелюбно взирал на Эрика, выглядывая поверх спинки. Его смазливое лицо с очаровательной ямочкой на подбородке казалось смутно знакомым. Это совершенно точно был не танцовщик, но человек из их круга, несомненно.

- Тебя-то как зовут? - поинтересовался Эрик, стряхнув пепел в чашку с остывшим чаем за неимением в уборной пепельницы.

- Элфи, - ухмыльнулся незнакомец. Имя не сказало Эрику ничего.

- Enchantée, - Эрик заглянул в открытую пачку сигарет, проверяя, хватит ли до конца вечера. Встреча была неприятной обоим, но Элфи явно прописался тут надолго.

- Так вот ты какой, Эрик, - продолжал болтать он, буравя Эрика взглядом. - Я столько слышал о тебе. Эрик то, Эрик се, Эрик приезжает завтра, поэтому катись отсюда, Элфи, и достаточно, что было, то прошло, хорошенького понемножку. Что он в тебе находит-то? Может, ностальгическая привычка? Если ты его любишь, оставь его… нас в покое.

Глаза у Элфи были красные, остекленевшие и безумные, как при сильном опьянении, но перегаром от него не пахло. Он еще и наркоман?! Хоть бы Рудика не подсадил на эту дрянь...

- Я… э-э-э… не собираюсь мешать вашему счастью, Элфи, - ответил Эрик, уже не столько издеваясь, сколько искренне пытаясь успокоить невменяемого. - Поговори с Рудольфом. Уверен, что он выберет тебя.

Элфи моргнул и недоверчиво замолчал, сбившись со своей мысли. Однако в этом молчании чувствовалась надежда.

- Он тебе, значит, совсем не нужен? - уточнил наконец Элфи. Немного расслабившись от облегчения, он заговорил доверительно, как с собратом по несчастью. - Ну да, я понимаю, с ним трудно. Сам не знаю, почему я к нему такое чувствую. Наверное, мне тоже надо его послать.

- Чем же он успел тебя достать? - сочувственно полюбопытствовал Эрик, вертя в чуть подрагивающих пальцах очередную сигарету.

- Да чем… Несись к нему по щелчку пальцев в любое время дня и ночи, выполняй все поручения, обзванивай людей, заказывай столики в ресторанах, билеты бронируй, такси вызывай, чай принеси-унеси… как сисястая секретарша, блядь, - Элфи, окончательно преисполнившись доверия, пересел со стула на краешек дивана в ногах Эрика. - Даже в постели его обслуживай.  Он ложится вот так… - Элфи раскинулся на диване лицом вниз, разбросав ноги и руки, но тут же собрался снова. - А я, значит, старайся. Он даже мизинчиком не шевельнет никогда. Я его пару раз пытался развести на что-нибудь, а он мне: “Нет, это только для Эрика”. Сукин ты сын, Эрик, - Элфи вдруг снова помрачнел, а его глаза налились кровью.

- Да он просто придуривается, Элфи, - Эрик сам не знал, зачем говорит это, как вырвались у него эти слова. - Из лени. Знал бы ты, что он на самом деле умеет… Я ему скажу, чтоб показал тебе класс.

Отнюдь не успокоенный Элфи вдруг стремительно кинулся на Эрика и сгреб за грудки.

- Издеваешься надо мной, а?!

Эрик не успел ничего ответить, потому что вихрем ворвался Руди. Фалды синего фрака развевались за его спиной. Должно быть, когда он ушел за кулисы, завершив сцену Армана, ему кто-то доложил, какая историческая встреча происходит в его уборной прямо сейчас.

- Я тебе что сказал?! - заорал Рудик на Элфи. - Чтоб тебя здесь не было больше никогда! Какого хера ты явился?! - на Эрика он почему-то старался не смотреть.

- Ты не избавишься от меня так просто, - с достоинством ответил Элфи, выпустив лацканы Эрикова смокинга. Но, встретившись со свирепым взглядом Руди, он сбавил тон и, чтобы скрыть смятение, дурашливо хихикнул: - И Эрик не против моего присутствия. Мы с ним подружились. Правда, Эрик?

- Вон! - взвизгнул Руди, хватая Элфи за шкирку и сдергивая с дивана. - Еще раз попадешься мне на глаза - вызову охрану!

- Эрик, скажи ему!.. - взмолился Элфи, но его уже выпинали за дверь.

Эрик откинулся на спинку дивана и утомленно прикрыл глаза, чувствуя себя как в кошмарном сне: вокруг творится какой-то тягостный абсурд, а ты не можешь проснуться.

Руди вернулся было в уборную, но заработала громкая связь:

- Мистер Нуреев, пожалуйста, на сцену.

- Тьфу, блядь, грим не успел поправить из-за вас, - бросил Руди, как будто Эрик тоже был виноват в этом, и убежал с той же стремительностью, с какой явился.

