Actions

Work Header

Наши цепи из роз

Chapter Text

Часть 2: Наши цепи из роз

 

Час был такой глухой, что даже радио умолкло до утра, но никто этого не заметил, и салон автомобиля наполнял треск помех. Мужчина напряженно вцепился в руль и старался следить за пустой дорогой, но его глаза то и дело поднимались вверх, к зеркалу заднего вида, отражавшему то, что происходило на заднем сидении, где в данный момент находилась его жена. И не только она.

На женщине было вечернее платье, оставлявшее плечи открытыми. Шею обвивало что-то вроде бархотки или ленточки, с которой свисала подвеска с крупной жемчужиной. Руди протянул руку и коснулся этой жемчужины. Она оказалась горячей наощупь. Женщина едва дышала, следя за его пальцами, которые сначала ласкали подвеску, а потом вдруг легли на ее шею и пробежали вдоль напряженного, продрагивающего горла до ямочки между ключиц. Муж наблюдал за этой сценой, приоткрыв рот (как бы не въехал куда-нибудь! вот будет глупо). Кажется, он до сих пор не мог поверить, что действительно допустил все это. “Ты даже не представляешь себе, что еще допустишь сегодня ночью”, - подумал Руди, мечтательно улыбаясь.

Супругам и в страшном сне не могло привидеться, чем обернется для них сегодняшний поход в Ковент Гарден, наверняка первый и единственный в их жизни. Они ожидали, что чинно поскучают на “Жизели”, а потом будут пускать пыль в глаза своим знакомым за воскресной партией в бридж, выдавая мнения из газетных рецензий за свои собственные и изображая себя светскими львами и завзятыми театралами. Их никто не предупредил, что самое интересное случится после закрытия занавеса, да и предупредить не мог, потому что все это было чистой случайностью.

Руди встретил эту парочку после спектакля на импровизированной вечеринке, устроенной в доме барона Обри Бакстона. Там были все - Ли Радзивилл, Шеридан Дюферен с женой, сэр Лоренс Оливье, Сесил Битон (который заебал, если честно) и многие другие. Супружеская чета привлекла внимание Руди тем, что совершенно не вписывалась в обстановку. Ими не интересовался никто из хозяев, разве только для того, чтобы спросить, не желают ли они чего-нибудь выпить, причем их ответы сразу же забывались. Они ни с кем не общались и скромно пристроились на диванчике в углу, созерцая диковинный мир вокруг. Даже вечерняя одежда сидела на них как-то неловко, как будто супруги обзавелись ею только вчера и не успели привыкнуть к ней и разносить. Мужчине врезался в шею воротничок и галстук-бабочка, а женщине натирало подмышками платье. По всему было видно, что если сначала им и было интересно, то теперь они начинают спрашивать себя, прилично ли будет потихоньку попрощаться с хозяевами и слинять. Пока этого не случилось, Руди непринужденно приземлился на диванчик прямо между ними и спросил:

- А вы кто такие?

Надо было видеть, как они покраснели, глупо заулыбались и начали переглядываться: “Ты ответь”. - “Нет, ты”. Наконец мужчина, смущенно откашлявшись, сказал:

- Ох, мистер Нуреев, боюсь, что мы никто. Я просто врач, меня зовут Роберт Хадсон, а это моя жена Эмили. Вот и все. Уверен, мы самые заурядные люди из всех, когда-либо переступавших порог этой гостиной.

- Но вас пригласили.

- Боюсь, это просто любезность.

- Что вы за врач? - непринужденно продолжал расспрашивать Руди. - Что вы лечите?

- Моя специальность - челюстно-лицевая хирургия, - скромно ответил бедняжка доктор. - Даже звучит скучно, правда?

Звучало, может, и не очень занимательно, но объясняло присутствие тут доктора Хадсона. Наверняка кто-то из блестящих гостей лорда Бакстона неудачно покатался на горных лыжах где-нибудь в Санкт-Морице или Валь-ди-Фьемме и сломал себе нос или еще как-то попортил физиономию, а доктор Хадсон настолько ловко вернул все на место и, может быть, даже приукрасил данное природой, что его в знак благодарности пригласили в частную ложу в Ковент Гарден, а потом привезли на буксире сюда, потому что бросать своих гостей, когда где-то намечается вечеринка, как-никак невежливо.

Миссис Хадсон тоже осмелилась принять участие в разговоре и стала рассказывать, каким незабываемым переживанием стала для них с супругом “Жизель”. Она, миссис Хадсон, даже заплакала, когда Альбрехт принес на могилу Жизели белые лилии. Признавшись в этом, Эмили совсем засмущалась и начала нервно теребить сумочку.

Несмотря на изрекаемые ими глупости, эти двое нравились Руди все больше и больше. Они были такие… свежие и симпатичные. Не то что все эти остоебенившие великосветские клоуны, которые только и могут, что щебетать: “О, как нам понравилась сегодня “Жизель”, - и тут же переходить на “а правда ли, что в Советах…”. Нарушить чистоту супругов было так же соблазнительно, как походить по свежему, нетронутому снегу, оставив на нем свои чёрные отпечатки. Тогда-то у него и начал созревать план.

- Очень интересно! - просиял улыбкой Руди, переводя разговор со своей особы и своего спектакля на новых знакомых. - Это правда, что в наши дни медицина позволяет собрать даже сломанную челюсть?

Доктор Хадсон ответил сначала сжато, явно не желая приседать на уши знаменитому собеседнику, но после нескольких наводящих вопросов со стороны Руди начал читать довольно увлекательную лекцию. Постепенно разговор перешел на неожиданные и курьезные травмы, которые встречались в практике доктора. Разумеется, лишь врачебная этика не позволяла ему называть громкие имена. В ответ Руди поделился парой балетных историй еще со времен училища.

- Как вы считаете, доктор, - скромно спросил Руди, выбрав подходящий момент, когда мистер Хадсон загорелся своим искусством на полную катушку, - можно ли что-нибудь сделать с моим шрамом?

- Мне нужно взглянуть поближе, - ответил доктор Хадсон, и Руди тут же с готовностью подался вперед и даже уперся руками ему в колени. После этого доктору Хадсону ничего не осталось, кроме как взять его лицо в ладони и слегка повернуть, чтобы на свету рассмотреть шрам над верхней губой, а затем дотронуться до этого шрама так осторожно, будто он касался открытого огня.

Вместо того, чтобы смирно замереть, позволяя профессионалу оценить проблему, Руди расплылся в томной улыбочке и прикрыл глаза:

- У вас такие уверенные руки, Роберт.

Доктор снова покраснел. И, что интересно, докторша покраснела тоже и отвела взгляд, будто осознала, что подглядывает за чужой интимной сценой. Пауза все длилась, доктор держал в ладонях лицо Руди, глядя ему в глаза, словно не в силах прервать этот контакт.

- М-м-м… - промямлил он наконец, запоздало отстранившись. - Вообще-то это чисто косметический дефект, не совсем по моей части, но скажу с уверенностью, что избавиться от него ничего не стоит. Могу рекомендовать вам отличного пластического хирурга… Даже нескольких, да…

- Вы уверены? Понимаете, я не доверяю тем, кого не знаю лично. А вы и миссис мне нравитесь. Может быть, посмотрите еще разок?

Доктор нервно засмеялся и смотреть еще разок отказался, вернее, просто проигнорировал приглашение. Руди пришлось зайти с другой стороны.

- Давно вы женаты? - продолжал болтать он.

Оказалось, что почти пятнадцать лет. Эмили на момент свадьбы было восемнадцать, а Роберту - двадцать.

- Как это мило, - меланхолически сказал Руди. - Вы до сих пор выглядите такими любящими. Как вам удалось сохранить полноту чувств?

- Это возможно, когда по-настоящему глубоко любишь, - заявил доктор, с улыбкой бросив взгляд на жену. Эмили потупилась как девственница. Руди с трудом удержался от непочтительно фырканья.

“Если бы все действительно было так просто, идиот…”

- И все-таки, - настаивал он, - я понимаю, что любовь бессмертна, но неужели страсть может прожить так долго?

Счастливая чета засмеялась и на первый раз опять отделалась какими-то общими словами, но Руди продолжал спрашивать, и веселый цинизм его вопросов в конце концов заставил Эмили и Роберта признаться: ну да, секс не тот, что раньше, но это и неважно… И тогда Руди совершенно спокойно, никак не показывая, будто речь идет о чем-то из ряда вон выходящем, предложил поехать сейчас к ним и разнообразить их супружескую жизнь. Внести, так сказать, свежую струю.

Эмили робко взглянула на мужа и тут спрятала заалевшее лицо в ладонях. Но, как отметил Руди, не разразилась криками оскорбленной невинности и не заледенела от гнева.

- Право, я… мы… - доктор, которому, таким образом, пришлось принять весь удар на себя, попытался отшутиться. - Как ловко вы нас подловили на слове, мистер Нуреев. Ха-хааа… Но мы с женой никогда не… думали о таком.

Эмили неопределенно шевельнулась, но помогать мужу справиться с ситуацией не стала.

- А вы подумайте, - посоветовал Руди. - Но не очень долго. Я собираюсь исчезнуть отсюда, пока хозяева не видят. Уже так поздно... Если вы со мной, то идем.

Доктор натянуто рассмеялся:

- Неужели вы серьезно? Нет, конечно же, вы шутите. Это мы как простаки  развесили уши. Так нам и надо. Да, дорогая?.. Дорогая?

Ничего не отвечая, Руди встал и направился к дверям. Секрет здесь в том, что никогда не нужно давать им время на размышление, тогда они побегут следом.

И эти, разумеется, побежали, продолжая истерически хихикать и толкать друг друга в бока как школьники.

В гардеробной, примыкавшей к холлу, они разыскали свои пальто. Руди раскинул в стороны руки, позволяя супругам одеть себя в кожаный плащ. Синхронность и слаженность их движений, достигнутая за пятнадцать лет ежедневной притирки друг к другу, делала возможной множество увлекательнейших комбинаций в постели.

Когда они уже выскользнули через огромные, облицованные мрамором двери, где-то за спиной в холле часы пробили три, и Руди стало не по себе. Он даже схватил испуганно дернувшегося доктора за руку и посмотрел на часы на его запястье, сверяясь. Ну да, так и есть, три часа ночи. БЛЯДЬ. Блядь, блядь, блядь. Как так могло получиться?! Ведь спектакль только что закончился. Руди едва успел съездить в “Савой” и выпить бокал шампанского, а оттуда его сразу привезли сюда, и… что же получается, сколько он тут сидит? Он ведь даже не собирался сначала ехать к лорду Бакстону, это Марго захотела, а он ее проводил, на месте углядел эту парочку и решил, что просто поедет с ними куда-нибудь недалеко и прибудет домой вскоре после полуночи. Если бы он хоть догадался позвонить Эрику... Но теперь, наверное, уже поздно, особенно если он собирается трахнуть этих двоих.

Хмурясь и кусая губы, Руди запрыгнул в скромный докторский автомобиль. Погибать, так с песней. Скандал будет в любом случае, Эрик равно обвинит его и невинного, и, гм, после развлечений. Может, удастся управиться с четой за час. Руди постарался сосредоточиться на чем-нибудь приятном и стал прикидывать, кого он трахнет первым. Но мысль о грядущей встрече с Эриком сбивала с толку. Даже трепещущая рядом с ним на сиденье, уже размякшая и на все согласная докторша вызывала только раздражение. Что сказать Эрику утром? Руди вообще-то не умел врать - не в силу высоких нравственных качеств, но просто потому, что изобретать какие-либо оправдания и объяснения было слишком сложно и утомительно и совершенно не стоило затраченных усилий. Но он давно уже чувствовал, что ради Эрика ему надо научиться врать, иначе просто невозможно так жить. Эрик в ревнивом гневе - прискорбное зрелище. И сейчас самое время попробовать, может, выгорит. Итак, что ему наплести в свое оправдание?

Может, сказать, что уснул на вечеринке? Для кого-то прозвучит полным бредом, но с Руди действительно раньше такое бывало, причем как раз в присутствии Эрика. Он находил какие-нибудь интересные книги или альбомы с эстампами, начинал их листать где-нибудь в тиши хозяйского кабинета… А потом обнаруживал, что Эрик трясет его и говорит, что пора домой, а он, Руди, лежит на ковре мордой в этот самый альбом эстампов. Сейчас же Эрика рядом не оказалось, и некому было разбудить его, поэтому он проспал до утра. Осталось только уговорить лорда Бакстона подтвердить его байку, если вдруг где-то в обществе об этом зайдет речь. А он вряд ли согласится без обещания ответных услуг. Более того, может еще и растрепать всем о необычной просьбе Руди.

Или сказать, что Марго стало нехорошо, и он провожал ее домой. А потом остался вместе с ней и Тито ждать приезда врача.  Хм. Нет, не пойдет. Эрик такой вежливый и благородный, сразу кинется звонить, выражать тревогу и предлагать помощь. Марго тоже бесполезно просить об алиби, при всей их нежной дружбе. Руди уже как-то пытался использовать ее для прикрытия своих похождений, однако она деликатно, но твердо отказала, сказав, что вокруг и так ходит слишком много слухов о ней и Руди. И если еще и Эрик ворвется к ней в дом с охотничьим ружьем… Но когда Эрик его все же выгонит, Руди знает, где всегда может преклонить голову.

Больше он ничего не мог придумать. Наверное, учиться врать он будет все-таки в следующий раз, а пока остается лишь приготовиться и выдержать ужасную сцену и где-то месяц проживания в раздельных спальнях. Срок сепарации за рядовые провинности Руди составлял от суток до недели, но сейчас Эрик будет беспощаден, ведь случай экстраординарный даже по меркам Руди. Он еще не позволял себе гулять настолько нагло, если Эрик был поблизости.

***

Вот когда Эрик в прошлом месяце летал в Копенгаген по каким-то своим делам, это были хорошие деньки. Руди оттянулся за все время осторожничания и воздержания, особенно в последнюю ночь перед возвращением Эрика. Он довел себя до такого состояния, что, когда приехавший из аэропорта Эрик переступил порог квартиры, Руди осознал, что не хочет с ним трахаться. Вернее, хочет, но не может и не сможет, по меньшей мере, в ближайшие часы. Это обстоятельство вызвало у него легкую панику, так как, помимо всего прочего, служило уликой против него. По их вечному сценарию Руди полагалось наброситься на Эрика прямо у входной двери, даже не дав поставить на пол чемодан. Эрику не доставляли никакого удовольствия эти манеры, но он, наверное, будет удивлен, обнаружив такое отклонение от привычного порядка вещей…

Однако Эрик не стал ни о чем спрашивать. Он, казалось, был даже доволен, что сегодня все обошлось, растекся по креслу в позе утомленной лилии, создал вокруг себя плотную завесу сигаретного дыма и стал рассказывать, как ужасно долетел: вылет был назначен на четыре часа, но из-за снежной бури рейс задержали, и Эрик полночи просидел в аэропорту, а потом они еще так тяжело, так мучительно взлетали, и сейчас он совсем никакой. Руди меж тем сгорал от желания хоть что-то сделать для него, чтобы выразить свою радость от их встречи. Он налил Эрику виски и спросил: “Хочешь, я наберу тебе ванну?” “Да, пожалуйста”, - прошелестел в ответ Эрик, и Руди наполнил ванну и щедро плеснул туда жидкости из пузырька с надписью “Лаванда”. “Детка, ты просто сокровище, - сказал ему Эрик, - благослови тебя Господь”. А позднее, когда он отошел после перелета, с ним случился один из его редких и неожиданных приступов сентиментальности: “Рудик, мой волшебный мальчик, если бы ты знал, как безумно я люблю тебя, иногда мне самому страшно от этой любви…” - и прочая, и прочая. Закончились эти излияния, разумеется, в постели, и Эрик проявил себя просто богом.

А ведь если бы у них все шло как обычно, хрен бы Эрику, а не ванна с лавандой (хрен в прямом смысле, причем). Вместо этого он подвергся бы попытке изнасилования прямо на коврике у входной двери, и они бы, наверное, просто поругались.

На родине Руди (которую он покинул меньше года назад, но все равно ему временами казалось, что это было в прошлом веке, а может, и вовсе не с ним, просто приснилось ему однажды в дурном и абсурдном сне) по этому поводу говорили: “Хороший левак укрепляет брак”. Но Эрику эта истина была недоступна, хоть он, сам о том не подозревая, пользовался ее плодами. Если бы он узнал, почему его так хорошо встретили в тот раз… Речь шла бы уже не об отдельных спальнях, а о полном и окончательном разрыве.

И если Эрик каким-то невероятным образом узнает о приключении Руди с супругами Хадсон, тоже последует разрыв. В этом нет никаких сомнений. У Эрика рука не дрогнет, она у него никогда не дрожала.

***

Руди проклинал себя за то, что вспомнил об Эрике именно сейчас, когда уже ничего нельзя исправить, а можно только окончательно испортить себе все удовольствие. Лучше бы он просто забыл о его существовании на эту ночь, а вспомнил только наутро, когда войдет в квартиру и увидит его перед собой. Что толку сейчас заниматься самоедством? Нужно обратиться к текущим задачам.

Руди придвинулся к миссис Хадсон, и его рука пробралась под ее пышную шифоновую юбку. Миссис Хадсон часто задышала и испуганно сжала коленки. Машину слегка повело, потому что мистер Хадсон дернул рулем. К счастью, он опомнился и выровнял курс.

Вообще, если по-хорошему, Эрик сам виноват во всем этом. Ничего бы не случилось, если бы он пришел на спектакль. Они если и отправились бы на вечеринку, то вдвоем. Но Эрик в последнее время избегал смотреть спектакли с участием Руди. Это вызывало беспокойство, Руди иногда подозревал, что Эрику просто что-то категорически не нравится в его танце. Не нравится настолько, что тот предпочитает не насиловать свои глаза. Но Эрик отказывался объяснять, что именно. “Ты теперь такая звезда, - говорил он, - как я могу тебя критиковать?” А как иначе, если Руди именно с ним готовил партии? Как можно кого-то учить, не видя исполнения и не делая замечаний?

Что интересно, когда Руди только готовил с ним Альбрехта, его звездность Эрика не смущала. По их давней традиции, Руди каждый день мешали с дерьмом - и когда они репетировали вдвоем, и на общих прогонах, так, что вся труппа цепенела, слушая, как жестоко его отчитывают. Но после дебюта все это прекратилось, как отрезало. Это было так странно. Руди вышел в “Жизели” раньше, чем планировалось, вместо самого Эрика, который вдруг почувствовал себя плохо и не мог танцевать, хотя специально для него руководство Королевского балета пригласило Иветт Шовире - эталонную Жизель всех времен. Лучшая в мире Жизель и лучший в мире Альбрехт - вот каким должен был стать этот спектакль, но Эрик не смог, и его экстренно заменил Руди. Хотя все прошло хорошо, он дрожал как лист, когда уходил с поклонов за кулисы, ожидая чудовищного разноса, но ничего не случилось. Эрик только обнял его и поздравил, и все.

Одно время Руди казалось, что Эрик хочет его бросить. По крайней мере, как ученика, а может быть и вовсе. Придя в ужас и тщательно проанализировав, как Эрик держит себя с другими танцовщиками, Руди вроде бы не обнаружил ничего подозрительного. Но оставались еще и женщины. Те, с кем Эрик танцует. Руди ходил за Эриком по пятам, набивался смотреть все репетиции, но так и не смог выявить причину отчужденности Эрика.

- Знаете, что? - вдруг громко сказал он, достав руку из-под юбок миссис Хадсон. - Отвезите меня домой.

А Эрику он скажет правду, как и всегда: был на вечеринке, не следил за временем, заболтавшись с одним интересным собеседником, он доктор, челюстно-лицевой хирург, представь себе, Эрик. Да, довольно молодой, был на вечере с женой, не отходил от нее не на шаг. А потом эти милые люди подбросили меня до дома на своей машине.

***

Вылезая из автомобиля у своих дверей, Руди сразу оставил в прошлом и несостоявшийся амур де труа. Доктор с женой жалко и растерянно таращились ему вслед, что-то лепетали, что, может быть, в другой раз?.. Роберт почти машинально сунул ему визитку. Звонить Руди не собирался, но карточку взял. Будет, что предъявить Эрику в качестве вещественного доказательства, что доктор Р. Дж. Хадсон-младший существует в природе.

Руди поднялся по лестнице, лавируя между ведрами с букетами и корзинами цветов, расставленными прямо на ступеньках (это была его сегодняшняя жатва, для которой, как обычно, не нашлось места в квартире, но которую театральные служители исправно подбирали на сцене и отвозили ему). Квартира встретила его темнотой и тишиной, как будто нежилая. Эрик отчаялся дождаться его и лег спать? Руди сбросил прямо на пол кожаный плащ и прошел в спальню, но и там было пусто. Шелковое покрывало на кровати, затканное жаккардовыми цветами, было идеально гладким, как будто на него сегодня не ложились.

- Эрик? - шепотом позвал Руди и поморщился, настолько жалко и жалобно прозвучал голос. - Ты куда спрятался?

Он заглянул даже в темную ванную, но и там никого. На висках проступил холодный пот, и Руди едва удержался от того, чтобы не плюхнуться на задницу посреди спальни и не начать выть и рыдать от ужаса.

К счастью, беглый осмотр выявил, что все вещи Эрика остались на своих местах, и даже его паспорт лежит в ящике стола, а без паспорта Эрик далеко не уйдет.

Звонить по телефону Руди все еще не любил (трудно разбирать на слух быструю речь, не видя собеседника, если это, конечно, не Эрик с его бархатным медленным голосом, от которого у него до сих пор ком вставал в горле), но рука сама потянулась к трубке.

В резиденции посла Панамы ответили только после десятого или двенадцатого гудка. Трубку снял Тито:

- Digame?*

 

[“Слушаю?” (дословно: «Говорите») - исп.]

 

- Мне нужна Марго!

- А, это ты, эээ… Рудольф. - На том конце линии прокашлялись и перешли на английский. - Ты знаешь, который час? Я чуть не поседел - думал, в Панаме снова заварушка, раз звонят в такое время…

- Насрать мне на Панаму. Где Марго?

- Она спит, - голос Тито стал еще суше.

- Так, блядь, разбуди ее!

- Она только лег… Что? - в трубке раздался шорох, второй голос, приглушенный ладонью, переговоры с кем-то, стоящим рядом, и трубку перехватила Марго:

- Руди? Мальчик мой, что не так? Не можешь уснуть?

- Эрик исчез, - обреченно сказал Руди.

- Как?!

- Я пришел домой, а его нет. Что мне делать, Марго? Я боюсь, что он рассердился на меня за то, что я полночи где-то шлялся… А ведь я не делал ничего плохого!

- Ты не предупредил его, что собираешься к Бакстону?

- Нет, Марго, я такой мудак, я знаю, но я правда забыл!

- В таком случае, милый, он, скорее всего, просто ищет тебя по всему городу.

- Ой… - такая мысль Руди в голову не приходила. - Марго, ты мой ангел, напомни мне завтра тебя поцеловать! Но… а где он меня ищет?

- Я бы на его месте пошла в “Савой”, а потом… еще куда-нибудь, где вы бываете с ним, - мягко сказала Марго, и Руди почудилось, что ее голос вибрирует от сдерживаемой улыбки, - тебе виднее. Но ты не бегай за ним сам, а то вы до утра друг друга не найдете. Просто сядь и жди спокойно, он должен в конце концов вернуться.

- Но я не могу ждать!

- Запасись терпением, дорогой. Хочешь, я поболтаю с тобой, пока ты ждешь?

И тут связь оборвалась. Очевидно, это Тито возомнил себя главой семьи. Мудозвон хренов. Руди несколько раз перезвонил, собираясь воспользоваться любезным предложением Марго поболтать до возвращения Эрика, но никто не отвечал.

Ладно, тогда он подготовится к приходу Эрика. Можно блефануть - сделать вид, будто он уже несколько часов как дома и сидит тут весь в ожидании, как Лорелея. Но он, конечно, не станет выражать недовольство и гневно спрашивать, где шлялся Эрик, он просто посмеется над его поздним возвращением. Для правдоподобия Руди переоделся в халат. Потом повесил кожаный плащ на плечики. Побродил по квартире в потемках, пару раз споткнувшись о собственный игрушечный паровозик.

Тихо похныкивая от жалости к себе, измаявшийся Руди обратился к последнему средству успокоения. Музыка. Заводить пластинку не хотелось, но он вспомнил: его “стейнвей”! У него же теперь есть рояль! Квартира досталась им с Эриком, само собой, без инструмента, но Руди в конце концов решил эту проблему. Конечно, доставить этого монстра в квартиру было непросто, и в гостиной стало тесновато (“Детка, - осторожно спрашивал Эрик, - может, ты выберешь себе что-нибудь поменьше ?”), но Руди знал, чего хочет.

Итак, в четыре часа утра он собирался поиграть немного из Баха. Торжественная скорбь пассакалии до минор, несомненно, заставит всех соседей разделить страдания исполнителя.

Руди вошел в гостиную, ощупью вытащил с полки растрепанную стопку нот и дернул за витой шнур торшера. И тяжело уронил ноты на пол и чуть не заорал от ужаса, увидев на диване Эрика собственной персоной. В первую секунду Руди показалось, что его друг мертв, настолько он был бледен и неподвижен.

Пошатываясь и чувствуя, как у самого темнеет в глазах от самых худших опасений, Руди бросился к дивану, хватая Эрика за безвольно свисающую руку. Но на запястье прощупывался пульс, и Руди принялся трясти Эрика изо всех сил, а потом и вовсе не выдержал и щедро отвесил ему по морде, что сразу подействовало - голубые очи Эрика медленно открылись.

- Мудила, - выдохнул Руди, - как же ты меня напугал. Что с тобой было?

- Ничего, - Эрик провел ладонью по лицу, недоуменно пощупал скулу, в которую угодила затрещина. - Я спал…

- Ты спал?! Ты, блядь, как мертвый валялся. Я думал, тебя нет дома. Ходил тут, разговаривал по телефону, обсуждал с Марго, где тебя искать. А ты в это время дрыхнул как сурок! - от облегчения Руди сорвался на крик. - Чем ты так упился? Я тоже хочу это выпить!

- Не ори, будь так добр, у меня голова сейчас лопнет, - Эрик страдальчески обмяк обратно на подушки.

Руди присмотрелся к нему внимательнее, даже взял его лицо в ладони, как это делал с ним самим доктор Хадсон.

- Эрик? У тебя все хорошо? Может быть... вызовем врача?

- Из-за того, что я уснул? - рассмеялся Эрик.

- Но ведь это ненормально, когда человек спит так крепко. И ты какой-то… заторможенный.

- Ты и сам спишь крепко, - Эрик помотал головой, прогоняя остатки сна, и встал с дивана.

Руди неотрывно следил за ним взглядом, подмечая странно смазанные движения и неровную поступь. Интересно, давно он так отрубился? До того, как Руди пора было вернуться, или уже после того, как карета превратилась в тыкву? Судя по тому, что Эрик ни о чем не спрашивал, верно было первое. Ну и славно. Хоть что-то есть хорошее во всей странной истории - они не будут ссориться. А Руди, пожалуй, мог бы и трахнуть Хадсонов. Теперь даже жалко.

- Что ты тут сидишь? - обернулся Эрик. Отмечая про себя его расфокусированный взгляд и странно огромные зрачки, от чего льдисто-голубые глаза сейчас казались почти черными, Руди все еще стоял на коленях возле дивана. Парчовые полы и длинные рукава восточного халата расстелились по полу. - Пойдем спать.

- Ты опять хочешь спать?!

- Ты ведь не ляжешь один? Ну вот. А тебе нужно отдохнуть. У тебя же был… спектакль, - выговорил Эрик несколько неуверенно, как будто забыл.

Руди налил себе выпить - нужно было успокоиться после встряски, и ему это в конце концов удалось. Из спальни слышались шаги Эрика, хлопали дверцы шкафов - словом, доносились привычные домашние звуки, и Руди смог убедить себя в том, что все действительно в порядке. Эрик просто очень устает, вот и уснул. Наверное, еще и нажрался, не без этого. А он, Руди, просто пересрал, вот и мерещится всякое.

Это будет всего-навсего очередная дурацкая история про них с Эриком, одна из тех, которые уже давно передавались из уст в уста. Как они получали водительские права. Как потеряли чемоданы, будучи проездом в Париже. Как застряли в лифте в театре среди ночи (задержались после спектакля) и сами вылезли из кабины, но не могли выбраться из шахты до утра. Обычно в этих историях идиотом выглядел Руди, а Эрик - заложником его идиотизма. Но, видно, пришла пора отличиться и второй половине их дуэта.

Эрик прошел в ванную, и вскоре оттуда зашумел душ. Руди отставил стакан с недопитым виски, плотоядно заулыбался и направился туда, на ходу развязывая узел на поясе халата.

Еще за дверью ванной он почуял волшебные запахи - бергамот, лаванда, перец и еще какие-то пряности и травы. Это пахло мыло, которое Эрик покупал в Harrods (да-да, нигде больше не купить в наши дни гребаное мыло, кроме как там, отвалив за него совершенно несусветные деньги), выбирая так тщательно и вдумчиво, как будто с купленным мылом он планировал провести всю оставшуюся жизнь, а потом этот брусочек положат ему на могильную плиту. Это было вдвойне забавно еще и потому, что Эрик почти не различал запахов, но ему все равно надо было все понюхать, все рассмотреть и обсудить с продавщицами, которые носились вокруг него как вокруг наследного принца. Выбранное мыло заворачивали в роскошную шелковую бумагу, художественно обвязывали ленточками, прикалывали к упаковке живые цветы. В том же отделе Эрик приобретал всякие банки-склянки, ароматные кремы (в самый раз использовать вместо вазелина, пахнут гораздо приятнее), пахучие жидкости и соли, которые добавлялись в ванну, а еще свечи, которые Эрик любил зажигать по вечерам вместо электрического света. Между прочим, трахаться при свечах - одно удовольствие: причудливая игра теней, желтые и красные отблески на коже, отражающиеся в глазах огоньки… Сам Руди не стал бы утруждаться такими изъебствами, но, коль скоро это брал на себя кто-то другой, охотно пользовался.

И Руди нырнул в тепло и благоухание ванной комнаты, оставив халат валяться на пороге.

Эрик сосредоточенно тер мочалкой плечи так, что хлопья ароматной пены летели во все стороны. На Руди он не смотрел, хотя не мог не заметить его присутствия. Ах, принц нас игнорирует, ладно-ладно. Руди шагнул под струи воды и обвил руками его талию, целуя плечи и спину.

- Как вкусно ты пахнешь, - сообщил он, прижимаясь еще теснее, проводя языком вдоль позвоночника и медленно опускаясь на колени.

- Постой… - отозвался Эрик, пытаясь удержать его. - Дай мне пять минут закончить. Ну, потерпи...

Ну вот, опять это “постой”. Что за нахрен? Почему он никогда не согласен сразу? Руди силой развернул его к себе лицом (сопротивление было умеренным, значит, можно было им пренебречь, а вот когда Эрик злится и вырывается по-настоящему, тут уж лучше не настаивать) и стал лизать его член, заставляя плоть постепенно оживать и напрягаться. Во рту стоял противный, солено-горький вкус мыла, но это было неважно по сравнению с горячей твердостью Эрикова члена, с бархатистостью его кожи. Их все еще заливали потоки воды из душа. Руди надоело все время жмуриться, и он, не глядя, протянул руку и выключил душ. Эрик бессильно прислонился спиной к кафельной стене - его обычная поза, когда ему отсасывают. Бедра при этом он слегка выдвигает вперед, что позволяет схватить его за каменно-крепкую задницу. Руди немедленно сделал это, впиваясь пальцами и начиная игриво поглаживать и разминать. Эрик не возражал, видимо в очередной раз смирившись с судьбой, но и помогать не спешил.

- Милый, - сказал Руди, на секунду выпустил изо рта свой десерт, - дай мне что-нибудь…

- Пойдем в постель? - предложил Эрик.

- Не хочу отвлекаться, я только вошел во вкус.

- Тут холодно!

- Эрик, дай мне сейчас же какой-нибудь крем, или я трахну тебя прямо так.

Эрик из своего положения дотянулся до полки и вручил Руди какую-то банку, из которой пахло апельсином или лимоном и корицей. Руди придирчиво принюхался и запустил пальцы в крем. Новый запах, раньше он не видел этой склянки. Наощупь, как мгновенно оценил Руди с высоты своего уже немалого опыта в таких вопросах, пожалуй, будет жидковат, но раз Эрик сам его выбрал - потерпит.  

- М-м-м, корица. Как вкусно.

Зачерпнув еще субстанции из баночки, Руди начал дразниться, водя ладонью по бедру Эрика, по тазовой косточке, размазывая крем, но не используя его по прямому назначению.  Эрик судорожно втянул воздух сквозь сжатые зубы.

- Давай уже, - попросил он.

- Ты хочешь? Ты же сам сказал: “Подожди пять минут. Потом пойдем в спальню...”. Я точно помню. - Ладонь Руди переместилась на внутреннюю поверхность бедра Эрика, но по-прежнему не касалась запретных мест. Пальцы Эрика запутались в его мокрых волосах, притягивая его голову к стоящему члену. Руди провел по нему языком с такой же медлительностью и избегая всех чувствительных участков.

- Блядь, - вздохнул Эрик, разводя ноги шире. На это уже невозможно было смотреть спокойно, и Руди проник пальцами между ягодиц - чуть быстрее и нетерпеливее, чем планировал.

- Считай, Эрик. Один…

- Заткнись.

- Два…

- Не нужно это все комментировать с такой… э-э-э… педантичностью.

- Тогда смотри. Я хочу, чтобы ты смотрел, а не отворачивался как совращаемая  барином крестьяночка.

Но Эрик смотрел в потолок, запрокинув голову, и даже не спросил что такое “барин”. Бедняга, не до того ему, с усмешкой подумал Руди, сильнее надавив кистью. В ответ он услышал глухой стон. Невероятно. Ему в самом деле так нравится? Вот что значит - человек выспался, сколько сразу энтузиазма.

- “Три” будет, только если сам попросишь, - скромно предупредил Руди, чуть пошевелив пальцами.

Эрик схватил его за руку, направляя.

- Заткнись и просто продолжай. Ты нечасто делаешь это так хорошо.

- Значит, только два, - вздохнул тот, продолжая давить. - Или, может быть, лучше даже один? Я могу убрать.

- Нет, блядь, нет, - Эрик снова судорожно схватился за его руку. Прогнулся в пояснице, раскрываясь еще сильнее. - Прошу тебя...

Руди уже до смерти хотелось ему засадить, но он держался. Ему понравилась эта игра, и он пытался понять, что сделал такого особенного и почему на него так реагируют. Кажется, он коснулся случайно каких-то особо чувствительных мест, отчего Эрика корчит теперь. Он так извивался, так елозил спиной по кафельной стене, что Руди даже обеспокоился, что тот обдерет себе спину в кровь или кончит прямо сейчас. Или то и другое вместе.

- Повернись, - велел он.

- Продолжай, пожалуйста, продолжай, я хочу так…

- Сейчас будет еще лучше, дурашка, - Руди решительно извлек пальцы, все еще скользкие от крема, и, улыбаясь в предвкушении, хотел перевернуть Эрика лицом к стене, но неожиданно наткнулся на полный настоящей, первосортной ненависти взгляд.

- Ты всегда думаешь только о себе, правда? - прошипел задыхающийся Эрик.

- Что это на тебя нашло? - опешил Руди. Даже привыкнув к внезапным сменам настроения у Эрика, он не ожидал такого. Только что Эрик был в полной его власти и умирал от удовольствия, и вдруг такая беспричинная ярость...

Ничего не отвечая, Эрик схватился за полотенце.

- Ты хотел, чтобы я сделал это рукой? - догадался Руди.

- Ты идиот, ей-богу, - Эрик направился в спальню, вытираясь на ходу. Руди бросился за ним.

- Нет, ты уж объясни, что я - опять! - сделал не так.

- Да! - заорал Эрик. - Да! Я хотел, чтобы ты сделал это рукой! Это было так сложно понять?! Так сложно хотя бы раз доставить мне удовольствие?!

- Но… - Руди покаянно развел руками. Упреки Эрика задевали и обжигали сильнее, чем он сам ожидал.  - Я люблю тебя. И, конечно же, хочу доставлять тебе удовольствие. Что ты завелся? Я просто не догадался… Дай мне еще шанс. - Он обнял Эрика, прислоняя к стене спальни.

- Уйди! У меня уже нет настроения.

- Нет, есть, - Руди сжал его член под полотенцем. - Я же чувствую.

- Убери руки, ты, животное!..

- Эрик, пожалуйста!.. Сейчас все будет так, как ты скажешь. Дай, я покажу тебе…

Эрик вырывался, но был в конце концов повален на кровать и прижат к покрывалу, как бабочка, наколотая на булавку. Силы были примерно равны, но Руди знал, как надо удерживать Эрика за шею, пресекая попытки перекатиться или сбросить его со спины. Его пальцы пробрались прежним путем. Эрик сначала весь сжался, мешая и Руди и себе. А банка с корично-апельсиновым кремом осталась в ванной. Но Руди сделал это все равно. Очень постепенно он заставил Эрика сначала расслабиться и принять в себя его пальцы - один, два и, наконец, три, а потом стоны злости и боли сменились первыми стонами удовольствия.

Руди сосредоточенно молчал, боясь каким-нибудь безобидным комментарием вызвать новую вспышку гнева. Он очень хотел, чтобы Эрику сейчас было хорошо, это было для него делом чести. В конце концов, он сегодня почти трахнул докторшу и мысленно подбирался к ее мужу. Эрик заслужил извинений. Руди улыбался, ощущая каждое содрогание любовника, каждое непроизвольное движение, говорившее об удовольствии и о том, что старания Руди достигают цели. Выворачивая кисть то так, то эдак, он учился угадывать желания, обозначаемые без слов. Когда Эрик прогибается в пояснице, это значит, он хочет глубже, когда, наоборот, как бы выталкивает его из себя, надо немного сбавить обороты. Эрик как инструмент, на нем тоже можно играть. Когда же он, невероятным образом изогнувшись, судорожно вцепился в кисть Руди обеими руками, удерживая ее на месте, это значило, что он хочет кончить. Немного рано, но пускай. Всё для тебя, любимый. И вот он бессильно замирает на скомканном покрывале, влажном от его пота и натекшей с волос воды. Его губы улыбаются, или это судорожная гримаса. У самого Руди давно уже было тяжело и горячо в паху от всех этих стонов и судорог, но он продолжал внимательно следить за лицом Эрика, чтобы не спугнуть опять и ничего не испортить. Наконец Эрик сам обнял его горячими руками и притянул к себе, безмолвно разрешая тоже получить удовольствие.

- Только осторожнее, - попросил он, доверчиво и нежно касаясь губами уха Руди.

Так осторожен Руди не был никогда в жизни. Эрик был так утомлен, так размягчен и слаб, с ним хотелось обращаться как с больным ребенком. Руди, к счастью, было много и не надо. Он был доведен до предела их предыдущей игрой, поэтому не мучил Эрика долго и постарался сделать все побыстрее, молясь, чтобы Эрик не нашел еще какого-нибудь повода для недовольства.

Несколько минут спустя, осторожно сползя с липкой от пота спины Эрика, Руди молча уткнулся лицом в подушку, полагая, что до утра с ним и знаться не будут. И был удивлен, когда Эрик сам пододвинулся к нему, обнимая, уютно закидывая ногу на бедро и натягивая на обоих одеяло.

- Я так люблю тебя, - прошептал Руди, в темноте поднеся его руку к губам и целуя его пальцы. - Я все сделаю для тебя.

- Я знаю, детка, - сонно пробормотал Эрик, утыкаясь лицом в его голосы и ощупью гладя по лицу. - Только пусть так будет всегда. Не покидай меня…

- Эрик!.. - от удивления Руди даже приподнялся на локте, но его уложили обратно.

- Ш-ш-ш, куда ты?..

- Что за мысли? Что ты такое говоришь?