Однако перед выходом он, похоже, успел выполнить свою угрозу насчет охраны, потому что вскоре Эрик услышал из коридора жаркую дискуссию. Явился главный администратор Ковент Гарден с подкреплением, и все они стали уговаривать Элфи:

- Пожалуйста, мистер Линч, уходите… Нет, мистер Линч, вам сюда нельзя, это артистическая уборная, мистер Нуреев в ней переодевается, гримируется, его нельзя беспокоить… Мистер Линч, вам не стоит находиться в закулисной части, вы мешаете артистам… Не устраивайте скандал, пожалуйста, идите в зрительскую часть и спокойно смотрите спектакль...

“Мистер Линч”. Теперь-то Эрик догадался, кто такой этот Элфи - Альфред Линч, актер. Он даже видел пару фильмов с ним.

А еще Эрик подумал, слушая этот безумный диалог: “Боже упаси меня когда-нибудь докатиться до такого. Лучше умереть, чем превратиться в Элфи номер два… Или сколько было этих номеров?”

 

***

- Извини за эту сцену, - сказал Рудик, когда вернулся в уборную с поклонов, тяжело дышащий и возбужденный. Он отводил взгляд и куксился, но Эрик и так достаточно хорошо его знал - слово “извини” в лексиконе Рудика обнаруживало себя исключительно редко.

- Я смотрю, извиняться за то, что вызвало эту сцену, ты даже не думаешь, - хмыкнул он, демонстративно игнорируя эти жалкие потуги Рудика превозмочь  гордыню. А давно ли…

- Пожалуйста, не начинай, - Руди резкими движениями выпутывался из пропотевшей насквозь сорочки Армана. - Мы столько раз это обсуждали… С меня деятельное раскаяние, как обычно.

 

[Рудольф в костюме Армана ]

 Эрик стиснул ладонями виски и закрыл глаза. За дверью уборной галдела толпа поклонников и репортеров, имевших доступ за кулисы. Весь пол был завален цветами, Рудик безжалостно наступал на них, когда ходил от гримировального столика к душу, из душа к вешалке… От концентрации пыльцы в воздухе слезились глаза.

Руди закончил переодеваться в сосредоточенном молчании, даже ни разу не попросив о какой-нибудь мелкой услуге, ни сделав ни одного кокетливого жеста или иной попытки разрядить обстановку.

Потом был обычный ритуал его отъезда после спектакля домой. Сначала машину подогнали к пожарному выходу, и Руди с Эриком пришлось карабкаться вниз по шаткой железной лесенке, поддернув полы пальто и стараясь не измазаться в грязи и ржавчине.  

Но когда они уже готовы были забраться в машину, в конце переулка раздался истошный женский визг. Эрик дернулся от неожиданности и завертел головой - может, на даму напали?.. Но Рудик только выругался сквозь зубы:

- Засекли, суки. Подает сигнал товаркам . Уматываем!

И они полезли обратно. Разыскали главного администратора, рассказали о своей неудаче, и тот спокойно и привычно отправился звонить кому-то, чтобы машину подали к другому выходу.

После ряда новых неудачных попыток им удалось сбежать через ангар, в котором хранили декорации, и все прошло исключительно спокойно, даже полицейский эскорт, на всякий случай сопровождавший автомобиль Рудика, на полпути отделился и бросил их.

И вот, наконец, они были дома. Впрочем, мог ли Эрик по-прежнему считать квартиру на Роланд-Гарденс своим домом? Когда-то он сам выбрал ее, внимательно, любовно, отсмотрев не меньше десятка вариантов. От Рудика при выборе жилья было мало пользы, его интересовала только близость репетиционных залов Ковент Гарден и, как задним числом понял Эрик, близость Кингс-роуд. Обживал квартиру, наполняя нужными мелочами, тоже он сам. И она была именно домом, родным, безопасным, респектабельным и очень стильным, годящимся в равной степени как для вечеринок, так для уютных вечеров вдвоем. Теперь же она производила впечатление холостяцкой берлоги. Вроде бы, чистота была безупречной, кто-то об этом все же заботился, но появилась какая-то безликость, как в номере отеля. Впрочем, неудивительно, если Рудик тут почти не жил, квартируя у гостеприимных Гослингов на Виктория-роуд, 27. Но, тем не менее, он сохранил и эту квартиру.

Начиная приглядываться, Эрик замечал вокруг все больше досадных мелких разрушений и урона. Винные пятна на ковре (хотелось надеяться, что это не кровь). Глубокие царапины на лакированной столешнице. Отсутствующий плафон на торшере. Но больше всего интриговал обугленный паркет прямо посреди спальни.

- Ты что, костер здесь жег? - не сдержал любопытства Эрик, пока делал Рудику массаж.

- А? - тот приподнялся на локтях, шипя от боли в напряженных, забитых мышцах, и посмотрел в указанном направлении. - Это все паровозик...

- Паровозик? - Эрик уложил Рудика обратно и выдавил еще немного разогревающей мази ему на поясницу. Просто ужас, что у него за мышцы. Тело похоже на мешок, набитый камнями, и каждый камень нужно разбить, раскрошить пальцами.