- Не знаю, я сплю. Так, бормочу что-то сквозь сон...

- Разумеется, я всегда буду с тобой. Не пугай меня так. Слышишь,Эрик?

***

Когда они вошли в репетиционный зал, Руди привычно отметил, что за дверью из непрозрачного стекла толпятся многочисленные тени. На галерее, опоясывающей зал под потолком, тоже кто-то прятался. Руди относился к этому спокойно: пусть смотрят, если хотят, может, высмотрят что-то полезное, это ведь все артисты Королевского балета. Но Эрику не нравились эти подглядывания, он страдальчески поморщился и не стал ничего говорить только потому, что уже убедился: выдворять зрителей с их с Руди совместных репетиций бесполезно, выгонишь из зала - они будут толкаться за дверью и подсматривать во все щели. И еще отвлекать шумными ссорами за лучшее обзорное место.

Репетировали “Лебединое озеро”, в котором Эрику предстояло дебютировать через месяц, а Руди - на следующий вечер после него, но танцевал в основном один Руди, а Эрик ограничивался тем, что показывал ему порядок. Замечаний он почти не делал. Руди иногда специально начинал халтурить, только чтобы Эрик его остановил и поправил, но и тогда не следовало ни грубостей, ни сарказмов, ни муштры, как в былые времена, когда Эрик мог остановить репетицию и полчаса заставлять Руди повторять и повторять что-нибудь простенькое, какое-нибудь ассамбле. Теперь он просто говорил: “Соберись и делай нормально”.

В этот раз Эрик долго не останавливал его, и тогда Руди спросил сам:

- У меня правда получается?

- Все хорошо, продолжай.

- Раньше я думал, что сдохну скорее, чем услышу от тебя хотя бы: “Неплохо”. Что происходит, Эрик? Я правда стал лучше танцевать?

- Ну да, ты стал лучше танцевать. Чему ты удивляешься? Ты премьер Королевского балета, готовишь свою вторую главную партию. Пора бы тебе уже и научиться чему-нибудь. Или я вечно должен следить за тем, чтобы ты не забывал тянуть носочки?

- Ну вот, ты опять завелся, - надулся Руди и вытянул в сторону Эрика носок до судороги в стопе. - Но если ты не будешь мне об этом напоминать, я очень быстро всё растеряю. Твой Зигфрид самый лучший... Почему, кстати, все время я прохожу, а ты ни разу?

- Потому что я это танцую уже десять лет, а тебе нужно учить партию. Особенно если ты так неуверен в себе. Ты отдохнул? Давай продолжим.

Но Руди молитвенно сложил ладони перед грудью:

- Эрик, покажи мне эту вариацию. Хотя бы только ее.

- А я что делаю все это время?

- Нет, я хочу, чтобы ты сам ее станцевал.

- Зачем? - взгляд Эрика наполнился тоской.

- Потому что я хочу увидеть это! Пожалуйста! Это так красиво!

Руди пришлось поуламывать его еще, но наконец Эрик сдался. Он пошептался с концертмейстером, давая указания насчет темпа, и вышел на середину зала. Руди следил во все глаза, предвкушая. Ему никогда не надоест смотреть на Эрика. Он охренительный, просто охренительный. Когда его руки всего лишь поднимаются из подготовительной позиции во вторую, так невероятно грациозно, так мягко и текуче, уже от одного этого зрелища замирает сердце. Эрик встает на высокие полупальцы, и опять у него выходит плавно, безусильно, мягко, будто струйка дыма поднимается вверх. Эрик начинает танцевать - как тень, как кусочек кружева, который носит ветром по залу, почти не опуская на пол. Руди расплылся в блаженной улыбке. Пусть самому ему никогда не стать таким, но это все равно принадлежит ему. Его Эрик. Как бы Руди ни старался повторить, против природы не попрешь. Сколько бы он ни работал, пытаясь добиться такой же ускользающей текучести и воздушности, его Зигфрид оставался плотским и земным, хотя и довольно меланхоличным юношей.

[ВИДЕО: https://youtu.be/dmHa7-5LndE ]

И вдруг Эрик остановился посреди вариации. Просто замер в аттитюде и опустил ногу на пол, а руки небрежно повисли вдоль тела.

- Достаточно, - сказал он, ни к кому не обращаясь.

- Еще! - взмолился Руди.

Из-за дверей послышались аплодисменты, и Руди иронически закатил глаза. Похоже, в коридоре собрались все юные поклонницы Эрика из кордебалета, число которых множилось день ото дня. Но Эрику это не понравилось, он вовсе не выглядел польщенным.

- Ты отдохнул? - спросил он. - Тогда вперед. Давай теперь я на тебя посмотрю.

- Но Эрик, я хочу увидеть все целиком!

- Зачем? Если ты будешь только смотреть, тебе это ничего не даст.

- Я просто хочу смотреть, как ты это танцуешь. Не для пользы. Мне так нравится, какой ты… - Руди томно качнулся в сторону Эрика. Если бы не прилипшие к снаружи дверям тени кордебалетных и не концертмейстер, он не преминул бы обнять Эрика прямо тут, повиснуть на нем и не отпускать, пока тот не согласится продолжить.

- Приходи на спектакль, - сухо посоветовал Эрик.

- Ты смеешься?! Я хочу сейчас! Неужели тебе трудно?

- Рудик, - Эрик понизил голос, но это была только вынужденная мера перед лицом свидетелей, - прошу тебя, заклинаю, не насилуй меня хотя бы в классе. Эта твоя проклятая хватка питбуля… Я из-за тебя почти возненавидел секс. Ты хочешь, чтобы я и балет возненавидел?

- Что ты такое говоришь? - Руди как камнем по голове хватили. В глазах защипало, но решительно ничего не мог с этим поделать, и слезы полились потоком. - Чем я еще провинился? И тебе не понравилось даже наш вчераш...

Эрик зажал ему рот рукой. Концертмейстер принялся сосредоточенно листать ноты, делая вид, что его тут нет. Кордебалетные за дверью, напротив, наверное, все глаза проглядели, ловя каждый жест и пытаясь угадать слова. Что такое сказал Эрик, чтобы любимчик Мадам Валуа где стоял, там и разревелся?

- Обязательно надо устроить прилюдную сцену? - бросил Эрик, выходя из класса.

Руди ринулся следом, грубо расталкивая толпу ротозеев, но Эрик глянул через плечо с такой свирепостью, что даже Руди понял: лучше дать ему время побыть одному. Репетиция, таким образом, прервалась на середине, ему нужно было где-то скоротать время перед началом следующей (с Марго), и он поплелся в свою уборную.

***

Прикрыв за собой дверь, Руди улегся на диванчик, уткнувшись лицом в обивку. А ведь всего несколько дней назад он ловким маневром затащил Эрика в эту гримерку: “На зеркале установили новые лампы. Ты должен взглянуть, мне кажется, они создают неправильные тени”. Эрик тогда был в хорошем настроении и, кажется, даже сам завалил Руди на этот самый диванчик. С Эриком никогда не знаешь, каким он будет. То “Рудик, мой волшебный мальчик” и “не покидай меня”, то “хватка питбуля” и “прекрати меня насиловать”.

Но они хотя бы трахались. А теперь Эрик, кажется, его ненавидит. Застонав от жалости к себе, Руди с силой вжался лицом в спинку диванчика и так замер. И пусть Марго найдет его через час в этой позе страдания и одиночества. Вот.

Кто-то поскребся в дверь. Может, это уже она?

- Войдите, - тусклым голосом отозвался Руди.

Послышавшиеся шаги, однако, оказались не женскими. Руди обернулся через плечо и увидел юношу в трико и шерстяных гетрах. Имени он не знал, но, кажется, видел его в кордебалете.

- Мистер Нуреев, - скромно начал мальчик. Хотя они были одного возраста, Руди имел ранг премьера, и традициями Королевского балета предписывалось обращаться к нему именно так. - Простите, но я видел, как вы вышли из зала...

- Пошел нахуй, - буркнул Руди и снова отвернулся.

Возникла продолжительная пауза, но Руди напрасно ждал стука убегающих шагов и в панике захлопывающейся двери.

- Простите, - повторил юноша, - но я просто не мог пройти мимо. Я никогда не видел, чтобы вы плакали, даже представить не мог, что в этом мире есть что-то, способное довести вас до слез.

- Я. Сказал. Пошел. Нахуй. - Только жалости от какого-то идиота ему еще не хватало. -  Не твоего ума дело.

Юноша тяжело задышал. Было заметно, что он в панике и уже наполовину готов сбежать, но все-таки что-то удерживало его тут.

- Я лишь хотел сказать, - выдохнул он очень тихо, будто надеясь, что, если он будет достаточно тихим, об его голову не разобьют никакого предмета мебели из этой уборной, - что восхищаюсь вами. И весь театр восхищается вами. Какова бы ни была причина, она не стоит ваших слез. Ничто в мире не стоит. И если бы я мог сделать что-нибудь… для вас… - это было сказано уже совсем на пределе слышимости.

Руди все-таки перевернулся на другой бок и посмотрел на парнишку повнимательнее. Каштановые волосы, голубые глаза, изящные руки.

- Ну и что ты можешь мне предложить?

Мальчик нерешительно улыбнулся и вдруг вытащил из гетры маленькую плоскую фляжку.

- Для начала, - прошелестел он, - вот это.

- Что там у тебя? - уже чуть более милостиво поинтересовался Руди. Вряд ли парень настолько туп, чтобы предлагать ему для утешения какой-нибудь апельсиновый сок. - И дверь закрой, идиотина.

Во фляжке оказался бренди. В этом Руди убедился сам, отвинтив крышечку, пока его почитатель бегал закрывать дверь.

- У меня больше ничего нет, - заранее виновато сказал мальчик, - но если вам не нравится бренди, я могу сбегать и купить что-нибудь другое…

Руди невольно вспомнил, как прошлой осенью в Копенгагене бегал за сигаретами для Эрика. Соблазн изведать ситуацию с другой стороны возник, но Руди отбросил его как глупость.

- Сойдет, - он сделал большой глоток обжигающего пойла.

Мальчик смотрел с таким восторгом, будто ему дали партию Зигфрида в первом спектакле. Видя, что мистер Нуреев его больше не гонит, он сделал пару робких шажков поближе к дивану.

- Все, достаточно, - Руди еще раз глотнул напоследок, завинтил крышку и бросил ему фляжку. - Мне еще репетировать сегодня.

- Могу я еще что-нибудь?.. - мальчик не уходил, только глаза потупил.

- А что ты умеешь? - Руди разлегся на диване в античной позе, опираясь на локоть.

Мальчик облизнул губы. Ему явно было, что предложить, но он не осмеливался. Руди великодушно пришел на помощь и указал жестом на пол рядом со своим диваном, приглашая посетителя встать на колени, что тот и проделал с превеликим энтузиазмом и чуть ли не вздохом облегчения. Но больше Руди никак не помогал ему и предоставил действовать самостоятельно.

Мальчик, очаровательно краснея и трепеща ресницами, тем не менее проворно приспустил на Руди старенькое, но удобное трико и сразу же припал губами к низу живота, затем сполз ниже.

- Вы такой… такой… потрясающий, - бормотал он бессвязно, в паузах между облизыванием быстро оживающего члена. - Я схожу от вас с ума...

- Заткнись, - буркнул Руди, но одобрительно похлопал его по затылку. - Не отвлекайся. Времени мало.

И мальчик приступил так старательно, как мог, забирая настолько глубоко, что задыхался и почти давился. Руди прикрыл глаза и попытался вообразить Эрика. Его блестящие легкие волосы цвета льна, которые так приятно пропускать сквозь пальцы. Его нежные губы. Кстати, отсасывал Эрик гораздо лучше, чем этот безымянный мальчик, хотя опыта у него почти не было. Но Эрик - он такой, идеально делает все, за что ни возьмется, и когда Руди однажды его уболтал (предварительно подпоив), Эрик его просто на небеса вознес своими стараниями. А говорил, что не умеет и у него не получится. В ответ на предложение Руди потренироваться сперва (в его присутствии, конечно, и под его бдительным руководством) на банане или там соленом огурце, Эрик пригрозил этот самый банан в Руди и засунуть. Вспоминая ту ночь во всех подробностях, Руди в конце концов спустил в глотку безымянного мальчика, который от неожиданности отчаянно закашлялся и отпрянул, утирая лицо рукавом.

- П-простите, я должен был… Я не специально, - залепетал он.

- Не умеешь - не лезь, - назидательно изрек Руди и с утомленным видом вытянулся на диване. - Все, тебе пора.

Мальчик замешкался, видимо, ожидая то ли нежного поцелуя в лобик, то ли приглашения не второе свидание, но ни того, ни другого он не заработал и был отпущен из уборной царственным жестом.

***

На следующий день Эрик свалился в обморок на репетиции.

Руди при этом не присутствовал, он был на другой репетиции, с Марго, но ему сразу же сообщили, и он со всех ног помчался в медицинский кабинет. Эрик, ужасно бледный и измученный, но уже в сознании, лежал под капельницей.

- Что это было? - Руди с трудом удерживался от желания схватить его и трясти. - Что с тобой происходит? Ты болеешь чем-то серьезным? Эрик, скажи мне все!

- Успокойся, - попросил Эрик слабым голосом.

- Хрена! Я все вижу, я ведь не слепой. С тобой что-то не в порядке. Я так и знал. Я тебя предупреждал, что когда-нибудь ты докуришься…

- Рудик, заткнись ради бога. Я так больше не могу.

Тут вмешался врач, подошедший поправить капельницу:

- Мистер Нуреев, не тревожьте больного. Ему нужно полежать в тишине и покое. Если все будет в порядке, через час отправится домой.

- Что с ним? - Руди тут же перешел в наступление на другом фронте и для верности взял доктора за отворот халата. - Он поправится? Это серьезно?

- Все будет в порядке.

- Да?! Блядь, он лежит под этой штукой, а вы мне рассказываете, что все в порядке?!

- Не волнуйтесь так!.. Вам дать успокоительного?

- Какое нахрен успокоительное? Просто расскажите, что происходит.

- Мистер Нуреев, - доктор попытался аккуратно отцепить пальцы Руди от своего воротника, - держите себя в руках. Я все равно не имею право обсуждать состояние больных с посторонними.

- Я ему не посторонний! - заорал Руди. - Уже весь мир знает, кто я ему! И только вы тут делаете вид!

Притихший было Эрик горестно застонал и потянулся руками к лицу.

- Капельница! Лежите смирно! - вскинулся доктор, удерживая Эрика на месте. - Вам еще нельзя вставать!

- Ох, господи, доктор, скажите вы ему, - взмолился Эрик, - что вы ничего у меня не нашли. И что эта капельница содержит просто безобидную водичку… что там, доктор?

- Глюкоза.

- Вот видишь, Рудик, просто глюкоза для поддержания сил. А теперь прекрати эту постыдную сцену. Веди себя как взрослый.

- Но, Эрик, я так боюсь за те… - Руди потянулся взять Эрика за руку.

- Рудик, мать твою!!

- Джентльмены, прекратите оба, вы в медицинском кабинете!

- Доктор, дайте мне что-нибудь, чтобы отрубиться на пару суток. Вы же видите. Не могу больше.

- Ох, да хуй с тобой! - разозлился Руди. - Хочешь, чтобы я ушел? Я уйду!

- Вот и отлично, проваливай! - Эрик нетвердо приподнялся на локте свободной от капельнице руки. - Рудик… Рудик, куда пошел?!

Конец пререканиям  положил доктор, с отчаянной решимостью вытолкнувший Руди за дверь кабинета.

***

Чуть позже угрюмый и издергавшийся Руди одиноко сидел в ресторане неподалеку от театра. Вместо стульев там были пухлые кожаные диваны, так и манившие прилечь, что Руди и сделал в ожидании своего стейка.

Вдруг мимо него прошествовала Нинетт де Валуа в сопровождении одного американского хрена, чье имя Руди забыл, помнил только, что это, вроде бы, агент или импресарио. Лежащего они не заметили и спокойно заняли столик поблизости от него. Руди сначала не собирался подслушивать, да ему и трудно было разбирать быструю речь, но он случайно расслышал имя Эрика и после этого весь обратился в слух.

- ...Так будет продолжаться, если мистер Брун и дальше будет запивать валиум алкоголем, - сказала Мадам.

Что ответил на это американец, Руди не смог понять при всем старании. К речи Мадам он кое-как привык, но этот выговор был ему не по зубам.

- У меня весь сезон завязан на нем одном, - продолжала она. -  Двадцать спектаклей. Вы вдумайтесь, двадцать! Из них пять уже состоялись, но он танцевал только в двух. Честно сказать, я чувствую себя так, будто приобрела редкое породистое животное, а у него вдруг открылась неизлечимая патология. Скажите мне правду, мистер Брун всегда таким был? Мне он отчего-то казался абсолютно надежным. Хорошо еще, что его друг так себя проявил. Разве не забавно, что мистер Нуреев, которого я пригласила в порядке эксперимента, оказался таким стабильным, а с мистером Бруном, на которого были все надежды, столько проблем?

- Нуреев стабильный?! - эти слова американца Руди смог понять. - Да он же психопат.

“Что?! Только подойди ко мне, - подумал Руди, - я тебе устрою. Мразь”.

- Это верно, - согласилась Мадам, - от его нрава страдаем мы все… Но только не спектакль. А это, согласитесь, самое важное. Когда доходит до дела, он просто идет и танцует. Я в нем уверена, а за это я могу простить все, что угодно.

***

- Марго, - сказал Руди в тот же день, когда они сделали перерыв на репетиции, - что такое валиум?

Марго отдыхала в складном креслице, а он - на полу, привалившись к ее коленям.

- Это лучше спросить у Эрика, дорогой, - ответила она. - Он тебе объяснит. Возможно, даже даст попробовать.

- Ну Марго! Расскажи! - Руди запрокинул голову и заломил брови домиком,  умильно глядя на неё снизу вверх.

- Но я толком ничего не знаю. Это успокоительные таблетки, вот и все.

- Ты считаешь, что это плохо - принимать валиум, - проницательно заметил Руди, которому послышались в голосе Марго нотки неодобрения.

- Ох… Я, наверное, слишком консервативна, но да, лично я не стала бы употреблять валиум. Это сильнодействующее средство и вызывает привыкание. Но это только мое мнение, совершенно антинаучное.

- Валиум успокаивает? Тогда понятно, зачем он Эрику. Он… немного не в себе сейчас. Не знаю даже, почему. У него же все хорошо. Ему очень нравится танцевать в Лондоне. Он мне сам говорил, что ваша выучка близка к тому, что ему удается лучше всего, не надо себя перекраивать и ломать до самых основ.

- Руди, мальчик мой, - Марго задумчиво гладила и перебирала его  волосы, наматывая отросшие пряди на пальцы. - Я не знаю Эрика так хорошо, как ты. Но… я вижу, что ему очень нелегко сейчас. Не знаю, смогу ли я объяснить, чтобы ты понял, но бывает так, что ты достиг самого верха. Сначала ты радуешься этому, но потом осознаешь, что над тобой потолок, и тебе больше некуда идти, кроме как вниз.

- Потолок можно проломить.

- Я знала, что ты это скажешь, дорогой. Но мы не такие, как ты. Я, Розелла, Эрик. Мы танцевали в трех десятилетиях. Наше время на исходе. Нет, пожалуйста, не спорь, дай мне договорить...

- Марго, если ты собралась на пенсию, так и знай, я тебя украду у Тито, увезу и заставлю танцевать. И Эрика тоже украду и заставлю. Плевать, сколько лет он на сцене. Он в шикарной форме. Он танцевал на днях вариацию из первого акта “Лебединого”, и я чуть не плакал от счастья, клянусь тебе!

- Я верю, милый. Эрик великолепен. Но подумай о том, что сам он, когда танцует, вспоминает себя же десятилетней давности и понимает, что больше у него такого не будет. А он очень требователен к себе. Очень! Я знаю, каково это, я ведь тоже через это прошла. Мне хотелось уйти, я думала: “Хватит задирать ноги на сцене, будь добропорядочной латиноамериканской женой.  Помогай мужу вести предвыборную кампанию, роди ребенка, пока не поздно, открой свою школу танца”. Но каждый раз эти здравые и разумные мысли приводили меня в такой ужас, что было впору наложить на себя руки. Я вспоминала тех, кто ушел со сцены на моей памяти, - очень мало кто нашел себя “на берегу”. Мы все отдали лучшие годы танцу, мы ничего другого не умеем и не любим делать. Руди, ты следишь за моей мыслью?

- Ага. Ты не хочешь бросать танцевать. Я только за. Мы с тобой отличная пара, моя старушка.

- Я отказалась от этой мысли, потому что появился кое-кто и похитил меня.

- Эрика, наверное, тоже пора похитить, - заключил Руди.

***

Выйдя из зала, он первым делом увидел в коридоре давешнего услужливого мальчика, который таскался за ним целый день, стараясь попасться на глаза. Со всей этой нервотрепкой из-за Эрика Руди было не до него, но сейчас это явление пришлось кстати, и Руди по-быстрому затащил мальчика в гримерку. Дома, как он здраво рассудил, предстоит непростой разговор, после которого его наверняка отлучат от тела как минимум на эту ночь.

Мальчик не возражал и как будто даже обрадовался, даже когда Руди без лишних церемоний толкнул его на диван и стащил с него штаны. Эрик по предписанию доктора уже полдня как дома, поэтому можно было не опасаться неожиданного и настойчивого стука в дверь, а кроме него никто не посмел бы вломиться в гримерку. И Руди спокойно отымел мальчика, уложив грудью на спинку дивана. Все заняло не больше двух минут. Быстро и просто. И все довольны. Это Эрика всегда нужно уламывать как в первый раз. Не то чтобы Руди не нравился процесс уламывания. С Эриком всё так непредсказуемо, и приходилось проявлять смекалку. Но иногда, в конце тяжелого дня, хотелось просто по-быстрому выпустить пар и сразу обо всем забыть.

***

Когда Руди пришел домой, Эрик спал. Даже бледный до прозрачности и с огромными синяками под глазами, он все равно был невыносимо красив, а его поза безупречно изящна, как у спящего Гермафродита из Лувра: на боку, одна рука грациозно вытянута и обнимает подушку, вторая под щекой. Соблазн сразу заползти на кровать, обнять и прижаться к спине был велик, но сперва дела.

Руди на цыпочках прошел в ванную и открыл шкафчик, где Эрик оборудовал свою аптечку. Отыскав там пузырек с надписью “Валиум”, он высыпал содержимое в унитаз. Но в аптечке оставалось еще не меньше десятка пузырьков с непонятными надписями. На памяти Руди, когда они только обживали дом, в шкафчике не было ничего, кроме шипучего аспирина и стратегического запаса вазелина. Все эти баночки взялись непонятно откуда и, таким образом, были подозрительны, поэтому Руди отправил их содержимое следом за валиумом. Напоследок, словно войдя во вкус, он добавил к адскому коктейлю на дне унитаза еще и аспирин - на всякий случай.

Кроме того, в шкафчике возле самой стенки обнаружилась целая пачка рецептов с открытой датой. В рецептах упоминался валиум и вся остальная дрянь. Руди разорвал все бумажки, сложил обрывки в пепельницу (благодаря Эрику пепельницы стояли по всему дому и в ванной тоже) и поджег.

- Какого хрена ты делаешь?

Эрик стоял в дверях, взъерошенный и сонный, в своей бежево-серой пижаме из тонкого льна и наброшенном сверху темно-зеленом халате с распущенным поясом. Должно быть, его разбудил запах паленого.

- Ты больше не жрешь это дерьмо, - и в подтверждение Руди опустил рычаг слива.

- Начитался панических статей в журналах?

- В каких еще журналах? Нет. Эрик, послушай, - обнадеженный ровной реакцией Эрика, Руди перешел в наступление. - Тебе нельзя. Валиум тебе вреден, ты стал какой-то не такой. Ползаешь как лунатик. И все время спишь.

- То есть, мой врач выписал рецепты на эти лекарства, но ты, конечно, знаешь лучше, что мне полезно, а что вредно? - уточнил Эрик со зловещим дружелюбием.

- У нас в Ленинграде всегда обходились без химической дряни.

- У вас в Ленинграде и без горячей воды обходились, ты рассказывал. - Эрик повернулся и направился в спальню.

Руди бросился за ним. Самое время было вытащить свой главный козырь.

- Я слышал, как Мадам Валуа говорит, что от лекарств ты стал хуже танцевать. Это ложь, но не надо давать ей повод усомниться в тебе.

Эрик резко остановился и повернулся к нему.

- Она сказала это тебе?

- Эрик, никто не посмел бы сказать это мне. Я бы этому человеку вытащил язык через задницу. Я случайно подслушал.

Эрик уже справился с первоначальным волнением и холодно пожал плечами.

- Если Мадам что-то не устраивает, пусть поговорит со мной об этом.

- Это пока всего лишь сплетни. Но ты должен просто работать, и все будет хорошо. А ты от этих таблеток падаешь в обмороки.

- Я падаю в обмороки не от них, а от усталости, Рудик. Я ужасно устал, чтоб ты знал, и твоя роль в этом не самая последняя. Таблетки мне прописали, чтобы спасти меня от усталости. Я так много сплю, потому что до этого неделями страдал от бессонницы, но ты, конечно, ничего не замечал.

- Чушь собачья! - закричал Руди, потеряв терпение. - Соберись и прекрати жалеть себя! Вот что тебе нужно - побольше работы. Танцуй через “не могу”, заставляй себя, покажи им всем, чего ты стоишь! - он вцепился в плечи Эрика. - Ты лучший в мире! Не дай им забыть об этом!

- Я еле стою на ногах, - холодно сказал Эрик, отстраняя его. - Мне нужно лечь.

- Хорошо, - закивал Руди, - сейчас ложись, но завтра у тебя прогон, и ты выйдешь на него.

- Я у тебя, кажется, забыл спросить, что мне делать.

- Ты хочешь, чтобы Мадам тебя попросила из труппы? - Руди шел по пятам за Эриком, в спальню. - Ты ведь знаешь, какая она сука.

- Рудик, ты меня достал. У меня нет сил даже ссориться. - Эрик откинул одеяло и лег. - Завтра утром, твоими трудами, придется ехать за новыми рецептами.

- Ни хрена, завтра утром ты поедешь в театр. Я тебя силой отвезу, если сам не соберешься.

Эрик спрятал голову под подушку и накрылся сверху одеялом.

- Мадам сказала: “Я как будто купила редкое породистое животное, а у него вдруг открылась неизлечимая патология”, - безжалостно доложил Рудик, стоя над ним. - Я не желаю, чтобы о тебе когда-нибудь снова говорили так. Я не допущу этого, мать твою, ты слышишь меня?!

***

Наверное, Эрика все-таки проняло, хоть он этого не показал. Наутро он был в ужасном настроении, да и выглядел неважно, но не сделал ни одной попытки остаться дома или поехать к своему врачу за рецептами. Вместо этого они отправились в театр. Руди был доволен, хотя ночь, как и ожидалось, они провели на противоположных краях кровати. Даже во сне Эрик раздраженно отпихивал Руди, когда тот пару раз (ну ладно, больше) за ночь пробовал осторожно перекатиться к нему под бок.

Зато прогон Эрик станцевал на таком уровне, что даже Мадам, вошедшая в зал на минутку, застыла изваянием и простояла так почти весь первый акт, забыв даже присесть. Руди оглядывал зал с видом гордого родителя, проверяющего, все ли в достаточной мере восхищены успехами его Эрика. Он от всей души надеялся, что Мадам стало стыдно за вчерашние разговорчики. Сам он весь прогон просидел в третьем ряду партера. Любоваться Эриком немного мешал разве что давешний безымянный мальчик, который тоже смотрел прогон и неуклонно смещался по залу все ближе и ближе к Руди, пока, наконец, не набрался смелости и не уселся в том же третьем ряду всего через два кресла от него. Его глубокие страстные взоры бесили Руди, но послать его прямо сейчас было невозможно, ведь Эрик был на сцене в нескольких шагах от них, и перебранка непременно привлекла бы его внимание.

Сколько раз Руди давал себе зарок ни с кем не трахаться в театре. Одни проблемы от этого. Почему он, в самом деле, никогда не может уследить за собой, едва возникает возможность кому-то присунуть?

В начале последнего действия, когда на сцене были только лебеди, Эрик спустился в зал и сел рядом с Руди. Слава богу, у безымянного мальчика хватило мозгов при его приближении немедленно испариться. Но Эрик все равно успел его заметить.

- Что это Джим ходит за тобой как пришитый? - осведомился он.

- Какой еще Джим? - совершенно искренне удивился Руди.

- Джим Боулз из кордебалета. Только что маячил тут, - Эрик оглянулся, но мальчика (ага, значит, Джим… как, однако, забавно, что он узнал имя своего случайного любовника именно от Эрика!) поблизости уже не было. Умный малыш.

- Я не заметил, кто тут маячил. Не знаю, о ком ты.

Если по правде, то говорить так Руди было противно. Ложь ему не давалась, он чувствовал себя каким-то жалким, а главное, Эрик ему явно не верил. Более того, похоже, было в тоне или в выражении лица Руди что-то такое, что еще сильнее возбуждало его подозрения.

- Не рассказывай мне, что ты не заметил парня, который несколько дней ходит за тобой и ест глазами.

- Значит, ты замечаешь его лучше меня. С чего бы это? И откуда ты знаешь его имя? - Руди ненавидел себя, но очень хотел переключить внимание Эрика, хотя бы заставив его оправдываться.

- Да, конечно, я его трахнул, пользуясь тем, что он глазеет на тебя и ничего вокруг не замечает.

- Эрик, я не могу запретить людям на меня глазеть. Мне за это деньги платят.

- Разумеется. Вот именно за это, - Эрик встал и направился на сцену.

Все-таки когда Эрик принимал свой валиум, у него на время прошла эта паранойя. Руди вспомнил, как заявился домой в четвертом часу ночи, а Эрик даже ничего не заметил, потому что тихо-мирно дрых. Но стоило ему просидеть один неполный день без таблеток, как снова началась ревность к каждому столбу. Ну что за дерьмо?

Руди досмотрел прогон без особого энтузиазма, оживая только на выходах Зигфрида. Джим снова замаячил в конце ряда, но Руди одарил его таким злобным взглядом, что тот понятливо не стал приближаться.

***

Ночью перед сном Эрик как обычно отправился в душ, а Руди - что тоже было обычно - загорелся желанием к нему присоединиться. Однако дверь в ванную неожиданно не поддалась. Это было настолько ново, что Руди даже не сразу понял, в чем дело, и какое-то время продолжал энергично дергать ручку.

- Эрик? - позвал он. - Ты что там делаешь?

- Я принимаю душ, - послышался ответ сквозь шум воды.

- Ты почему заперся? - завопил Руди. - Я хочу к тебе!

Эрик ничего не ответил на это. Вода шумела и плескалась, из-за запертой двери тянуло восхитительными ароматами мыла из Harrods.

- Эрик! - Руди не сдавался и принялся колотить в дверь. - Пусти меня сейчас же! А не то…

- Не то что? - соизволил откликнуться Эрик, как показалось Руди, не без издевки.

Вместо ответа Руди с размаху саданул в дверь плечом. После нескольких ударов, нанесенных с нарастающей силой, Эрик, как и следовало ожидать, не выдержал. Шум воды прекратился, и он отпер дверь и появился на пороге в полотенце, тщательно обернутом вокруг бедер.

- Рудик, ты рехнулся? Ты чего творишь?

- Ты никогда раньше не запирал от меня дверь, - Руди преданно взглянул Эрику в глаза.

- Да, и ты всегда лез ко мне в душ.

- И тебе это нравится. Тебе нравится, когда я трахаю тебя в ванной.

- Видишь ли, детка… Всем нам нужно личное пространство, а гигиена, как и отправление естественных надобностей, вообще-то относится к делам, которыми лучше заниматься без свидетелей. Да, время от времени секс под душем - это очень мило, но… - Эрик, начавший читать эту лекцию спокойным голосом, под конец сорвался на крик, - не каждый, блядь, раз!

- Но почему?! Я хочу хотя бы пообнимать тебя, пока ты намыливаешься. Спинку потереть...  И вообще, раз ты уже помылся, теперь мыться буду я.

- Отлично, вперёд, - Эрик сделал движение, чтобы обойти стоящего в дверях Руди, но тот не дал ему выйти. Не оборачиваясь,он ловко захлопнул дверь и даже задвинул щеколду.

- И ты потрешь мне спинку. Мне личное пространство на хуй не упало, я не такая фифа, как ты. - Руди принялся срывать с себя одежду, от которой еще не успел избавиться, пока стоял под дверью.

- Рудик. Дай мне выйти.

- Нет! Видишь, я тебя даже не трогаю, не нависай так надо мной, - Руди избавился от своих брюк-дудочек и остался в одних облегающих трусах вызывающе алого цвета. Гульфик был туго натянут, тонкая ткань не скрывала очертаний члена.

Эрик закатил глаза и демонстративно отвернулся, разглядывая полку с мылом и губками так, будто вдруг увидел там редкие музейные экспонаты.

- Эрик, - напомнил о себе Руди, - ты можешь не трогать меня, просто смотри.

Не дожидась, пока тот соизволит повренуть голову, Руди неспешно провел ладонью по трусам, ощупывая и поправляя положение. Затем его ладонь скользнула за резинку - воровато, как будто Руди боялся, что это заметят и остановят.

У Эрика напряглось и дернулось горло, но он скрестил руки на груди и упорно смотрел мимо.

Улыбаясь шалой улыбкой, Руди принялся гладить свой член, пока не доставая его из трусов. У него вырвался глухой стон, и он тут же сжал губы, будто испугался чего-то. Его глаза пожирали фигуру Эрика, прослеживая очертания мышц живота, прикрытых складками полотенца.

- Да у тебя, кажется, стоит, Эрик, - вдруг сказал он с искренним удивлением.

- Тебе показалось. Ну, ты наигрался? Можно мне уже пойти в кровать?

Руди только помотал головой. Он привалился к двери, уже не столько защищая ее от Эрика, сколько в поисках опоры. Движения его руки в трусах становились все более резкими и дерганными. Желая больше свободы, он чуть приспустил резинку, позволяя Эрику при желании рассмотреть то появляющуюся, то исчезающую из виду плоть.

- Боже мой... - вырвалось у Эрика.

Руди громко, тяжело дышал, с всхипами втягивая в себя воздух. Его спина выгнулась, и бедра подались вперед еще сильнее. На лице застыло почти мученическое выражение.

- Хорошо, - сказал Эрик, - хорошо, ты меня убедил.

Он в два шага подошел к Руди, но тот уперся свободной рукой ему в грудь.

- А вот и нет. Глазками глядеть, ручками не трогать.

- Что еще за шутки? - Эрик хотел обнять его, но Руди ускользнул в угол. Путь из ванной теперь был свободен, но Эрик уже почему-то не интересовался им. Он бросился за Руди. - Я тебе сейчас голову оторву!

- За что?! - Говорить связно было трудновато, но Руди старался.

- Рудик. Куда ты шарахаешься? Иди сюда!

- Но зачем? У тебя ведь и не стоит даже, - снова увильнув из рук Эрика, Руди, тем не менее, успел зацепить край полотенца и дернуть за него так, что оно свалилось им под ноги. - Ну нет, не очень впечатляет. Я лучше сам...

Потеряв терпение, Эрик схватил его по-настоящему, грубо и дернул на себя.

- А ну, иди сюда, блядина.

Руди хитро прищурился, но продолжал вертеться и извиваться.

- Эрик, ты мне мешаешь.

Эрик прижал его к стене, развернув к себе спиной, и попросту разодрал трусы у него на заднице.

- Ну вот, - укоризненно сказал Руди, не переставая вырываться. - Начинается. Я на тебе одежду не рву. Так и скажу Марго: “Разорвал на мне одежду”.

- Это не одежда, - Эрик взял его за отросшие волосы, оттягивая его голову назад. - Это какая-то шлюшья тряпка ужасного цвета. Туда ей и дорога. - Он с удовлетворением отметил, что Руди постепенно перестал дергаться. Ему было трудно сопротивляться тому, чего он так хотел. - Итак, трахнуть тебя, или сам справишься?

Даже с заломленной назад шеей Руди все равно потянулся за поцелуем, потираясь щекой о руку Эрика.

- Трахни меня, пожалуйста, Эрик. Трахни так, чтобы я неделю ходил враскоряку.

- Так давай, раздвинь ноги. Чего стоишь?

Руди приподнял бровь, но немедленно исполнил требуемое. Прижался грудью к кафельной стене, прогнулся в пояснице. Эрик потянулся за кремом, делая все очень неспешно - достал баночку, аккуратно отвинтил крышку… Руди страдальчески оглянулся через плечо.

- Скорее, - взмолился он.

- Я не лошадь, не надо меня погонять, - Эрик с той же неторопливой тщательностью смазывал маслом свой член. На счастье Руди, он и сам с трудом держался. Уже оба мелко дрожали от нетерпения, когда каменная плоть Эрика задевала бархатистые ягодицы.

Руди снова задергался, стараясь углубить контакт и еще вжимаясь спиной в грудь Эрика. Наконец он почувствовал, как это здоровенное нечто проникает в него дюйм за дюймом.

- Со стороны он не кажется таким большим, - немедленно сообщил Руди, словил подзатыльник и сосредоточенно замолчал, привыкая к неудобной позе. Эрик снова взял его за волосы и заставил запрокинуть голову, срывая поцелуи с его воспаленных губ, пока заколачивал его в стенку энергичными движениями бедер.

Руди грудью распластался по стене, ища руками опору, но скользкий кафель не облегчал дело. Заметив это, Эрик взял его свободной рукой за талию, помогая удержать равновесие, как если бы поправлял ученика у стенка.

- Теперь понимаешь, как это неудобно, когда ты набрасываешься на меня в ванной? - выдохнул он.

- Нет, не понимаю… Это так хорошо… Еще, пожалуйста, Эрик, еще… Сильнее, я хочу сильнее. Заставь меня перебудить всех соседей! А когда нам начнут звонить по телефону, ты снимешь трубку, но не остановишься.

Постепенно лепет Руди становился все более бессвязным, пока не сменился просто нечленораздельными стонами и воплями, которые, возможно, было слышно даже на улице. Наконец он содрогнулся в конвульсии, оставив на кафеле белые потеки. Он было обмяк и чуть не сполз на пол, но Эрик вздернул его за талию, заставляя принять прежнее положение. Руди покорно позволил ему получать удовольствие, болезненно морщась от каждого толчка, но не выражая протестов.

Он пожаловался только потом, когда Эрик спустил ему прямо в задницу, напоследок засадив поглубже.

- Все, блядь. Ты меня покалечил, - простонал Руди, наконец падая на колени и изломанным силуэтом корчась на полу. - У меня глаза из орбит лезут.

Эрик только рассмеялся, представив себе это зрелище.

- Ты же сам этого хотел. - Он отвернулся к раковине и быстро ополоснулся все еще слегка дрожащими руками. Руди поднял голову и вопросительно посмотрел на него. - Не ной. Всё, я иду спать.

Сочтя это шуткой, Руди неуверенно растянул губы в улыбке, но Эрик, даже не взглянув на него, дернул задвижку на двери и вышел вон, оставив ошарашенного Руди бессильно полулежать на полу.

***

Следующие недели две были очень тяжелы. Лишенный успокоительных Эрик превратился в монстра. Приступы дурного настроения, придирки ко всему на свете, припадки жуткой нелюдимости, когда Эрик отказывался даже разговаривать с Руди, и, разумеется, ревность, ревность, ревность. Руди сносил все, изумляя окружающих своим смирением. Он помнил слова Марго о том, что Эрику сейчас тяжело, и не хотел усугублять. Главное было - сделать так, чтобы Эрик спокойно станцевал “Лебединое”. Тогда к нему вернется вера в себя, ведь по всему выходило, что хандра Эрика началась после “Жизели”, которая должна была стать его триумфом, но получилось, что и внимание публики, и пресса, и все лавры достались Руди, который танцевал вместо него в первый вечер. С “Лебединым” такого не повторится, и все встанет на свои места. Эрик танцевал все лучше и лучше с каждым днем, превосходя самого себя. Чем невыносимее он делался в жизни, тем лучше был на репетициях, а уж ради этого Руди был готов вынести все, что угодно.