- У меня был один паровозик, работал на горючем масле… Уй, блядь!.. - это относилось уже к массажу. - В общем, он почему-то загорелся… Ч-черт, Эрик, нельзя понежнее?!

- Почему-то? - фыркнул Эрик, согнул одну ногу Рудика и притянул пятку к ягодице, растягивая переднюю поверхность бедра. Это простое действие вызвало целый поток бессвязной ругани. - Сам по себе?

- Ну… я пытался с ним поиграть. Но я все сделал по инструкции в коробке! Э-э-э… насколько смог разобрать. Ненавижу читать инструкции.

- И чем ты его заправил? Бензином от машины?

- Горючим маслом, говорю же! - Рудик даже обиделся. - Ну, может немного пролил, или паровозик был бракованный.

- А потом?

- Позвонил пожарным, - буркнул Рудик, кладя голову на другой бок. -  Это их работа.

- Какой ты у меня сознательный, детка.

Постепенно Рудик перестал дергаться от каждого нажима пальцев и ругаться последними словами. Его мускулы стали мягкими и эластичными, он был весь как тающее масло или разогретый воск. Горячая мазь лоснилась на коже, делая ее соблазнительно бархатистой. Так и хотелось лишний раз провести по ней раскрытой ладонью, прощупывая каждую мышцу, податливо откликающуюся на прикосновение. Эрик понимал, что пора заканчивать, а то массаж превращается в ласку. Рудик же явно рассчитывал именно на такой исход. Он шумно вздыхал, по-змеиному извивался и прогибался в пояснице, будто случайно лишний раз подставляя задницу под ладони Эрика, блаженно постанывал и мурлыкал, c соблазнительной доверчивостью уткнувшись физиономией в подушку. Старина Элфи дал бы себе руку отрубить ради этого зрелища.

Кстати, интересно, как он там? Успокоился или принял новую понюшку и бродит сейчас под окнами их дома, пряча под пальто зазубренный кухонный нож?

Воспоминание об Элфи (“Он ложится вот так… А я старайся”) придало Эрику решимости, и он отстранился и с громким звяканьем завинтил крышку на банке с мазью.

- Все, закончили.

Рудик оглянулся через плечо с обиженным недоумением, но протестовать не решился, помня, что опять проштрафился.

- Спасибо, милый, - сказал он очень мягким, вкрадчивым тоном сладкой, как лукум, восточной красавицы, который приберегал именно для таких случаев. - Ты меня просто спас. Могу я тоже что-нибудь сделать для тебя? Принести тебе виски?

- Нет, спасибо. Умираю, хочу спать после перелета и… всего прочего. - Эрик откинулся на подушку и натянул на себя одеяло.

- Ах, бедняжка, - промурлыкал Руди, на локтях переползая поближе к нему, обдавая жаром разогретого тела. Эрик демонстративно перевернулся на бок, спиной к нему.

Рудик не сдался. Слез с кровати и убежал куда-то нагишом. Неужели все-таки за виски?

Однако Рудик принес узнаваемую ярко-бирюзовую коробочку от Tiffany.

- Совсем забыл, - скромно опустив ресницы, сказал он, - у меня для тебя подарок…

- В честь чего на этот раз? - Эрик неохотно повернулся к нему, но подношение брать не спешил.

- Просто так. Я бы хоть каждый день дарил тебе что-нибудь, если бы хватило фантазии. Посмотри! - Рудик открыл коробочку и поставил на подушку. Внутри обнаружились запонки из серебра с алмазной крошкой. - Правда, красиво? Похоже на иней.

- Рудик, - Эрик с серьезным видом приподнялся, опираясь на локоть, - я не знаю и знать не хочу, что ты имеешь в виду, заваливая меня дорогими подарками, но прошу тебя это прекратить.

- Но мне нравится делать тебе приятное, - Рудик был сама оскорбленная невинность. - Потому что я тебя люблю. Тебя одного! Все время думаю о том, чем бы тебя порадовать, и тогда иду по магазинам, чтобы выбрать что-нибудь в подарок. От этого мне становится легче, когда ты далеко от меня. Почему ты хочешь запретить мне эту маленькую радость?

- Ты еще заплачь, невинная жертва тирании, - посоветовал Эрик, подкладывая под спину подушку и садясь ровнее. - Все-таки у тебя удивительно извращенный склад ума, детка. Временами это меня восхищает - твоя напористость и непрошибаемая уверенность в себе. Но в основном ты просто кошмарен.

- Но ты лежишь со мной в одной постели, - напомнил Рудик, застенчиво теребя рукав эриковой пижамы, но пока не прикасаясь к коже. - Может, я и кошмарен, но я умею доставлять тебе удовольствие. И всегда умел. Признайся, что ни с кем тебе не было лучше, чем со мной.

- Это еще что за самореклама?

- Ну… ты же мне не говоришь никаких хороших слов. А я так хочу услышать от тебя хоть что-нибудь ласковое! Эрик, ну не будь ты такой ледышкой! Мы так давно не виделись… Я соскучился.  Я весь горю, только посмотри на меня… - Рудик все-таки не выдержал и прильнул к Эрику, забираясь обеими руками под пижамную куртку. - Пожалуйста, Эрик! Можешь быть со мной грубым, если злишься на меня, но делай хоть что-нибудь!