Он старался не ссориться, чтобы не утомлять Эрика. Не закатывал дома гулянок - по той же причине. Он даже ограничил, насколько мог, свои сексуальные аппетиты. Конечно, оставить Эрика в покое совсем было невозможно, но Руди иногда удавалось героически удержаться и не разбудить его ночью, если ему каким-то чудом удалось задремать (как ему пришлось убедиться, Эрика в самом деле мучила бессонница), или дать ему спокойно принять душ.

Он пытался наверстывать на стороне, но, кто бы что ни говорил, это все-таки не сообщающиеся сосуды, когда в одном месте убыло, в другом прибыло, а в итоге общий объём устраивает. Никакое количество секса с посторонними не могло заменить одного Эрика, разве только затрахаться так, что будешь еле ноги передвигать, тогда от усталости временно становится не до чего. Но едва возвращаются силы, как Эрик снова начинает кружить голову своей красотой, своим неземным совершенством, своей проклятой недоступностью.  Впрочем, он тоже не мог полностью заменить для Руди той, другой жизни. Это были две никак не связанные между собой потребности - потребность в Эрике и в том, чтобы время от времени трахаться с кем-то, кроме Эрика. Может быть, если объяснить это ему, он поймет и позволит Руди развлекаться? Надежды на это, впрочем, было мало. Даже если дело пойдет согласно самому оптимистичному сценарию, Руди предвидел огромные сложности, по крайней мере, на первых порах. Конечно, когда-нибудь этот разговор должен состояться, утаивать в мешке шило такого размера (даже не шило, пожалуй, а целую гребаную алебарду) становилось все сложнее, но Руди решил отложить все на период после “Лебединого”.

Ему предстояло убедиться, что жизнь не всегда поддается планированию.

***

Как он будет праздновать свой первый день рождения Здесь , Руди не мог решить до последнего. Надо что-то особенное. Да еще и это ужасное состояние Эрика, что дыхнуть на него лишний раз страшно. А ведь эта козлина даже не подозревает, на какие жертвы человеколюбия, смирения и аскезы идет ради него Руди. Поистине, любовь превращает человека в дурака.

О том, чтобы затеять шумное торжество, Руди не смел заикнуться даже в свой собственный день рождения. Он подумывал отказаться от празднования вовсе, но на выручку пришли новые друзья - семейство Гослингов, с которыми его несколько месяцев назад познакомила Марго. Слава богу, эта чета поженилась еще до рождения Руди, и Эрик не ревновал хотя бы к ним. И предложение отметить двадцать четвертый день рождения Руди в их добропорядочном доме не вызывало у него никаких подозрений. Но все равно Руди рискнул пригласить на праздничный ужин только Эрика и Марго. А Тито, ради такого случая, нехотя пообещал переводить на Гослингов звонки, если на телефон посольства смогут в тот день дозвониться из Уфы и Ленинграда.

Дозвониться никто не смог, но в остальном маленькое празднование прошло очень мило и по-домашнему.  Мод Гослинг испекла “для нашего дорогого мальчика” морковный торт с цукатами, в котором не было ни ложки муки или сахара, так что даже Марго безбоязненно съела целых три куска, жмурясь от удовольствия и выпрашивая рецептик. Потом смотрели фильмы (у мистера Гослинга имелся видеопроектор). Все были, разумеется, трезвы и благоразумны. Эрик держался мирно и, можно сказать, дружелюбно. Руди изо всех сил уговаривал себя, что нет ничего лучше в день рождения, чем компания самых близких и любимых и тихие семейные радости. И только Марго почему-то была недовольна.

- Это праздник Эрика или твой? - спросила она наконец, отведя Руди в сторонку.

- Я хочу, чтобы всем было хорошо, - ответил Руди, но обмануть Марго не смог.

- Дорогой, в Лондоне столько желающих поздравить тебя, а ты киснешь здесь со стариками. Ну-ну-ну, не протестуй. Ты же любишь вечеринки, а Эрик мог бы в такой день сделать над собой усилие, преодолеть свой сплин и пойти с тобой.

- Не хочу я никуда идти, - помотал головой Руди, но дело было сделано: теперь он уже не мог думать ни о чем другом, кроме как закатиться куда-нибудь, напиться водки и устроить безобразие.

Тем временем стали смотреть “Постель для брата и сестры”*. Эрик заметно оживился и повеселел, обмениваясь с Найджелом комментариями, и никто из присутствующих не решился присоединиться к их разговору, не будучи уверен, что сможет поддерживать его на соответствующем высоком уровне.

 

[*На самом деле фильм Вильгота Шемана по мотивам пьесы английского барочного драматурга Джона Форда “Как жаль, что она шлюха” (“Как жаль ее развратницей назвать”)  вышел в 1965 году. Авторы просят прощения за анахронизм.]

 

Притихший на краешке дивана Руди печально смотрел на простыню-экран, не вслушиваясь в слова (все-таки так трудно понимать этот язык на слух!), просто следя за картинкой. Он видел одноименную пьесу еще в Париже, почти год назад. Еще до Тех Событий . С тех пор вся его жизнь перевернулась с ног на голову, и не один раз.

Вдруг Марго звонко хлопнула в ладоши. Эрик подавился фразой про заимствования, которые Шеман сделал у Бергмана.

- Вот что, мальчики, - объявила Марго. - Поезжайте-ка в “Мирабель”, выпейте и потанцуйте в честь дня рождения.

Руди с надеждой и мольбой взглянул на Эрика, но тот скривил губы:

- Я слишком скучный, меня туда не пустят.

- Напротив, это вполне респектабельное место, - поддразнила Марго. - Там хорошая коктейльная карта. Мой муж часто там бывает.

- Какая еще коктейльная карта, Марго? У меня недавно конфисковали даже таблетки от бессонницы, - Эрик бросил выразительный взгляд на виновника. - Вы думаете, мне будет позволено пить коктейли?

- Когда это я не давал тебе пить?! - возмутился Руди. - Ты меня опять монстром каким-то выставляешь!

- Нет уж, - отрезал Эрик, - давай будем последовательны в нашем стремлении к здоровому образу жизни. Вернее, в нашем стремлении привести меня к здоровому образу жизни. Бокал шампанского за твое здоровье - это все, что я могу себе позволить сейчас.

- Действительно, пора достать еще бутылочку, - примирительно вставила Мод Гослинг.

- Нет, так не пойдет, - стояла на своем Марго. - Идите, прогуляйтесь. А мы с Мод и Найджелом разопьем эту вторую бутылочку шампанского за ваше здоровье и досмотрим фильм, как положено добропорядочным пожилым англичанам.

- Я тоже хочу досмотреть фильм, - Эрик начал раздражаться. - Или, - встревожился он, - мы засиделись и доставляем нашим хозяевам неудобства?

Гослинги принялись уверять его, что вовсе нет. Марго встала с досадливым вздохом и протянула руку Руди:

- В таком случае, милый, тебе составит компанию твоя старушка, раз уж никто, кроме нас с тобой, не умеет веселиться.

 

 

Эрик удивленно уставился на них:

- Марго, вы  вовсе не обязаны ходить за ним нянькой. Сидите спокойно и пейте свое шампанское с тортом.

- Конечно, - охотно согласилась Марго. - Зато вы, пожалуй, обязаны. Особенно сегодня. Эрик, у мальчика день рождения. И не думаю, что рядом должна быть я. Но раз вы опять такой бука... - И обернулась к Руди: - Как думаешь, милый, если мы сегодня спляшем на стойке в “Мирабель”, нас когда-нибудь еще туда пустят?

- У них непускалка отвалится! - от души расхохотался Руди, впервые за весь день. Подхватив Марго, он закружил ее по тесной, заставленной книжными шкафами комнате. - Вот увидишь, нас еще позовут в Crazy Horse. Что у тебя с планами на летний сезон?

- Я готова их все отменить ради такого ангажемента. Тебе пойдут чулки в сетку, милый. И цилиндр. И хлыст в руке.

- О, меня сделают примадонной?

- И будут засовывать купюры в твой корсет.

- А когда ты выйдешь танцевать канкан, весь зал будет держать руки в карманах. - И Руди немедленно показал, как. Марго взвизгнула и шлепнула его по глубоко засунутой в карман руке.

- Дурдом, - закатил глаза Эрик под вежливые смешки Найджела и Мод. - Марго, не позволяйте ему так с собой…

Его явно раздражало, что Марго так легко удается сделать печального и напряженного Руди прежним: заставить его хохотать, орать, сыпать непристойностями и сиять глубочайшей и непобедимой любовью к жизни и к себе самому в этой жизни, которая всегда привлекала к нему взгляды, в том числе и самого Эрика.

Но он не успел договорить: Марго и Руди уже закончили свой дикий танец между диваном и шкафами с книгами и убежали, схватившись за руки, как дети. Марго в последнюю секунду схватилась за дверной косяк, послала Гослингам воздушный поцелуй и начала:

- Спасибо за вечер, все было чу… - но тут Руди оторвал ее от косяка и потащил за собой, не удостоив Эрика и хозяев словами прощания.

***

На стойке они с Марго в тот вечер так и не сплясали, зато на полу с удовольствием подурачились под живой джазовый оркестр, импровизируя безумные, нарочито эротические танцы. Гонялись друг за другом, лавируя между затененными столиками и чинно танцующими парами, и бросались коктейльными вишенками и оливками. Громко смеялись и пели. Хотя такое поведение совершенно не соответствовало фешенебельному месту, куда их занесло, ни разу не появился никакой чопорный метрдотель с деликатной, но непреклонной рекомендацией прекратить бесчинства. Им с Марго было все позволено - потому ли, что они были так знамениты, или просто оттого, что все вокруг растерялись.

К тому времени они уже были не одни: в ресторане им встретилось множество знакомых, и за их столиком было весьма оживленно, шумно и весело. Но Руди больше, чем все знакомые, интересовал один незнакомец, сидевший за стойкой и постоянно оглядывающийся на их галдящее сборище. Он чем-то неуловимо напоминал Эрика: светлые до льняной белизны волосы, серые или голубые глаза, очень белая кожа, твердая линия челюсти. И никакой противной слащавости, то, что надо.

Все шло как обычно: сначала они с Руди бегло переглядывались и сразу же отводили глаза, потом принялись глазеть друг на друга, уже не таясь, и, наконец, незнакомец слез с высокого стула и медленно, давая Руди все шансы заметить этот маневр, проследовал через зал. Руди прошептал Марго на ухо, что он сейчас, и летящей походкой устремился следом.

Как и следовало ожидать, белокурый незнакомец направлялся в туалет (а туалеты в ресторане “Мирабель” были роскошные, что твой Версаль: золото, мрамор, благородное старое дерево, зеркала и люстры). Он вошел в самую последнюю кабинку и прикрыл за собой дверь, но щелчка задвижки так и не последовало, поэтому Руди беспрепятственно завалился за ним.

- О, - сказал он, -  тут занято? Надо же, какая неловкость вышла.

Свет в туалете был ярче, нежели в зале ресторана, и при ближайшем рассмотрении оказалось, что молодой человек вовсе не так уж и похож на Эрика, да и вообще, в туалетной кабинке не произошло ничего выдающегося. Незнакомец, похоже, несколько оробел, как дошло до дела, и вспомнил обо всех возможных рисках, поэтому держал себя крайне скромно, а когда кто-то еще входил в туалет, и вовсе останавливался и замирал, не дыша. Словом, Руди мечтал совсем не о таком подарке на день рождения.

- Не будь таким бревном, - прошептал он, когда дверь уборной в очередной раз хлопнула и зашумела вода в умывальнике. - Или мы пришли сюда просто подержаться за ручки?

Незнакомец виновато улыбнулся и кивнул:

- Прости, я… вовсе не против. Но ты так спешишь.

- Меня дама ждет. Так что хватит болтать, и вернемся к нашему маленькому дельцу.

- Жена? - понимающе кивнул парень.

- А тебе какое дело? Я тебя не расспрашиваю, заметь.

Руди пришлось призвать на помощь все свое воображение и весь темперамент, чтобы получить хоть какое удовольствие. В отместку он не дал незнакомцу кончить и просто отстранился и поддернул брюки, прислушиваясь к звукам за стенкой кабинки. Вроде бы был шум воды, но двери больше не хлопали. Или он пропустил? Руди открыл дверь и сделал шаг из кабинки, игнорируя возмущенные взоры и негодующее сопение неудовлетворенного придурка. В конце концов, у него день рождения, а ему даже сегодня пришлось трудиться как папе Карло, чтобы получить хоть жалкую каплю радости.

На ходу затягивая ремень и рассеянно изучая а-ля помпейскую мозаику на полу, он вдруг напоролся взглядом на знакомые сверкающие ботинки (пятка стремится к пятке, стопы сходятся под прямым углом) и замер, забыв выдохнуть. Нерешительно поднял взгляд выше, вдоль безупречных стрелок на брюках, обреченно узнал Breguet на запястье спрятанной в карман руки и обманчиво скромную серебряную булавку в галстуке. Поднять глаза еще выше почему-то не хотелось.

Сзади ойкнул блондин и позорно захлопнул дверь в кабинку, звучно щелкнув замком. Лучше бы сидел тихо, может, тогда он остался бы незамеченным, и можно было бы сделать вид, что Руди просто ходил в туалет, в одиночестве. Впрочем, против него неопровержимо свидетельствовал распущенный и сдвинутый на бок узел галстука и помятый, расстегнутый на несколько верхних пуговиц воротник сорочки, которая, вдобавок, сзади торчала из брюк, а также растрепанная прическа и в целом вызывающий расхристанно-сытый вид . Если бы у него была минутка дойти до зеркала и оправить одежду...

Сколько длилась эта немая сцена, Руди не смог бы сказать даже приблизительно. По его ощущениям, прошла целая вечность, прежде чем он нашел в себе силы посмотреть в лицо Эрика (и, конечно же, не прочитать на нем никаких эмоций, одно лишь ледяное спокойствие) и, заикаясь, заговорить молитвой-скороговоркой:

- Прости меня, Эрик, умоляю тебя, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

- Замолчи.

- Эрик, я не хотел…

- Хватит, я сказал. Приведи себя в порядок, и пойдем к Марго. Она черт знает сколько тебя ждет.

- Эрик, клянусь тебе…

- Рудик. Прекрати истерику и застегни уже штаны нормально.

Тот метнулся было к дверям уборной, но был ловко пойман за локоть.

- Я сказал, приведи себя в порядок.

У Руди так тряслись руки, что он не мог попасть пуговицей в петлицу. И тогда Эрик, встав у него за спиной принялся невозмутимо оправлять на нем одежду, как если бы одевал ребенка. Затем он как куклу развернул Руди к себе лицом и поправил на нем галстук, постаравшись соорудить из жеваного шелка прежний элегантный узел (который сам же и завязал, когда они собирались к Гослингам, потому что у Руди в жизни бы так не получилось), а затем вытащил из кармана гребешок и несколько раз провел по вороньему гнезду на голове Руди, не заботясь о том, что частые зубья путаются в прядях и причиняют боль. Руди жалобно морщился, но возражать не решался. Но больнее и мучительнее всего было то, что Эрик проделал все это очень быстро и деловито, стараясь без необходимости не дотрагиваться до Руди, а если ему приходилось, то делал это самыми кончиками пальцев, как будто ему было противно.

Убедившись, что Руди возвращен благопристойный вид, Эрик молча кивнул и направился в ресторан, не оглядываясь, чтобы убедиться, следуют ли за ним. Руди не могли обмануть его спокойствие и сдержанность. Он понимал, что Эрик просто хочет избежать прилюдной сцены. Так уже бывало раньше. Все самое страшное случится, когда они останутся наедине, и в ожидании можно было запросто сойти с ума. Руди хотелось догнать Эрика, вцепиться в него, обхватить его колени и дождаться решения своей судьбы здесь и сейчас, но он так боялся, что был просто парализован этим ужасом, и даже шел с трудом, еле переставляя ноги и задевая стены, как лунатик.

Они спокойно уселись за столик, вернее, это Эрик спокойно уселся, а Руди колотила дрожь, по скуле медленно ползла капля пота (или это была слеза?), немигающий взгляд был прикован к одной точке на скатерти, и все, конечно, с первого взгляда поняли: что-то произошло.

- Дорогой, - Марго коснулась его руки, - что с тобой?

- Просто выпил лишнего и устал, - спокойно объяснил Эрик, потому что сам Руди смог только помотать головой. - Но мы, конечно, останемся, сколько вам угодно, Марго. Он сейчас отойдет.

- О, нет, напротив, я как раз хотела предложить нам всем разойтись по домам. Время уже позднее, правда? Даже не знаю, как объясню все это мужу, - она лукаво подмигнула, стараясь разрядить обстановку и снова заставить Руди смеяться. - Если я скажу правду, что была в ресторане с двумя красивыми мужчинами…

- Хорошо, Марго, мы вас проводим, - снова ответил за обоих Эрик.

Марго довезла их до дома в своем посольском автомобиле с шофером, хотя Руди предпочел бы такси, перед водителем которого, по крайней мере, не нужно делать вид, что все в порядке, а так ему пришлось еще полчаса терпеть пытку фальшивым дружелюбием и светскостью Эрика.

- Спасибо, мои дорогие, что вытащили меня из скорлупы, - говорил он, расслабленно раскинувшись на сиденье и закуривая. - Это был незабываемый вечер. Подумать только, сколько всего интересного я пропустил бы, если бы поехал от Гослингов домой, как собирался. Но меня, знаете ли, замучила совесть. Я сидел на диване, смотрел “Как жаль, что она шлюха”, и думал: “У Рудика сегодня день рождения. Первый, который он проводит, м-м-м, на свободе. Я должен быть с ним. А еще это хороший момент, чтобы попросить прощения за то, что в последние дни у нас были некоторые разногласия”. А ты, Рудик, рад, что я приехал?

Руди молчал, забившись в угол салона и обняв себя за плечи. В его распахнутых глазах отражались фонари, мимо которых они проносились, и фары встречных машин.

- Похоже, у него кончился завод, - с улыбкой заключил Эрик. - Мы все устали. Я собирался предложить Рудику бросить все на пару дней и после “Лебединого” уехать в Копенгаген - чтобы гулять вокруг озера и смотреть, как тает лед. Там нас, по крайней мере, не узнают в лицо на улицах.

- Как это трогательно, - обрадовалась Марго. - Эрик, милый мой, вы такой романтик, хотя и прикидываетесь обычно сухарем. Чудесно. Конечно же, поезжайте. Лондон в это время года прескучное место.

- Прескучное? - засмеялся Эрик. - О, нет. Сегодня я увидел Лондон совсем с другой стороны. Ничто не может составить ему конкуренцию, и будет просто жестоко лишать Рудика здешних удовольствий.

 

Поднимались в квартиру молча. С каждым шагом у Рудика все больше слабели и дрожали ноги. Как бы не пришлось последние ступени преодолевать ползком. Открыть дверь он тоже не смог. Ключи прыгали в руках как живые, и Эрик без слов забрал их и сам вставил в замок и повернул.

И вот наконец дверь отрезала их от остального мира, и они были полностью одни. Можно было закатывать какие угодно сцены, но у Руди не осталось сил, и он смог только прошептать едва слышно:

- Эрик, прежде чем ты сделаешь что-нибудь, знай: если ты бросишь меня, я умру.

Эрик молча прошел в гостиную. Свет он не зажигал, и Руди потащился за ним, ориентируясь на огонек его сигареты, зловеще мерцающий где-то над диваном.

- Эрик, я абсолютно серьезно. Я не смогу жить без тебя.

- Кто это был? - спросил Эрик ровным голосом.

- Что?..

- Там, в туалете. Кто это был?

- Не знаю…

- Не знаешь?

- Клянусь тебе, я видел его впервые в жизни. Даже не знаю, как его зовут. Уже забыл, как он выглядел, и не узнаю в толпе. Он не имеет никакого значения. Он никто. Никто!