Рудик и впрямь тяжело дышал и возбужденно блестел глазами. Его тело было обжигающе-горячим, до сих пор скользким от массажного масла, гладить бы его и гладить, скользить ладонями, будто полируя... Но Эрику была омерзительна мысль о том, что так же легко его дорогой шлюховатый Рудик заводится и с первым встречным. Тем же Элфи… “Раскинулся вот так…” Он оттолкнул Рудика, чуть не спихнув с кровати.

- Любовь моя, - задыхаясь, прошептал Рудик, ловя его руку и прижимая к себе, - не надо так со мной. Я умираю, как хочу.

- Позови кого-нибудь в гости. Тебе не впервой. А я устал.

- Нет. Я не хочу никого в гости. Я хочу тебя. Дай руку, потрогай, как стоит. У тебя ведь руки еще в масле, м-м-м?

Эрик понимал, что исход у всего этого может быть только один, но твердо решил, что, по крайней мере, обслуживать Рудика не будет, даже не пошевелится для него. Я тебе не Элфи, детка. И он с равнодушным видом позволил чудовищу стараться за двоих, отказывая ему, однако, в высшей награде. Рудик заметно злился, но, охваченный желанием, он был совершенно покорен тому, в чьих руках были ключи от рая. Так дикое животное льстиво ластится к человеку, держащему шмат мяса. Но стоит зазеваться на мгновение, и сожрет не только мясо, но и руку.

- Милый, - несколько раз спрашивал Руди с надеждой, оторвавшись от его члена, - можно мне... ?

- Заткнись и продолжай, - с ухмылкой отвечал на это Эрик, снова наклоняя его голову. - Кто говорил, что согласен на все?

Рудик тяжко вздыхал, делал несчастные глаза, но послушно возвращался к прерванному занятию и лез из кожи вон. В награду за эти усилия Эрик в конце концов позволил ему, уже порядком утомленному, тоже получить удовольствие. Его мальчик, как всегда, был очень страстен и не слишком аккуратен, но было приятно наблюдать, как он теряет голову, слушать слова, которые он так жарко и сбивчиво шепчет, наклоняясь к Эрику за очередным поцелуем-укусом.

- Милый… - вдруг сказал Рудик, остановившись, - я хочу сделать с тобой кое-что… можно?

- Что еще ты со мной не делал, чудовище? - нервно рассмеялся Эрик, но протянул руку и погладил Рудика по лицу.

- Я хочу, чтобы ты был моим, - Рудик зажмурился и потерся щекой о его ладонь. - Совсем моим. Чтобы ты побыл полностью в моей власти. Хоть пять минут, но по-настоящему.  Пожалуйста, Эрик!..

- Чего тебе опять надо?

- Закрой глаза.

Но Эрик слишком хорошо его знал, чтобы согласиться неизвестно, на что, да еще с закрытыми глазами.

- Что ты, блядь, задумал? - мрачно осведомился он.

Посмущавшись, поломавшись и умоляя его не сердиться, если что, Руди в конце концов извлек откуда-то из-под матраса пару настоящих полицейских наручников.

- Приехали, - скорбно сказал Эрик, растерянный больше, чем хотел это показать. Он одним пальцем потрогал холодный гладкий металл. - Что еще изобретешь, маньяк?

- Ну, давай попробуем!.. - взмолился Рудик, принявшись нежно целовать его шею.

- Убери это.

- Но почему? Мы только попробуем... Вдруг тебе понравится? Только вспомни, я ведь тебе позволил тогда, у тебя дома.

- Ты не выглядел тогда особенно счастливым, - Эрик задержал дыхание, когда чудовище игриво куснуло его за горло.

- На самом деле, мне понравилось. Правда! - Рудик приподнял голову и посмотрел ему в глаза. - Я часто вспоминаю об этом, - он с ухмылкой сжал пальцы на своем члене, показывая, при каких обстоятельствах вспоминает. - Это так… возбуждает, когда ты не принадлежишь себе и не можешь даже сопротивляться… Ты мог сделать со мной все, что угодно, даже убить. Ты был тогда в таком диком состоянии. И я сходил с ума от этого. Сначала я испугался, но теперь понимаю, что никогда не испытывал таких сильных чувств. Это был просто… космос. Теперь я хочу побыть с другой стороны, и тебе тоже стоит попробовать. Я не собираюсь причинять тебе какой-то вред, ты же это понимаешь? Или ты этого боишься, да?

- Проблема в том, детка, - ответил Эрик, внимательно его выслушав и всесторонне обдумав аргументацию, - что ты рехнутый. Я был бы таким же рехнутым, если бы позволил тебе надеть на меня эти штуки. С тобой ведь никогда не знаешь, чем дело кончится и как далеко уедет твоя крыша.

- Эрик, я скорее умру, чем сделаю тебе что-нибудь пло…

- Ты повредил мне спину. Ты метнул мне в голову бутылку вина. И ты все равно клянешься, что не сделаешь мне ничего плохого? Прости, но это лучше всего показывает, какой ты на самом деле ненормальный и насколько не осознаешь, что творишь. Рудик, я очень люблю тебя, но я не рискну доверить тебе на попечение даже хомячка, не то что свое здоровье. Убери наручники сейчас же или нацепи их на своего Элфи, если тебе невмоготу. Уверен, на свете много таких, кто тебе никогда не откажет.

Рудик надулся и бросил наручники на пол. С видом несчастного обиженного ребенка он забился в угол кровати и накрылся одеялом так, что наружу торчал только нос и слышалось грустное сопение. Эрик только улыбнулся, невозмутимо погасил лампу у кровати и тоже укрылся одеялом, давая понять, что, раз любовные игры, по-видимому, бесславно завершились, то можно и поспать. Как и следовало ожидать, Рудик скоро не выдержал, подполз под одеялом к нему и принялся ласкаться. Эрик пытался сохранять снисходительный вид, но искренность страсти этого отчаянного и сумасшедшего мальчика была такова, что все лицедейские маски рано или поздно рассыпались перед ней в пыль. Сдавшись, Эрик с остатками достоинства тяжело вздохнул и будто нехотя перекатился на спину, подставляя губы, подставляя шею, выгибаясь и раздвигая ноги. Рудик бормотал что-то ласково-невнятное, гладил Эрика по плечам, и, когда тот случайно забросил руку за голову на подушку, сжал его запястье.

- Опять за свое? - осведомился Эрик, приоткрыв глаза.

- Пожалуйста, - промурлыкал Руди, обвиваясь вокруг него диковинным змеем-искусителем, - мы просто попробуем. Если тебе не понравится…

- Я знаю, чем все закончится: ты потеряешь ключ, и нам придется звать какого-нибудь гребаного слесаря, а потом вся эта история попадет в газеты.

Рудик вдруг соскользнул с Эрика (как же холодно сразу стало без него, как пусто!), спрыгнул с кровати, подобрал с пола наручники и вытащил из замка миниатюрный ключик.

- Вот здесь он будет лежать, - Рудик спрятал ключ в ящик прикроватной тумбочки со стороны Эрика, и снова забрался под одеяло. - Теперь все хорошо? Ты спокоен?

- Нет, я не… О господи, - Эрик нервно рассмеялся, когда Рудик, более не тратя времени на уговоры, завел обе его руки за голову и защелкнул на запястьях холодные металлические кольца. Короткую цепь наручников он протянул между коваными прутьями спинки кровати. - И что теперь? - осведомился Эрик, посмеиваясь с деланной снисходительностью. - Я чувствую себя очень глупо. Будто опять играю с сестрами в дочки-матери.

Рудик помотал головой, серьезно и жадно рассматривая его во все глаза.

- Ты прекрасен, - выдохнул он, откинув прочь одеяло и скользя раскрытой ладонью по его груди. - Как святой Себастьян.

- Детка, меня нервируют такие сравнения в твоих устах, особенно в настоящих обстоятельствах. Ты можешь придумать что-нибудь без членовредительства? А то я немедленно потребую ключик.

- Не бойся, - снова качнул головой Руди, и его рука медленно сместилась вниз, оглаживая живот Эрика. - Доверься мне. Подумай о том, - жесткие пальцы почти невесомо скользнули еще ниже, - что сейчас ты принадлежишь мне.

- От такой мысли не больно-то расслабишься, - проворчал Эрик. Он попытался дышать ровнее, но вместо этого вздрагивал и инстинктивно напрягался от каждого прикосновения.

- Ну почему же? - Руди гладил его член - легкими движениями, почти небрежно, но все его прикосновения волшебным образом приходились в те места, где ощущения были особенно острыми. - Сейчас ты увидишь, как я люблю тебя. Ты мое сокровище. Самое лучшее, что у меня есть.

“Твоя любимая игрушка”, - мысленно договорил Эрик и вскинул бедра, толкаясь в ласкающую руку. Но вместо того, чтобы удвоить старания, Рудик тут же ослабил хватку, лишь едва касаясь Эрика подушечками пальцев.

- Любовь моя, мы никуда не спешим, - улыбнулся он с опасно-томной поволокой во взгляде. Эрик мысленно застонал.

- Ты же собирался доставить мне удовольствие, а не тянуть из меня жилы. - Он снова вскинул бедра, показывая, что именно требуется от Рудика.

- Я обещал, что тебе понравится. Тебе понравится. Милый, милый...  Я делаю что-то не так? Неужели тебе плохо? Скажи мне скорее, как правильно. Чего ты хочешь?

Эрик судорожно дернул заломленными за голову руками, желая, как у них было заведено, схватить паршивца за волосы, нагнуть и заставить заглотить все до последнего миллиметра, но металлические кольца впились в запястья, напоминая, что этой возможности более не существует. Рудик засмеялся - радостно и счастливо, как ребенок, увидевший, что его заводная игрушка работает как надо.