- Ты хочешь, чтобы я поверил, будто вы даже не поболтали перед тем, как...? Не сообщили друг другу хотя бы вымышленные имена? Хоть что-нибудь?

- Ну... да… Мы ни слова не сказали друг другу. Это не какие-то отношения… Я не завожу никаких романов на стороне! - Руди был несколько озадачен. - Это святая правда.

- А этот мальчик из театра? - спросил Эрик, и сигаретный огонек совершил плавный полукруг в темноте. - Джим Как-его-там… Ты с ним спал? Только не вздумай мне лгать.

- Я не могу тебе лгать, - Руди опустился на колени и прижался щекой к обивке дивана. Он хотел прижаться к коленям Эрика или хотя бы коснуться его руки, но не осмелился, понимая, что тот отстранится с гадливостью, и это будет слишком больно. - Но зачем тебе знать? Ты только будешь сердиться на меня еще сильнее. Эрик, как хорошо было бы, если бы ты ничего не знал…

- ...И носил бы и дальше свои рога высотой с гребаный Биг Бен. Конечно, тебе было бы очень хорошо, даже не сомневаюсь. Но даже тебе не по силам делать из кого-то дурака вечно. Так что выкладывай. Итак, Джим…?

- Мы трахались раза два или три, - прошептал Руди в упругое сидение дивана. - Но он тоже никто. Я даже имя его узнал только от тебя.

- Конечно, он никто. У тебя все никто, кроме тебя самого. И забавно, как ты, похоже, уверен, что если ты не знаешь имени человека, то твои похождения с ним не считаются.

- Но ведь так и есть?.. - пробормотал Руди. Спокойный тон Эрика сводил с ума и пугал до потемнения в глазах. - Я имею ввиду, они не считаются.

- Нет, детка, они считаются. И давай-ка мы с тобой сейчас их посчитаем. Итак, хмырь в ресторане. Джим. - Судя по движению в темноте, было похоже, что Эрик загибает пальцы, наивно полагая, что пальцев ему хватит. - Кто еще? Не молчи. Не знаешь имен - давай приметы или там обстоятельства вашего… э-э-э.. сближения.

- Прошу тебя, - Руди начал всерьез паниковать.

- Подними голову. Я не слышу, что ты там бормочешь.

- Только не бросай меня!

- Рудик. Приступай. Валяй свои мемуары.

- Позавчера, когда ты злился на меня, я ушел погулять и встретил одного в баре, - Руди сам не мог поверить, что действительно говорит это. - На той неделе, не помню, в какой день, я покупал рубашки и склеил продавца. Перед этим… Или сразу же после?.. Не помню точно... Какой-то студент любезно помог мне найти дорогу и угостил чаем, когда я заблудился в городе; с ним в кофейне. На той же неделе опять ходил гулять, потому что ты хотел остаться один, и был на Кингс-роуд. Чуть не забыл, наш инструктор по вождению. Но я его и за тебя попросил, чтобы выдал права и тебе, не сильно мучая этими глупостями про дорожный кодекс... Еще перед этим мы с тобой ужасно поругались, и я сидел в баре, грустный, и какая-то шлюха меня пожалела…

Скоро у Руди пересохло во рту, а у Эрика кончились сигареты, но ни один не мог прервать эту безумную исповедь. В какой-то момент Руди начал давиться истерическим смехом. Сбиваясь, глотая слова, неудержимо хихикая, то и дело перескакивая на русский, когда совсем не хватало слов, и обратно на английский, он продолжал историю кающейся Магдалины. Эрик терпеливо внимал и почти не перебивал, только когда Руди закончил со своим лондонским периодом и начал:

- ...В Копенгагене…

- Как? И там тоже? - спросил Эрик, безрезультатно шаря по карманам в поисках хотя бы одной мятой, сломанной, завалявшейся сигареты.

- Там почти ни с кем. Трое или четверо... в порту. Иностранные моряки.

- Поэтому ты каждый день уходил по вечерам гулять, и когда понадобилось, то у тебя в кармане внезапно нашелся вазелин, - припомнил Эрик.

- Прости меня, пожалуйста. Умоляю…

- Я насчитал в твоем списке семьдесят пять мужчин и восемь женщин. Округляя в меньшую сторону. Мы с тобой прожили полгода, и за эти полгода ты успел обмануть меня с такой толпой. И я ничего не знал. И все это время ты запрыгивал на меня каждый день как тигр. Я не могу в это поверить.

- И не верь, Эрик, не надо. Давай будем делать вид, что ничего этого не было? - не вставая с колен, Руди наконец осмелился подвинуться ближе и уткнуться лбом в бедро Эрика. Но так, чтобы в случае пинка ему не сломало нос. - Если ты простишь меня сейчас, первый и последний раз, я больше никогда ни с кем, кроме тебя, не буду...

Ничего не отвечая, Эрик отодвинул его коленом и встал с дивана.

- Эрик! - Руди пополз за ним, но ноги затекли от долгого стояния на коленях, и он не смог встать, только растянулся на полу. - Куда ты?.. Не уходи, мне так страшно…

Вскоре загорелся свет в маленькой гостевой комнате. Это значило, что Эрик будет спать отдельно, но он хотя бы не уйдет, по крайней мере, прямо сейчас. И то сказать, куда ему деваться среди ночи? Но утром... Пока Эрик был в ванной, Руди стащил его паспорт и, пометавшись панически по квартире в поисках подходящего тайника, в конце концов спрятал в конверт с пластинкой Скрябина.

Когда Эрик вышел из ванны (облаченный в пижаму и туго затянутый на поясе халат), Руди снова смирно сидел на диване, как был, в помятом костюме и галстуке, и ожидал своей участи. Но Эрик даже не заглянул к нему и заперся в гостевой комнате, хотя Руди бы и не осмелился сегодня лезть к нему в постель.

Он уселся на пол под дверью, сам не зная, для чего. Так ему было спокойнее. Он готов был сторожить дверь как пес сколько понадобится - лишь бы Эрик никуда не делся из его жизни. На полу в коридоре было холодно (в такие моменты он всегда вспоминал Ленинград - как бы там ни было, но с октября по апрель в домах бесперебойно работало отопление, но в Лондоне это считалось излишней роскошью), и Руди принес свой кожаный плащ. Бывали мгновения, когда он погружался в чуткий сон, но полноценно уснуть в такой обстановке, да еще с таким грузом на душе было невозможно.

Он отстраненно думал о том, что почему-то не чувствует себя униженным, хотя надо бы. Наверное, когда любишь, гордость умирает в тебе. В глубине души Руди робко надеялся, что сейчас распахнется дверь, и Эрик если не раскроет ему объятия, то хотя бы пустит спать в кровать. Он же наверняка слышит всю эту возню под дверью. Рудик на всякий случай испустил громкий печальный вздох. Но наивно было надеяться, что Эрик хотя бы раз его пожалеет.

- Почему я так люблю тебя, - спросил Руди у запертой двери, заливаясь слезами, - а у тебя для меня ничего нет?

***

Утром появлению Эрика, как обычно, предшествовал жуткий надсадный кашель, который на первых порах по-настоящему пугал Руди, пока тот не привык. Наконец Эрик вышел из гостевой комнаты, все еще откашливаясь и сжимая пальцами виски, такой же бледный и измученный, как в тот день, когда потерял сознание на репетиции, и чуть не споткнулся о Руди, свернувшегося на полу и закутанного в плащ, но ничего не сказал, только в отчаянии поднял взгляд в потолок и направился в ванную. Пока он был там, Руди продолжал сидеть в коридоре на полу, прислонившись к стене.

Потом Эрик вышел, также молча проследовал мимо него на кухню и поставил на плиту турку. Вскоре по квартире начал разноситься аромат кофе. Рассудив, что раз Эрик занят приготовлением завтрака, то, наверное, в его намерения не входит немедленное бегство, Руди отважился тоже забежать в ванную, умыться и побриться. Он постарался обернуться как можно быстрее и сразу занял наблюдательный пост у двери в кухню. Войти он не решался и просто наблюдал из коридора, как Эрик рвет листья зеленого салата, открывает банку с консервированным тунцом, что-то режет, что-то мешает в большой миске (то и дело оставляя свое занятие, чтобы пошарить по шкафам в напрасной надежде, что, может быть, где-то все-таки завалялись сигареты). Его движения были столь выверенными, точными и изящными, что наблюдать за ним на кухне было почти таким же наслаждением, как и на сцене. Утренний свет из окна превратил его белокурые волосы в чистое серебро. Темно-зеленый халат был очень к лицу Эрику. Он отличался довольно строгим покроем, и Эрик смотрелся в нем уютно и в то же время элегантно и собранно, без следа какой-либо небрежности и расхристанности. Его талия, туго обвязанная широким поясом, была неправдоподобно тонкой и гибкой, и Руди изнемогал от желания обвить ее рукой и прижаться к твердой и ровной спине Эрика. Неужели ничего невозможно исправить, и он теперь всегда будет противен Эрику и больше не сможет прикоснуться к нему?

- Садись есть, - вдруг сказал Эрик.

У Руди на миг остановилось дыхание. Возможно ли это? Эрик решил позаботиться о нем, несмотря ни на что.

- Спасибо, - выдохнул он, проскользнув за стол, - спасибо, любовь моя, ты так добр ко мне... - От избытка чувств из глаз снова полились слезы и побежали по щекам, капая на столешницу.

- О нет, - простонал Эрик, увидев это, - опять истерика. Прекрати.

Руди сжал губы, напряг челюсть, чтобы подбородок не дрожал, и задержал дыхание. Усилием воли заставил глаза высохнуть. Это было очень трудно, но он справился с собой. Он будет делать все, что скажет Эрик. Смотри, любимый, одного твоего слова достаточно. Не сомневайся во мне. Я твой, я твоя вещь.

Завтракали в молчании. Руди не очень любил кофе, особенно с обезжиренным молоком вместо настоящих сливок, а салат с тунцом вообще терпеть не мог, но сейчас ничто не могло доставить ему большего наслаждения. После того, как он провел всю ночь на холодном полу, его хотя бы покормили. В хорошие времена Эрик готовил для Руди мясо - стейки и отбивные, точно зная нужный уровень прожарки, соли, специй. Но сейчас, конечно, глупо рассчитывать на индивидуальное меню. Эрик предложил ему то, что приготовил для себя, но все-таки предложил. От мысли об этом на глаза снова навернулись слезы, и Руди поспешно сжал губы и напряг мышцы лица. Он не будет плакать, если Эрика это злит.

- Можно мне спросить?.. - начал он чуть позже, когда немного успокоился. Эрик взглянул на него поверх чашки с кофе, и Руди продолжал: - Ты… будешь репетировать со мной по-прежнему?

- Придется, - пожал плечами Эрик. - Я обещал Мадам, что подготовлю с тобой “Лебединое”. Не хочу никого подводить. Вообще, раз уж речь зашла об этом, я бы хотел, чтобы до “Лебединого” все шло по-прежнему - я имею в виду, что я пока останусь в этой квартире и все такое. У меня сейчас нет ни времени, ни сил менять свою жизнь. Но потом… - и Эрик многозначительно замолчал, рассматривая кофейную гущу на дне чашки.

- Еще кофе? - заискивающе спросил Руди.

Эрик забрал у него кофейник.

- Не трогай, ты меня обольешь, знаю я тебя.

Несмотря на многозначительное “но потом…”, у Руди отчасти отлегло. До “Лебединого” еще есть время, и он заслужит прощение. Они будут репетировать с Эриком и жить под одной крышей, и Руди будет вести себя идеально.

В подтверждение принятого решения, Руди тут же пододвинул Эрику молочник, стоило ему только протянуть к нему руку.

- Рудик, прекрати так тупо подлизываться, - поморщился Эрик. - Это никак не исправит уже случившегося.

- Я знаю, - опустил глаза Руди. - Я и не надеюсь. Просто хочу сделать для тебя что-нибудь, потому что ты делаешь для меня так много…

Теперь Эрик явно хотел, чтобы Руди замолчал, и он умолк.

- Одного я не пойму, Рудик, - вновь нарушил тягостное молчание Эрик. - Я тебе настолько противен, и с самого начала был, что ты не упускаешь ни единой возможности трахнуть кого угодно, но другого?

- Нет! - Руди вскочил с места, обогнул стол и упал к его ногам. - Я делал глупости, вот и все. Не знаю, зачем. Просто каждый раз приходил такой каприз, а ты меня  знаешь, я такой дурак временами… Но я больше не буду, клянусь тебе, чем хочешь. А я всегда держу слово. Я никогда ни с кем не буду спать, кроме тебя. Даже если ты меня больше не захочешь, я все равно буду рядом… ждать.

Он все-таки решился поймать руку Эрика и прижать к губам, но тут же испугано выпустил.

- Прости… Я не должен был... Тебе противно, я знаю. Я больше не прикоснусь к тебе без разрешения.

Руди видел себя глазами Эрика: ужасно помятый, как из жопы вытащенный костюм, который до сих пор был на нем, несвежая рубашка, немытые и нечесанные волосы. Не особенно привлекательное зрелище, даже без учета всех развратных похождений. И после завтрака он кинулся чистить перышки.

Приняв горячий душ и вымывшись одним из ароматных мылец из запасов Эрика, Руди зарылся в шкаф. Обычно он одевался в то, что первое падало на него с полки. А трико, надев однажды и сочтя удобными, носил до тех пор, пока они не начинали превращаться в месиво из заплат, дыр и штопок. И только тогда крайне неохотно брал следующий комплект.  

Но ради Эрика Руди хотел быть красивым. Поэтому он втиснулся в узкие кожаные штаны, облегающие не хуже трико, и надел черную шелковую рубашку с широким вырезом, позволяющим видеть золотой кулон с зодиакальными рыбками. Довершали экипировку высокие сапоги на широком каблуке, которые он ухватил в Париже еще зимой, но все не было повода их опробовать. В класс он взял чистое трико и, вместо обычной растянутой футболки, очень стильную майку с v-образным вырезом. Сегодня на него будет исключительно приятно смотреть.

Руди угадал. Когда он спустился вниз к нетерпеливо ожидающему возле машины Эрику, тот задержал взгляд на его обтянутых сверкающей лакированной кожей бедрах. Руди скромно опустил глаза. Он хотел быть красивым, но не слишком фривольным.

Еще только шествуя по коридорам к своей гримерке, Руди уже успел собрать урожай заинтересованных взглядов. Даже Мадам, столкнувшись с ним на лестнице, вздернула бровь и сбавила шаг. Руди поприветствовал директрису своей обычной ухмылкой и поскакал дальше, звонко стуча каблуками.

На утреннем классе присутствовала большая часть труппы. И нетипично опрятный и элегантный вид обычно грязного, оборванного и расхристанного Руди тоже вызвал волну интереса. Бедный Джимми и вовсе густо покраснел, задышал и уставился на Руди влажными, полными обожания глазами. А вот это было сейчас совсем лишнее. Руди гневно отвернулся, молясь о том, чтобы Эрик ничего не заметил. Надо устроить  так, чтобы Джимми вообще убрали из труппы куда-нибудь.

Демонстративно игнорируя созданный им ажиотаж, Руди украдкой косился на одного только Эрика: “Посмотри, какой я красивый, как все эти люди меня хотят, но я только для тебя”. Эрик никак не реагировал, и это могло значить все, что угодно. Может быть, ему, наоборот, не понравилось, что Руди так выставляется?

Но сделать уже ничего было нельзя, класс начался, и Руди оставалось только не ударить в грязь лицом. Еще один подарок для Эрика - похвалы и аплодисменты, которые собирает его ученик. А для Руди подарок - работать бок о бок с Эриком. Здесь зал больше, чем в Копенгагене, и, когда они переходят к прыжковым комбинациям, нет необходимости, чтобы один пропускал вперед другого. Они могут делать все одновременно, синхронно взлетая, синхронно приземляясь. И все на них смотрят.

***

Вечером возвращались домой в молчании. За весь день они с Эриком если и разговаривали, то строго по делу, когда репетировали. В машине Руди вел себя тихо, лишь бросал на Эрика пламенные взгляды.

- Хочешь выпить? - предложил он, когда они добрались до дома, и, не дожидаясь ответа, достал бутылку виски и стаканы.

Эрик спокойно ждал, развалившись в кресле и куря сигарету. Руди, по-прежнему облаченный в свои свои кожаные штаны, постарался поизящнее расставить стаканы, насыпал в каждый по пригоршне льда и залил все это виски. Оставшуюся лишней льдинку он демонстративно облизнул и провел ей по щеке и шее. Эрик только насмешливо закатил глаза. Но Руди это не смутило. Он поднес ему стакан нарочито плавной и текучей походкой, стараясь, чтобы черная кожа, обтягивающая его ноги, блестела и играла на свету.

- Не верти задницей, - буркнул Эрик, но стакан взял и сделал глоток.

- Прости, - смиренно ответил Руди. - Я просто хочу доставить тебе удовольствие. Только тебе, Эрик, я знаю, что мне ничего не положено. Но тебе должно быть хорошо. Может быть, ты хочешь…? - он неуверенно, медленно, почти застенчиво облизнулся, не сводя внимательного взгляда с лица Эрика.

Эрик ничего не ответил, только рассеянно звенел льдинками в стакане, но Руди все равно решился. Текучим движением опустившись на колени, он заложил руки за спину (“я тебя не трогаю”) и прижался лицом к бедру Эрика, целуя его сквозь брючную ткань.

- Если ты думаешь, что тебе это поможет… - хмыкнул Эрик.

- Я и не надеюсь, - отозвался Руди, зубами пытаясь расстегнуть его ширинку. - Но тебе понравится, обещаю.

Расстегнуть штаны на Эрике без помощи рук оказалось невыполнимой задачей, а сам Эрик помочь, разумеется, не пожелал, поэтому Руди пришлось отказаться от первоначального плана. Но его пальцы дотрагивались до застежек исключительно скромно и робко, не допуская ни единого соприкосновения с кожей. Закончив, Руди сразу убрал руки назад за спину и прильнул губами, вздыхая и всхлипывая от удовольствия. Он в самом деле был вне себя от радости, что ему позволяют делать это, а не бьют по морде, как он того, конечно же, заслужил. Значит, не все еще потеряно. Он чувствовал вкус Эрика, запах Эрика и сходил с ума. Ему хотелось, чтобы это никогда не кончалось.

Эрик поначалу сидел абсолютно неподвижно и безучастно, болтая в стакане виски с растаявшим льдом. Но Руди видел краем глаза, что его свободная рука судорожно сжала подлокотник кресла.  Плечами Руди ощущал напряженные колени и слышал утяжелившееся дыхание. “Ну же, - молил про себя Руди, - дотронься до меня наконец, хоть на затылок надави, возьми за волосы, как ты это любишь”. И он продолжил медленно облизывать член Эрика, не заглатывая слишком глубоко. Эрик съехал в кресле пониже, развалившись еще сильнее. Это был пока единственный его отклик. Руди издал жалобный полустон и продолжил трудиться, запрещая себе обращать внимание на собственные неудобства. Теперь он взялся за дело по-настоящему, заглатывая до основания, медленно, старательно, сжимая плоть губами и скользя по ней языком сверху донизу. Эрик запрокинул голову на спинку кресла, но упорно молчал, кажется, даже дышал по счету, медленно втягивая воздух сквозь сжатые зубы. Руди чуть ослабил напор, не выпуская член изо рта, и тогда наконец свершилось - пальцы Эрика вцепились в его волосы, направляя и заставляя ускориться. Руди подчинился с восторгом и вскоре уже глотал горячее соленое семя, жадно облизываясь и чуть ли не урча от торжества.

Не поднимаясь с пола, он осторожно положил голову на колено Эрика. Может быть, все-таки не отпихнет?

- Это ничего не значит, - уговаривал он Эрика. - Это просто маленькая награда для меня - побыть с тобой хотя бы минуту. Ведь я сделал тебе хорошо?

На глаза снова навернулись слезы раскаяния, и он торопливо сморгнул их в ожидании вердикта.

- Уйди, - сказал Эрик.