- Скажи, - повторил он, дразняще пробегая пальцами по распростертому перед ним телу, как музыкант трогает клавиши, раздумывая, что бы такое ему сыграть. - Попроси меня. Я все сделаю. Для тебя, для моего прекрасного принца в плену. Только скажи.

Эрик держался, сколько мог, ворчал, совестил и нервно отшучивался. Но в конце концов сказал все, чего от него хотели, и даже больше, сказал такое, чего сам от себя не ожидал. Рудик провоцировал эти неслыханные откровения тем, что действительно сразу выполнял все, о чем его просили, бесстыдно и деловито. И когда Эрик прошептал на пределе слышимости: “Трахни меня, давай же…”, Рудик довольно ухмыльнулся и положил одну его ногу себе на плечо, а вторую вздернул на талию. Это была ужасно неудобная поза, но в ней тело было абсолютно раскрыто, распялено до предела, и скованные руки добавляли ощущений. Никогда Эрик не был до такой степени беспомощным и подчиненным чужой воле. Это было странно, непривычно, но не унизительно. И Рудик действительно был по-своему аккуратен и внимателен к его пожеланиям. Он был, что и говорить, гораздо добрее к Эрику, чем Эрик к нему при таких же обстоятельствах. За этой мыслью пришло ощущение безопасности и правильности происходящего, и Рудик тоже это почувствовал.

- Да!.. - воскликнул он почти экстатически. - Наконец-то, моя любовь. Наконец-то. Теперь ты видишь, как нам хорошо вместе?

- Заткнись и просто... - простонал Эрик, выгибаясь дугой. Формулировать связную фразу не было сил.

Но Рудик снова понял его без слов, с хищной улыбкой наваливаясь сверху.

 

***

Их жизнь быстро вошла в колею.

Эрик опасался, что в Лондоне ему придется сидеть без дела, пока Рудик танцует, но в действительности у него не было ни одной свободной минуты. Большую часть времени они проводили в репетиционном зале. Наконец-то Рудик заполучил учителя в свое полное распоряжение, больше того не отвлекали ни другие ученики, ни собственные репетиции и спектакли, и они могли работать часами. Эта одержимость вводила Эрика в оторопь. Рудик останавливался, только когда у него уже ноги отнимались от усталости (и все равно, после этого ему было достаточно добраться до дома, получить массаж, отлежаться полчасика, съесть большой стейк - и можно с новыми силами идти на вечеринку или устраивать сексуальный марафон). Рудик продолжал разучивать “Сильфиду” и вдобавок потребовал, чтобы Эрик показал ему “Аполлона”.

- Детка, это похвально, что ты не стоишь на месте и все время ищешь что-нибудь новенькое, но подумай сам, - уговаривал его Эрик, - у тебя скоро “Спящая красавица”. Давай лучше пройдем сцену перед появлением нереид, твои тройные пируэты мне не всегда нравятся, есть, над чем поработать. Зачем вместо этого так убиваться над партиями, которые ты все равно никогда не станцуешь?

- Станцую и то, и другое, - хмуро заявил Рудик, растягиваясь на полу в шпагате и наклоняясь то к одной ноге, то к другой.

- Даже не знаю, с чем у тебя меньше шансов - с “Сильфидой” или с “Аполлоном”. Пожалуй, все-таки  с “Аполлоном”, потому что Бурнонвиль помер и не может высказать своего мнения на этот счет, так что с “Сильфидой” еще существует маленький шанс, что тебя позовут куда-нибудь ради твоего имени в афише. А вот Баланчин жив и на дух тебя не переносит.

- И все равно я буду танцевать это. Запомни мои слова, Эрик. Я буду танцевать “Сильфиду” в Копенгагене.

- А “Аполлона” - в Нью-Йорке, ну конечно, - хмыкнул Эрик, закуривая.

- В Нью-Йорке, пожалуй, нет, - с неожиданным трезвомыслием отозвался Руди, - но этот балет много где идет, где-нибудь меня непременно захотят, особенно если у меня будет готова партия. А вот “Сильфида” однажды будет в Копенгагене. Не сразу, но когда-нибудь.

Эрик пожал плечами, не собираясь объяснять то, что Рудик и так должен был знать: в Копенгагене никогда не приглашали иностранных артистов танцевать балеты Бурнонвиля. Может быть, и зря, все-таки мир становится все более открытым, но это было непреложное правило.

 

***

Они много ходили по театрам. Посетили нашумевшую выставку Фрэнсиса Бэкона, которая им не понравилась (“Большей говнины я в жизни не видел”, - заявил Руди). Шлялись по ночным клубам или посещали частные вечеринки и званые обеды у бесчисленных знакомых и почитателей Рудика. Их всегда приглашали вдвоем. “Как тебе повезло, - твердили Эрику со всех сторон. - Он так любит тебя!” Рудик в самом деле почти не отлипал от него, пожирая глазами с какой-то неприличной, мрачной страстью. Был очень внимателен, ревниво следил за тем, чтобы Эрику оказывали все мыслимое уважение, но страшно злился, если Эрик увлекался общением с кем-то, кроме него.

Как-то на вечере в доме критика Ричарда Бакла, когда Эрик заболтался с хозяином, Рудик бесцеремонно взял его за локоть, оттащил в сторону и заявил, что ему скучно и он хочет домой.

- Рудик, что за детские капризы, - Эрик сердито сдвинул брови. - Это очень невежливо, ведь я разговаривал с Ричардом.

- Тебе с ним интереснее, чем со мной?!

- Господи, да при чем тут это? Мне с тобой очень интересно, но я не могу жить так, будто других людей, кроме тебя, в мире нет.

- Я сдохну от скуки, если мы сейчас же не свалим отсюда. Вот просто лягу и сдохну.

Эрик слегка развел руками.

- Найди себе какое-нибудь развлечение. Трахни кого-нибудь под лестницей, в конце концов.

- Трахнуть кого-нибудь? Это идея! Я выбираю тебя. Пойдем. - И Руди решительно потянул Эрика за рукав смокинга. - Где тут лестница?

Эрик уперся пятками в пол.

- Прекрати. Что на тебя нашло сегодня?

- Я заебался. Мне надо домой.

- Ну так езжай. Я приеду позже.

Рудик сузил глаза и  предупреждающе поболтал в воздухе бокалом шампанского, который держал двумя пальцами. Эрик неоднократно видел этот жест и знал, что за ним может последовать.

- Давно не устраивал публичных сцен?

Рудик разжал пальцы, и бокал разлетелся об пол. Пена забрызгала ботинки Эрика.

После этого, разумеется, оставалось только уйти.

Ричард Бакл жил неподалеку от их дома, и они отправились пешком, благо, в темноте Рудик еще мог разгуливать неузнанным. Наверное, при других обстоятельствах это была бы романтическая прогулка - по спящим тихим улицам, под редкими фонарями, сквозь густой осенний туман. Двое мужчин, идущих в обнимку слегка заплетающейся походкой, не привлекали бы внимания. Но сейчас Эрик был недоволен - и недоволен тем больше, что у него не было никакой другой возможности выразить свое недовольство, кроме как сунуть руки поглубже в карманы пальто и идти молча, глядя под ноги, в ожидании, когда Рудик наконец-то обратит внимание на плохое настроение своего спутника.

- Ну, что опять не так у моего принца? - вздохнул Руди после пятиминутного выжидающего молчания.

- Ты вел себя глупо. И выставил в глупом виде нас обоих. Не говоря уж о том, что я хорошо проводил время, и ты мог бы хоть раз в жизни не быть таким треклятым эгоистом.

- Сейчас мы придем домой, и ты проведешь время еще лучше, - Рудик вытащил руку Эрика из кармана пальто, стянул с нее перчатку и переплел пальцы со своими - горячими и жесткими. - Ты ведь тоже это знаешь. Признайся, ты ждешь, не дождешься, когда мы окажемся в постели. После шампанского ты всегда делаешься таким податливым… - Он взволнованно стиснул пальцы Эрика.

- Рудик, ты вообще в состоянии думать о чем-нибудь кроме секса и новых балетов?

- Разве что-нибудь еще имеет значение? - Рудик вдруг вцепился в плечи Эрика и закружил его в безумном танце по улице, ловко обходя лужи, блестевшие на асфальте. - Только ты, я, наша любовь и балеты. Это же чудо, Эрик! Чудо, которое  мы с тобой создали собственными руками! Я хочу жить в этом нашем мире, а на остальное насрать.

 

***

Дома после обязательной программы Рудик, как обычно, безмятежно уснул, а Эрику не спалось. Он встал, побродил по квартире и в конце концов обнаружил себя на кухне за весьма странным занятием. Устроившись за столом и положив перед собой лист бумаги, он принялся составлять список того, что Рудик любит в нем.

Некоторые психотерапевты, прежде чем выписать рецепт на очередную партию барбитуратов, пытались мучить Эрика дурацкими допросами. Чтобы не отвечать, он обычно произносил фразу, казавшуюся ему весьма удачной: “Не знаю, не думал об этом… Мне надо собраться с мыслями”. И тогда его просили побольше прислушиваться к себе, анализировать то, что происходит в его жизни, а лучше даже записывать, это, дескать, поможет Эрику разобраться в себе.

И вот, пожалуйста, он записывает: “ЧТО ПРИВЛЕКАЕТ Р. ВО МНЕ?”

Первый пункт: “ВНЕШНОСТЬ”. Эрик все время слышит о том, какой он красивый. И не только слышит. Взгляд Рудика говорит сам за себя, он всегда восхищенно горит, иногда даже слишком. Бывают минуты, когда Рудик смотрит на него как на кусок мяса, который хочет немедленно сожрать без остатка.