Руди послушно отполз от него и раскинулся на полу возле кресла. Тугие кожаные штаны обрисовывали эрекцию, Руди расположился так, чтобы Эрик мог все видеть, но по-прежнему демонстративно держал руки за спиной сцепленными в замок.

Но тщательно выверенная поза неудовлетворенности и томления не помогла - Эрик только мазнул по нему ледяным взглядом, и поднялся на ноги.

- Я иду спать. И ты иди.

- Я сейчас приду…

- Куда?

- В коридор. Как и вчера.

- Рудик, не майся дурью. Там же сквозняки. Демонстративное умерщвление плоти не улучшит твое положение...

- Мне все равно. Я хочу быть поближе к тебе.Так близко, как только возможно.

- Иди спать к себе в комнату, - Эрик чуть возвысил голос.

- Я не могу, - из глаз Руди, несмотря на все старания сохранять спокойствие, крупными каплями полились горькие слезы. - Эрик, я так боюсь, что ты меня никогда не простишь... Я буду спать в коридоре.

- О господи, - закатил глаза Эрик и ушел в ванную, оставив Руди без ответа.

Но кончилось тем, что он все-таки вернулся в их спальню и позволил Руди спать в кровати.

- Запомни, - буркнул Эрик, ложась на бок спиной к Руди, и поправляя воротник затегнутой до последней пуговки пижамы, - я делаю это исключительно потому, что на полу ты гарантированно схватишь пневмонию и не сможешь танцевать.

- Спасибо, - прошептал Руди, скромно устраиваясь на самом краешке кровати. - Если я буду тебе мешать, скажи, и я сразу уйду.

В ту ночь оба долго не могли уснуть, каждый в своем углу постели. Наконец Эрик в полудреме перекатился по кровати поближе к Руди и обнял его, чувствуя, как тот с тихим всхлипом немедленно прильнул к нему в ответ всем телом и обхватил рукой, горячо дыша в шею. Только тогда Эрик почувствовал себя спокойно, и им овладел настоящий глубокий сон.

***

- Я устрою так, что он больше не будет мозолить тебе глаза, - пообещал Руди, заметив, что Эрик прищурился на мелькнушего в конце коридора Джима. Дурачок упорно не понимал, что лучше бы ему взять продолжительный отпуск и исчезнуть. Руди был уверен, что мог бы уже заслужить полноценное прощение, а не только право делать минеты время от времени, если бы соучастник его грехов не попадался Эрику так часто и не служил, таким образом, живым напоминанием.

- И как ты этого добьешься? - насмешливо спросил Эрик. - Накинешь ему удавку на шею и в Темзу?

- Скажу Нинетт, чтобы убрала его из труппы.

- Нинетт? - Эрик поперхнулся, услышав такое фамильярное именование великой директрисы лондонского Королевского балета. - Руди, ты ни в том положении, чтобы ставить такие условия.

- Ты можешь присоединиться ко мне. Вдвоем мы ее точно заставим.

Эрик оглядел Руди с наигранным испугом, как будто был безгранично шокирован.

- То есть, наблядовал ты, а расплачиваться за все ему?

- Мы с ним вместе наблядовали, - оскорбился Руди. - А расплачиваюсь пока я один.

- Ой, не надо слез. Этот мальчик, сдается мне, твоя невинная жертва.

- Он первый ко мне пришел, между прочим! Я и не смотрел в его сторону, но он принес бренди…

- Избавь меня от подробностей, сделай одолжение.

Руди надулся:

- Я вижу, что тебе неприятно его видеть. Я хочу, чтобы ты его не видел. Всё для тебя…

- Рудик. Не вздумай устраивать мальчику травлю. Я лично прослежу.

- Может быть, ты сам положил на него глаз? - начал заводиться Руди. - С чего вдруг такая забота? - Он понимал, что разрушать только-только установившееся равновесие опасно, но ничего не мог поделать. Копящееся напряжение надо было куда-то девать.

- Ни хрена не остроумно, - бросил через плечо Эрик, уходя.

Руди выругался и побежал следом, догадываясь, что сегодня ночью ему не позволят даже отсосать.

Он уже сходил с ума без секса. Эрику хорошо было демонстрировать суровость и непреклонность, он-то свое получал. Это была, наверное, идеальная ситуация для него - Руди ублажал его как гурия в раю, а взамен ему можно было не давать вообще ничего. Это было такое первосортное скотство, что иногда в душе Руди поднимался протест, но в то же время он испытывал острое мазохистское удовольствие от собственного унижения. Никто, никогда не обращался с ним так. И, дал себе слово Руди, не будет впредь, если у него, конечно, наступит какое-нибудь “впредь”, если он когда-нибудь сможет исцелиться от этого болезненного чувства. Пока же он любил Эрика все сильнее, до наворачивающихся на глаза слез, до спертого дыхания и подгибающихся колен.

Он честно хранил данное Эрику слово и ни с кем не трахался. Вообще. От такого воздержания Руди начинал лезть на стену. Он кричал на Марго, на Аштона, один раз разбил хрустальную пепельницу в кабинете Нинетт, терроризировал кордебалет и доводил до слез костюмеров. Он немного отвел душу, со вкусом побив посуду и поломав мебель в доме старого извращенца Битона, когда тот в очередной раз попытался к нему подкатить со своими дряблыми старческими  телесами. Но легче все равно не становилось.

Руди попробовал было провернуть старый трюк и принялся ласкать себя на глазах у Эрика в надежде, что тот не выдержит и захочет большего. Но Эрик просто сказал, чтобы он прекратил или убирался заниматься этим где-нибудь в другом месте.

- Ты убиваешь меня, - сказал Руди почти с восхищением, целуя его узкую, тонкокостную и длиннопалую руку.

***

Наконец подошла премьера “Лебединого озера”. Накануне у Эрика болело все - голова, спина, руки, ноги, желудок, печенка, селезенка. Он простудился. Он съел что-то не то. Он встал не с той ноги.

- Не вздумай отказаться, - шипел Руди, конвоируя его в гримерную. - Ты сделаешь это, Эрик. Ты сделаешь это. Ты лучший. Покажи всем, что ты лучший. Пусть все любят тебя так, как люблю тебя я. Пусть нам завидуют.

- Рудик, не нагнетай хоть ты, умоляю. Я чувствую себя развалиной.

Эрик обессиленно растянувшись на диване, позволяя Руди делать себе массаж. Тот был только за и расстался, растирая ароматным маслом ноги, спину и плечи Эрика. Но Эрик даже в таком состоянии оставался бдителен и раздраженно сбрасывал руку Руди, когда тот под предлогом массажа ягодиц позволял себя слишком смелые прикосновения.

- Не дергайся. Нужно разогреть и размять все мышцы.

- Уверяю тебя, моя задница в этом не участвует, - Эрик говорил строго, но подушка и расслабленная поза приглушали его слова.

Руди горестно вздохнул, но все же переместил ладонь в более благопристойное положение и продолжал аккуратно пересчитывать каждый позвонок, время от времени наклоняясь и то невесомо целуя проступающие позвонки, то просто касаясь их языком. Эрик не мог не заметить этого маневра, но молчал.

Раздался стук в дверь и стальной голос Мадам:

- Эрик? Вы позволите на минутку?..

- Скажи, что ты не одет, - прошептал Руди, но Эрик выбрался из-под него и молниеносно натянул трико и майку, сверху еще накинул халат и уселся за столик.

- Прошу вас, Мадам.

Руди по его знаку пришлось отпереть дверь, и Нинетт де Валуа вошла с Аштоном и остальной своей свитой.

- Я просто хотела узнать, как ваше самочувствие, Эрик, - она сверлила его пытливым и цепким, оценивающим взглядом, от которого даже идеально здоровому человеку стало бы нехорошо.

- Он великолепен, как всегда, - немедленно встрял Руди. И улыбнулся той своей особенной улыбкой, которая неизменно приводила Мадам в умиление и благолепие. Но только не сегодня. Она едва взглянула на своего любимчика и смотрела только на Бруна.

Эрик на мгновение болезненно зажмурился.

- Я думаю, на сегодня меня хватит, - ответил он сухо.

- Только лишь на сегодня? - нахмурилась Мадам.

- Разумеется, его хватит на все спектакли, - снова вмешался Руди. - Это просто кокетство. Вы что, не знаете Эрика? Он всегда сначала стонет, а потом все сделает так, что мы все ляжем.

Мадам смолчала, но ответила ироническим прищуром, без сомнения, вспомнив “Жизель”, когда Эрик стонал-стонал, но так ничего и не сделал.

- В самом деле, дружок, взбодритесь, - сэр Фредерик Аштон коснулся плеча Эрика. - Вы восьмое чудо света. Ни о чем не тревожьтесь.

- Постараюсь не разочаровать вас, - бледно улыбнулся Эрик.

- Вам это просто не удастся, - заявила Мадам. - Никто здесь не сомневается в вашем мастерстве, если вы готовы явить нам его. Мы все будем с нетерпением ждать вашего выхода, Эрик.

И грозная директриса со свитой удалилась.

- Зачем ты так разговариваешь с ней? - возмутился Руди. - Извини, но это было просто жалкое зрелище! “Я постараюсь вас не разочаровать” - что за слова?! Послал бы ее, в конце концов! Как она смеет сомневаться в тебе?!

- Рудик, - вздохнул Эрик, утомленно падая на кушетку, - Это только тебе можно так себя вести. Мы привыкли. А воспитанные люди разговаривают вежливо.

- Но Нинка была злая. Она тебя оскорбила, - настаивал Руди. - Поверь мне, я нутром чувствую такие вещи. Я чувствую, кто как относится ко мне. И к тебе. Поэтому я даже в худшие наши дни знаю, что ты все равно меня любишь, и у меня есть надежда заслужить твое прощение.

- Уйди, - Эрик беспокойно встал и снова пересел к зеркалу. - Мне пора одеваться.

***

Руди покорно убрался из гримерки и не отсвечивал все последние часы перед представлением. И во время спектакля сидел тихо, как мышка. Не привлекая к себе внимания ни прессы, ни Эрика. Но как хотелось первым вскочить с места, запрыгать, закричать, чтобы весь мир знал: “Вот он, мой, мой Эрик, самый лучший, самый красивый, талантливый и виртуозный. И он мой, он спит со мной и никогда не будет принадлежать никому другому, хоть вы тресните от зависти!”. На глаза наворачивались слезы любви, восхищения и гордости, ибо Эрик не просто вышел на спектакль, несмотря на разыгравшуюся ипохондрию, а вышел в самой бесподобной форме. Ему был необыкновенно к лицу бело-голубой костюм Зигфрида. Он был сама поэзия и фантазия - легкий, грациозный, меланхоличный. Каждое его соло вызывало бешеные аплодисменты. Ему хлопали больше, чем его партнерше Наде Нериной, которая, впрочем, была той еще колодой, и даже сам Эрик это признавал в частных разговорах, но отказ от партнерства противоречил его кодексу чести.

После первого акта Эрик ушел за сцену, еле держась на ногах, и, никому не сказав ни слова, заперся в своей уборной. Вид у него был настолько бледный, что Мадам послала свою помощницу передать Руди, чтобы был наготове в случае чего. Руди едва удержался от искушения пнуть тупую суку. Как она смеет так говорить про Эрика! У него просто тонкая душевная организация, он всегда так хочет порадовать публику идеальным выступлением, что совсем не щадит себя и выкладывается по полной.

И он оказался прав: когда настал час, Эрик снова вышел на сцену таким же идеальным, как и в первом акте, и можно было не сомневаться, что ни одна душа среди публики не заметила в нем и следа слабости или неуверенности. Спектакль завершился триумфально - морем цветов и бесконечными вызовами. Физиономии известных критиков (которых Руди уже начал узнавать в лицо) излучали блаженство.

Эрик, однако, был недоволен - бог весть, чем: собой, Надей, спектаклем в целом. Он даже не хотел идти на небольшой прием с шампанским, устроенный директором Ковент Гарден.

- Там все хотят тебя видеть, - уговаривал его Руди, от волнения бегая по тесной гримерке, из которой уже успел самолично изгнать парочку экзальтированных балетоманок, невесть как просочившихся за кулисы. - Это просто невежливо - не приходить на прием в твою честь. Ты любишь ставить мне на вид, что со всеми надо быть любезным, а сам?!

- Рудик, пожалуйста. Я совсем без сил. Мне нужно упасть и выспаться, - Эрик и правда выглядел не очень: бледный, с больными покрасневшими глазами, но, может, это было просто раздражение от мыла, которым он смывал грим.

Именно потому, что Эрик нисколько не преувеличивал свое состояние и действительно был без сил, а значит, воля к сопротивлению в нем была на нуле, Руди в конце концов удалось чуть ли не на аркане затащить его на прием. Они пришли самыми последними, но это было к лучшему: Эрика все должны ждать.

Руди, идя след в след за Эриком, горделиво вскинул голову, готовясь купаться от отблесках славы возлюбленного. На глазах снова готовы были выступить слезы нежности и восторга. Может быть, сегодня ночью, когда они окажутся дома, Эрик наконец отменит затянувшееся наказание?..

Вот к ним начали оборачиваться, по банкетному залу пробежал шепоток. Их ослепили вспышки сразу нескольких фотокамер. Не прекращая загадочно улыбаться своему счастью, Руди опустил глаза, тенью следуя за Эриком. И только когда вся армия репортеров ринулась к нему, он понял, что их интересует вовсе не Эрик.

Интересно, эти идиоты вообще заметили, кто сегодня танцевал? Или для них все “балетные” на одно лицо? Недобро оскалившись, Руди отмел первую волну репортеров грубым: “Отвалите”. Но следом за ними лезли новые.

- Мистер Нуреев, что вы чувствуете… - начала облаченная во что-то кошмарно-розовое блондинка с бейджем Daily Mail на лацкане пиджака.

- Разуй глаза, слепая курица! Сегодня танцевал мой друг. С ним и поговори, -  Руди подтолкнул вперед странно закаменевшего Эрика.

- Да, но… Мистер Нуреев, какие эмоции вы испытываете, когда сравнива…

Договорить ей Руди не дал, вырвав у журналистки из рук диктофон и швырнув его от пол. И наступил на него каблуком. Раздался треск разваливающегося пластика. Толпа восхищенно замерла. Репортеры защелкали фотокамерами с удвоенным рвением, а их коллеги с  диктофонами алчной стаей устремились к Руди. Потерпевшая дэйли-мэйльша чуть ли не взвизгнула от восторга и тут же вытащила из сумочки блокнот и карандаш.  Эрик между тем просто куда-то испарился. Руди бросился на поиски, но его схватили под обе руки Мадам и директор по связям с общественностью.

- Поговорите с прессой, кровопийца вы этакий, - страстным шепотом потребовала Нинетт де Валуа.

- Расскажите им о своих ожиданиях, как вы с нетерпением ждете дебюта, что-нибудь такое, - бубнил ему в ухо директор по связям с общественностью.

И они вдвоем снова выпихнули Руди под прицелы фотокамер, а директор по связям еще и сунул ему в руку бокал шампанского, каковое шампанское, разумеется, немедленно было выплеснуто ему в физиономию. Счастью и упоению журналистов и гостей приема не было предела. После этого Руди мог вообще ничего не говорить.

***

На следующий вечер танцевали они с Марго, и творилось что-то жуткое. За стенами театра собралась такая толпа, что для успокоения страстей потребовалось вмешательство конной полиции. Внутри публика пребывала в непрерывной истерике. Овации заглушали оркестр, дамы в бриллиантах валились в обморок, их спутники в шелковых смокингах вопили как на каком-то гребаном футболе. Что творилось на ярусах,  Руди даже вообразить не осмеливался. Судя по крикам и свешивающимся с балконов дергающимся телам - штурм Зимнего дворца из фильма Эйзенштейна, как минимум. После спектакля Руди с трудом выбрался из театра. Его выводили чуть ли не по пожарным лестницам, сразу грубо запихнули в автомобиль как какого-то преступника и увезли в сопровождении полицейского эскорта.

Рецензии вышли только через несколько дней: критики честно отсмотрели все составы, прежде чем писать. В начале непременно шла речь об Эрике, его зрелом мастерстве, блестящей технике и уверенной манере (ха-ха), в конце - пара слов о юном Энтони Доуэлле, танцевавшем утренний спектакль, но основной объем был отдан Руди. Потрясающий эффект присутствия, дешевое позерство, убедительное проживание роли, злоупотребление трюками, ужасная безвкусица, непонятно, из-за чего такая истерика, вы никогда не забудете его, гениально, гениально, гениально.

[ ВИДЕО: https://www.youtube.com/watch?v=17Ak4MGYMvw&list=RD17Ak4MGYMvw ]

Нельзя сказать, чтобы Эрик совсем не получал никакого внимания. Мартовский Danсe Magazine* объявил его “человеком месяца” и вышел с его портретом на обложке, и он дал огромное интересное интервью. Высоколобые критики его превозносили. На взгляд Руди, это было гораздо лучше и достойнее, чем весь психоз, который поднялся вокруг него. Что думал по этому поводу сам Эрик, оставалось неясным: он упорно молчал. Но Руди надеялся, что тот и сам все понимает.

 [Danсe Magazine* - на самом деле большая хвалебная статья о Э.Бруне вышла в февральском номере 1962 года. А мартовский номер был посвящен уже Рудольфу]

 ***

Прошло еще несколько дней, и Марго прибежала на репетицию сама не своя:

- Руди, дорогой, скажи, ради бога, что происходит с Эриком?!

Руди сперва не понял, о чем речь. Эрик давно уже был в хандре, и надежды на то, что после “Лебединого” он отойдет, пока не оправдывались. Но то, что сообщила ему Марго, не укладывалось в голове: Эрик, якобы, на днях довел до сведения Мадам, что ему нужен длительный отпуск для восстановления здоровья, и он по этому поводу собирается в Данию. Мадам, в свою очередь, довела до его сведения, что если он покинет компанию в разгар сезона, то может больше не возвращаться, а это было фактически равносильно прямому указанию на дверь, ибо не было никакой надежды на то, что танцовщик ранга Эрика после таких заявлений в свой адрес покорно сдаст назад и будет работать дальше. Об этом с утра жужжал весь театр, и один только Руди пребывал в счастливом неведении.

Он бросился домой, чувствуя себя, будто в дурном сне. На языке вертелась тысяча вопросов, а матерных ругательств на всех языках еще больше, но Эрик его опередил.

- Рудик! Где мой паспорт? - прокричал он из гостиной, едва услышал щелчок открывающегося замка.

- А зачем он тебе? - осведомился Руди, захлопнув за собой дверь и вихрем ворвавшись к нему. - Ты, может быть, куда-то собрался? И вообще, какого хера происходит?

- Отдай мне паспорт, - повторил Эрик, безуспешно пытаясь вызвать модус “ледяной холод”, который раньше так ему удавался. Сейчас же Эрик выглядел скорее безгранично печальным и обессиленным, нежели холодным и отстраненным.

- Хуй тебе.

- Это просто глупо. Если ты думал, что оставил меня без документов, и я теперь прикован к тебе на веки вечные, то извини, но я тебя разочарую. Я могу обратиться в консульство Дании и заявить о потере паспорта, и мне помогут его восстановить.

- Не сразу. А за это время ты придешь в чувство и перестанешь психовать. Ты что, решил меня бросить?!

- Рудик, - Эрик подошел и взял его за плечи, - услышь меня, пожалуйста, хотя бы в этот раз. Мне правда плохо, я очень болен, мне нужно отдохнуть. Я собираюсь лечь в больницу, а для этого мне нужно вернуться в Данию.

- В какую, блядь, больницу?! - заорал Руди, одновременно напуганный и разъяренный таким внезапным поворотом событий. Ведь еще утром ничто не предвещало! - Что у тебя опять болит, скажи на милость?! Ты здоров как конь! Ты просто врешь, вот и все, иначе почему ты от меня скрывал свои планы?! Весь театр знает, а я нет!

- Если бы я сказал тебе, ты опять схватил бы меня за горло и заставил танцевать. А я не могу танцевать, Рудик, но и сопротивляться тебе, когда ты берешь меня за горло, я тоже не могу. У меня не хватает сил ни на то, ни на другое. Я с тобой бегаю по какому-то гребаному кругу, и на каждом витке мне все хуже и хуже. Мне нужно сделать паузу. Остановиться, выдохнуть, собраться с мыслями. Я должен срочно вернуть себе форму. У меня скоро постановка в Штутгарте. Если я и туда приеду полумертвым, если у меня и там ничего не выйдет, со мной будет просто покончено. Пойми меня, пожалуйста.