Второй пункт: “ТАЛАНТ”.  Рудик смотрит на него как на образец для подражания (если дело касается танца) и настолько его превозносит, что Эрик до смерти боится его разочаровать. Он помнил этот погасший взгляд, когда Рудик узнал, что “Аполлона” не будет. И огорчение Рудика было болезненнее, чем сам факт того, что “Аполлон” ему опять не достался.

“УЧЕБА”. Сюда относится все - не только танец (хотя, главным образом, он), но и умение одеваться, манеры, английский язык… Проблема в том, что Рудик учится потрясающе быстро. Когда-нибудь он будет знать все, что ему надо, и даже более того.

“СЕКС”. Этот пункт Эрик чуть было не вычеркнул, понимая, что не является для Рудика единственным источником этого удовольствия. Но, наверное, от него Рудик все-таки получает нечто особенное, если он так пылает.

“СТАБИЛЬНОСТЬ И РЕСПЕКТАБЕЛЬНОСТЬ”. Мистер Гослинг как-то сказал, что Рудик нуждается в чувстве своей гавани. Действительно, заметно, что Рудику доставляет удовольствие семейная жизнь - при условии, что от него самого не требуется никаких усилий для ее поддержания. Хорошо, когда кто-то будит его утром и готовит завтрак. Когда меняют цветы в вазах и зажигают свечи по вечерам. Когда решают все вопросы с домработницей и всякими коммунальными службами. И, конечно, Рудику импонирует, что его друг соответствует ему во всех отношениях, что они такая красивая, в чем-то контрастная, элегантная пара. Заметно, что ему нравится бывать с Эриком в обществе. На лице Рудика  в такие минуты совершенно явственно читается: “Завидуйте! Он мой, а вашим никогда не будет”.

Больше ничего не придумалось.

Эрик еще раз перечитал свой список, стискивая зубы. Портрет любимой игрушки, как он есть. Он существует для того, чтобы услаждать Рудика, чтобы Рудик был сыт, доволен, умиротворен и хорошо танцевал. Любит ли Рудик его, или это просто привязанность к ценному имуществу, к своему сокровищу, как этот тип сам предельно откровенно выражается? И если имущество потеряет хотя бы часть своих свойств… Тут Эрика прошиб холодный пот. Снова вспомнился разочарованный взгляд после отмены “Аполлона”, недовольство Рудика, когда Эрик попытался объяснить, почему бесполезно учить с  ним “Сильфиду”. И много подобных мелочей. “Не разочаруй меня” - это послание звучало в каждом восхищенном взгляде Рудика. И Эрик не разочаровывал, превозмогал себя и делал. Танцевал лучше тех, кто был моложе его на поколение (Марго как-то раз, удивленно распахнув глаза, обмолвилась о том, что испытывает похожие чувства). Танцевал не хуже Рудика (долго ли у него будет получаться это, ведь мальчик все растет и растет, хотя, казалось бы, дальше некуда?). Рудик стал для него подарком -  приятным и пикантным стимулом держать марку, но… Он уже не юн, а его здоровье - это просто катастрофа какая-то. Что их ждет? Вернее, что ждет Эрика, потому что будущее Рудика с ним явно не связано?

Он сжег бумажку в пепельнице и вернулся в постель, где чудовище, не просыпаясь, немедленно обвилось вокруг него и довольно заурчало.

 

***

На следующий день Рудик с виноватым видом подошел к Эрику, погруженному в воскресное приложение к газете, и сел на подлокотник кресла.

- Милый, - заговорил он нерешительно после того, как некоторое время посидел и повздыхал, - меня приглашают танцевать “Юношу и смерть”...

- Это же прекрасно, - искренне ответил Эрик, не понимая, отчего Рудик так мнется. - Тебе идеально подходит этот балет. Где это будет?

- В Театре Елисейских Полей. С 14 по 22 декабря, - добавил Рудик совсем убитым голосом.

Теперь все было ясно. Это значило, что они не поедут вместе в Копенгаген в начале декабря, как собирались. Вместо этого Рудик поедет в Париж, ему ведь надо еще и репетировать.

- Если бы ты мог присоединиться ко мне… - грустно сказал Рудик.

- Но я не могу, мне вручают орден.

- Ах, да, в самом деле. Мой рыцарь… Но знаешь, что, я ведь не согласился окончательно. В смысле, ничего не подписал.

Эрик приобнял его за талию.

- Детка, если тебе предлагают что-то интересное, соглашайся всегда. Без колебаний.

- Ты правда так думаешь? - Рудик сразу же неприкрыто расцвел. Он, разумеется, и не собирался отказываться от ангажемента. Но спасибо ему за то, что он хотя бы пытается ломать комедию. - Если бы мне только не приходилось все время расставаться с тобой!.. Но на Рождество мы непременно будем вместе. И на Новый год. Обещаю!

“Может быть, это и к лучшему, что мы расстаемся, - уговаривал себя Эрик, чувствуя, как сжимается сердце. - Мне надо отдохнуть и заняться собой”. Но три недели без Рудика все равно представлялись ужасным испытанием, сравнимым с концом света. Стыдоба. Он как подросток, переживающий первую любовь. Смешно и нелепо, в таком-то возрасте.