- Эрик, а ты не мог бы потерпеть до летнего отпуска? - У Руди яростно трепетали ноздри. - Зачем эти выдуманные болезни? Что тебя не устраивает? Ты поссорился с Мадам? Я вас помирю. Хочешь, прямо сейчас пойду к ней и заставлю взять тебя назад?

- О! - Эрик прижал руки к груди с иронической признательностью. - Премного благодарен тебе за протекцию. Знаешь, когда я в свое время впервые согласился пойти к тебе в номер, то сразу подумал, что ты еще можешь мне пригодиться.

Руди надулся. В данном случае он действительно мог использовать свое влияние, сколько бы Эрик ни издевался. Да, наверное, для Эрика это было бы унизительно. Он слишком большая звезда, чтобы держаться за труппу, в которой его не ценят. Но ведь весь этот конфликт произошел совершенно без всякой причины, а значит, не из-за чего упираться.

- Ты же так хотел танцевать в Лондоне, - напомнил Руди. - Как и я. Помнишь, осенью мы мечтали, как будем вместе жить и работать, и все так удачно складывалось.

- Это у тебя удачно складывалось, не у меня! Если ты не в состоянии разуть глаза и увидеть вокруг что-то, кроме себя, любимого, я ничем не могу тебе помочь! Давай закончим с этим разговором, прошу тебя. Просто отдай мне паспорт.

- Ты хочешь меня бросить, - стоял на своем Руди. - Вот в чем дело. Тебе надо от меня отделаться. Да, точно. Ты же сказал, что после “Лебединого” сделаешь это. Ну вот, время пришло, да?

- Рудик. - Эрик утомленно опустил ресницы и вдруг ласково провел ладонью по лицу Руди. - Я тебя не бросаю. Я так тебя люблю. Но… Все стало так сложно.

- Да, конечно! “Все сложно” - так всегда говорят. - Руди весь дрожал от напряжения, ужаса и гнева. - Давай, Эрик, наберись смелости и скажи все, как есть: “Я больше не люблю тебя”. После этого я убью тебя, а потом себя, но ты все-таки скажи это, мать твою!

- Проклятье!.. - воскликнул Эрик и вдруг рванул его к себе за грудки и впился отчаянным поцелуем в его губы.

Руди в первую секунду не поверил в случившееся: Эрик так давно не целовал его, что он сначала растерялся. Но тело помнило, что надо делать, лучше, чем смятенный ум, и вот он уже рвал на Эрике одежду, одновременно валя его на диван, но там оказалось неудобно, и они перекатились на пол. Эрик закрыл глаза и безвольно запрокинул голову, как мертвый, но его руки обнимали крепко. Он не отпустил Руди, даже когда тот забарахтался и захотел встать, чтобы найти какую-нибудь смазку.

- Не уходи, будь со мной, - повторял Эрик, прижимая его к себе теснее и облизывая его пальцы.

- Эрик, Эрик, Эрик, - бормотал Руди, покрывая его отрывистыми поцелуями, будто боясь, что в любой момент тот передумает и оттолкнет его, как все последние дни. В грудь до синяков впивались пуговицы на какой-то одежде, не поймешь, чьей. Расстегивая и стаскивая рубашку с Эрика, он забыл про запонки, и рукава не поддавались, заставив Руди разразиться сердитым шипением. Эрик сам дернул рубашку на себе, разорвав тонкую ткань.

- Черт с ней, детка, долой все эти тряпки, - он приподнял бедра, избавляясь от брюк. - Раздень меня скорее. Помоги мне!

Руди издал нечленораздельный всхлип и вцепился в ремень на брюках Эрика, стараясь одновременно расстегнуть пряжку и сдернуть одежду вместе с бельем. Эрик, по-змеиному извиваясь, как-то выпутался из брюк сам и крепко вцепился в бедра Руди, прижимая к себе теснее и направляя. Он медленно, мерно дышал, стараясь расслабиться. Внутри он оказался обжигающе горячим. Они делали это в какой-то невообразимой позе, мучительно неудобной для обоих, и их слившиеся в одну тени на стене были похожи на чудовищного паука, упавшего на спину и дергающегося в судорожных попытках встать, или что-то вроде.

У Руди глаза горели двумя огоньками, как у дикого животного, жадно пожирающего свою добычу. Все происходило торопливо, грубо, почти истерически. Время для неспешных нежностей будет потом, когда они переберутся в кровать. Пока Руди наверстывал все, чего он был лишен две недели, эти проклятые две недели, когда Эрик только лишь снисходительно позволял обслуживать себя. Но сейчас он был под Руди, на полу, полностью и безраздельно в его власти, и его изломанная поза, его пальцы, вцепившиеся в задницу Руди и оставившие на ягодицах аккуратные ровные бороздки от ногтей, говорили: бери меня, пользуйся мной.

Руди задыхался от безумной смеси восхищения, обожания и упоения, он то утыкался лбом в плечо Эрика, то прихватывал губами его подбородок, безрезультатно стараясь поймать его взгляд. Эрик лежал, зажмурившись, так, что между бровями залегла складка. По его лицу пробегали гримасы боли или отчаянного нетерпения. Руди попытался замедлиться, чтобы продержаться подольше, но он уже не сам двигался, его как будто подхватило волной и шмякало о скалы до тех пор, пока не разбило в лепешку, и тогда он упал без сил.

***

- Ты любишь меня? - допытывался Руди, когда они уже перебрались в спальню и лежали в постели. - Ты правда любишь меня?

- А как ты думаешь, если я не ушел даже после того, как ты предъявил мне свой донжуанский список? - Эрик затянулся и не глядя опустил сигарету в пепельницу, которая стояла у него на груди. - Представь себе, кстати, с какими чувствами я оставляю тебя в Лондоне одного.

- Так не оставляй меня, Эрик! Хорошо, ты хочешь отдохнуть, но почему нельзя отдыхать здесь, у нас дома?

- Мне необходимо наблюдаться у моих врачей, которые ведут меня много лет.

Руди поморщился. Он все еще не видел никакой неотложной необходимости для Эрика наблюдаться у каких-либо врачей, но не хотелось спорить и злить его.

- Ты честно не пытаешься отделаться от меня?

- Детка… - вздохнул Эрик и погладил его по голове. - Разве ты сам не видишь?

- Тогда я поеду с тобой.

- Кто же тебя отпустит?

- Тебя ведь отпускают.

- От меня Мадам только рада избавиться, но ты - другое дело. Ты ее курочка, несущая золотые яйца. Сейчас она отдаст тебе мои спектакли, и у тебя не останется ни одной свободной минуты.

- Наплевать мне на Нинку, - Руди упрямо нахмурился. - Конечно, жаль терять деньги… Но если я тебе нужен, лучше я буду жить с тобой.

- Ты не просто потеряешь деньги, ты вообще без штанов останешься. Перечитай свой контракт и ужаснись неустойкам.

- Тогда я тоже заболею.

- Рудик, прекрати. Не фантазируй, это невозможно.

- Но как же нам быть?

- Привыкать к разлукам. Это ведь просто чудо, что мы столько времени прожили вместе, не расставаясь. Чем дальше, тем чаще будет получаться так, что ты танцуешь в Лондоне, а я в Нью-Йорке, или я в Копенгагене, а ты в Австралии.

- Но это ужасно. Я не хочу с тобой расставаться! Как же я буду жить один, без тебя? - Руди убрал с груди Эрика пепельницу и пристроил на ее место свою голову. -  Как я буду танцевать без тебя? Кто будет со мной репетировать?

- Аштон. Или кто-нибудь еще, не знаю. Милый мой, тебе давно уже пора жить своим умом. Я почти ничему не могу тебя научить.

- Эрик!..

- Не кричи мне в ухо, - раздраженно оборвал Эрик, но тут же смягчился: - Чего ты так разволновался? Мы будем видеться при каждой возможности. Может быть, я еще вернусь ненадолго в Лондон, это будет зависеть от того, как пойдет мое лечение. Или ты прилетишь ко мне в Штутгарт. Что за слезы опять, Рудик? Ты сомневаешься, что твои чувства ко мне переживут две-три недели разлуки? Побежишь пополнять свой веселый списочек, едва я отчалю?

- Никогда! - слезы все-таки пролились и закапали на грудь Эрика. - Не будь таким злым. Я же обещал тебе.

- Ну что ж...- Эрик приподнял голову с подушки и озабоченно посмотрел на него. Видно было, что ему очень хочется поверить, но и страшно вновь быть обманутым. Наконец первое возобладало, и ладонь Эрика ласково легла на взъерошенный затылок Руди. - Если ты обещаешь, я постараюсь тебе поверить. Но тот случай… ты сделал мне очень больно. Ты это понимаешь?

- Я сейчас должен, - промурлыкал Руди, ныряя с головой под одеяло, - попросить прощения нашим обычным способом?..

- Я не это… ох... - Эрик зажмурился и выгнул спину. Все-таки за две недели постоянной практики Руди вышел в этом деле на совершенно новый уровень мастерства.

***

Донесшийся из-за закрытой двери телефонный звонок легко перекрыл кружевную клавесинную пьесу Куперена. Руди снял иглу с пластинки и прислушался. Ему стоило больших усилий не срываться первым и не хватать трубку самому, но приходилось, потому что чаще всего все-таки звонили мистеру Гослингу, причём из разных уголков земного шара (недаром он был журналистом), и объясняйся потом со всеми этими типами на своём убогом английском. Не секретарь.

На время разлуки с Эриком Руди переехал к Гослингам. Во-первых, потому, что один в квартире просто не выжил бы, во-вторых, чтобы не возникало искушений кого-нибудь к себе привести на одну ночь.

Послышались шаги мистера Гослинга, и телефонная трель оборвалась.

- Эрик? Я понимаю, что вы звоните не мне, но как приятно вас слышать… - долгая пауза, во время которой Эрик, надо думать, в изысканных выражениях уверял мистера Гослинга, что счастлив пообщаться именно с ним. - О, в таком случае, простите мое профессиональное любопытство, но что привело вас в Данию?.. Ах, личные дела, вот как…

Руди подбежал и выхватил у мистера Гослинга трубку.

- Эрик!!! - Руди потянул за собой провод, одной рукой прижимая к груди аппарат, и спиной пятясь обратно в гостиную. Мистер Гослинг отечески-покровительственно кивнул и деликатно отбыл на кухню, притворив за собой дверь. - Эрик, где тебя черти носили столько времени! Я звонил Вере Николаевне, но даже она не знала, где тебя искать. А твоя мать не понимает английского, да еще прикидывается, что не узнает меня.

- Рудик… Стой, ты что, звонил мне домой?

- Разумеется, раз ты не звонишь мне.

- Я же предупредил тебя, что пару дней не смогу быть на связи. Мне нужно было пройти обследования, а потом еще добраться сюда…

- “Сюда” - это куда?

- На остров Лангелланн, это довольно далеко.

- Тьфу, блядь, какой еще остров? Зачем?!

- Потому что тут находится санаторий, куда меня поместили. Здесь тихое и уединенное место, что-то вроде курорта. Но теперь все в порядке, я уже освоился и могу тебе звонить. Я, между прочим, еще и письмо написал, скоро должно быть у тебя.

- Ох, Эрик… - Руди с нежностью прижал к щеке трубку, как будто собеседник на том конце провода мог это почувствовать. - И что за болезнь у тебя нашли?

- Обычное переутомление. Все будет в порядке, детка, когда я отдохну. Здесь очень хорошо и спокойно. Я в основном сплю или гуляю вдоль берега. Остров такой крохотный, мне кажется, я смогу однажды обойти его кругом.

“Делать тебе нехрен, - подумал Руди, прикусив язык, чтобы мысль невзначай не прозвучала вслух. - Ты мог бы быть премьером Королевского балета, а вместо этого обходишь кругом какой-то остров. Придурок”.

- А ты чем занимаешься? - поинтересовался Эрик, как показалось Руди, несколько напряженно.

- Прямо сейчас? Слушаю Куперена. Это старинные пьесы для клавесина.

- Ничего себе. Где ты только находишь такую музыку?

- Теперь у меня полно времени на то, чтобы ходить по музыкальным магазинам и рыться в коробках со старыми пластинками, - вздохнул Руди. “Твоими трудами”.

- А еще? Кроме музыки.

- Танцую. Обедаю с Марго и этим жирным ублюдком Тито. Он ее недостоин, я тебе уже говорил?  Обошел все выставки. По Национальной галерее и Тейт могу провести тебя с закрытыми глазами. Был в Олд Вик, смотрел “Ричарда II”, но ни хрена не понял, ни одного слова. Очень мешает смотреть! Я даже раздобыл русский перевод, но в зале темно, не прочитать ничего. Вообще смотрю кучу фильмов. Найджел и Мод просто прелесть - каждый день приносят мне по два-три фильма, как раз успеваем за вечер их посмотреть. Но как же меня заебало каждый раз скакать по стульям, кнопками приделывая гребаную простыню на стену.

- Ясно… - в голосе Эрика послышася тихий вздох, и он как будто немного потеплел. - Я скучаю, детка.

***

В действительности жизнь Руди, как он ни старался заполнить ее невинными художественными впечатлениями, представляла собой непрерывную борьбой с соблазнами. Проклятущий Джимми продолжал ходить за Руди как пришитый, вздыхал, смотрел коровьими глазами и несколько раз одновременно с Руди уходил из репетиционных, чуть ли не застревая с ним в дверном проеме. После каждого спектакля у служебного входа дежурили толпы экзальтированных фанатов (и не только девчонок), на которых охрана уже махнула рукой и почти не гоняла. Даже на пресловутом “Ричарде II” на Руди вешались в антракте толпы светских знакомцев и незнакомцев, выражая вполне очевидные намерения. Один раз Руди чуть было не клюнул, когда какой-то критик из Guardian предложил в частном порядке разъяснить ему гомосексуальные мотивы в означенной пьесе. Но Руди все же взял себя в руки и прикинулся не понимающим намеков идиотом. После этого случая он стал всюду ходить только с Марго, проинструктировав ее, чтобы она условленным знаком останавливала его, когда его вдруг потянет на приключения. А если Марго не могла с ним пойти, то Руди оставался дома, дабы не уподобляться святому Антонию (о котором ему рассказли Гослинги), искушаемому демонами.

Страшно тянуло на Кингс-Роуд. Совсем отчаявшись, Руди попросил Гослингов достать ему фильмов с эротикой. Что душка Найджел и сделал, на следующий день принеся домой безумный черно-белый фильм под названием Flaming Creatures*. Это было забавно, но только раздразнило несчастного Руди еще больше.

 

[* Скандальный фильм американского режиссера Джека Смита, запрещенный в свое время как порнографический. Снят в 1963 году, так что, это очередной анахронизм.]

 

- Я ни с кем не трахаюсь, - доложил Руди Эрику в очередном телефонном разговоре.

- Просто потрясающе. Кто бы мог подумать.

- Если бы ты только знал, чего мне это стоит!..

- Поделись со мной своей болью, любовь моя. Расскажи скорее о том, как тебе хочется запрыгнуть на каждого встречного и ты держишься из последних сил. Это так приятно слышать.

- Нет, не будь таким злым. Давай лучше поговорим о том, как я запрыгну на тебя, - скрипнул зубами Руди. Спорить и опровергать он не стал, бесполезно. - Как только доберусь. Так… Что там на тебе сейчас надето?

- Вот у меня даже желания не возникает переспать ни с кем, кроме тебя, - продлолжали гнуть свое с острова в Балтийском море. - Почему, как ты думаешь? И почему у тебя не так?

- Эрик, я не знаю! Я всего лишь пытаюсь быть честным с тобой! Я такой, какой я есть! Ты хочешь, чтобы я скрывал от тебя свои чувства?  Чтобы лгал и отводил взгляд?

- Нет, - поспешно отозвался Эрик. - Будь так любезен, не ври. Но я хотел бы, чтобы некоторые чувства ты не испытывал.

- Я и сам хотел бы не испытывать их! Думаешь, мне нравится сходить с ума и лезть на стены? Я пытаюсь справиться с собой. Стараюсь думать о чем-нибудь другом. Вечер за вечером сижу на диване между двумя стариками и смотрю фильмы. И даже не дрочу за просмотром, а только после, в своей комнате. Можешь спросить у Найджела, если мне не веришь.  

- Ты просто кремень, Рудик. Я восхищаюсь твоей выдержкой.

- Иди ты, - и Руди первый бросил трубку.

Но Эрик тут же перезвонил:

- Алло, - мрачно буркнул Руди.

- Рудик. Еще раз так сделаешь…

- То что?

- Как ты со мной разговариваешь? - гневно зашипел Эрик. - Ищешь повод разобидеться и пойти искать утешение?

- Мне кажется, это ты хочешь, чтобы я не выдержал разлуки. И признался, ведь я обещал быть честным. Чтобы ты потом мог меня бросить, - Руди почти кричал в трубку, кулаком зло смахивая с лица непрошенную слезинку. - Ты и так сбежал от меня на какой-то грёбаный остров с непроизносимым названием. А может быть ты и не на острове вовсе, а у какой-нибудь белобрысой сучки в Копенгагене?.. Я же не могу проверить!

- Рудик, заткнись, тебя несет!

В ответ Эрик услышал сдавленные рыдания.

- Ладно, детка, давай не будем ругаться, - сказал он, послушав какое-то время эти душераздирающие звуки.

- Когда мы увидимся? - Руди, уже успокаиваясь, шмыгнул носом. - Я не могу без тебя. Ты же видишь, что со мной делается. Я с ума схожу. Даже Марго стала жаловаться, что я плохо с ней обращаюсь. А все потому, что я ни на чем не могу сосредоточиться, все время думаю о нас с тобой. Если бы я мог к тебе приехать хоть на пару дней…

- Не думай об этом. Ты должен танцевать, а мне нужно восстановиться. Запасись терпением, любовь моя, ты ведь очень сильный.

***

Как на грех, была весна, и это добавляло всем переживаниям небывалой остроты.

Марго возила Руди за город. Вдвоем они осматривали бесчисленные поместья с пейзажными парками, пробовали на фермах парное молоко, скользили в лодке по прудам с лебедями. За городом их никто не узнавал и не вешался на Руди, что было большим облегчением. Но солнечное тепло, а также перегной, распускающаяся зелень и прочие весенние запахи тревожили и будоражили, и из этих поездок, вроде бы таких мирных, Руди возвращался еще более взвинченным, чем уезжал.

Эрик как-то выразил неудовольствие тем, что пишет Руди длинные письма, а в ответ получает коротенькие цидульки. После этого он получил послание из пяти листов, исписанных убористым почерком, но - на русском языке. По-английски Руди соизволил написать только предисловие: “Дорогой Эрик, я написал для тебя очень длинное письмо. Можешь попросить кого-нибудь помочь тебе с переводом, но только осторожно. Или я сам переведу, когда ты приедешь ко мне. Или покажу на практике”.

Но Эрик не приехал. Со своего острова он отправился прямиком в Штутгарт*, где ему еще зимой предложили роль в абсолютно новом, специально для Эрика задуманном балете Джона Крэнко.

 

[*На самом деле, перед “Дафнисом и Хлоей” в Штутгарте у Эрика был еще один гастрольный контракт, в Италии, куда к нему и приехал счастливый воссоединению Руди. Но мы опустили этот эпизод.]

 

Руди меж тем танцевал “Жизель” и “Лебединое озеро”, “Лебединое озеро” и “Жизель” и скоро начал ненавидеть и то, и другое - за то, что не мог бросить все и улететь хоть на пару дней. Просто рабство какое-то, хуже, чем в Кировском. К счастью, срок его контракта истекал, и Руди с нетерпением ждал того дня, когда станет самому себе хозяином.

Руководство Ковент Гарден тоже предвидело наступление этой минуты и поспешило предложить Руди новый контракт, но он их послал - к отчаянию своего агента Шандора Горлинского.

- Руди, - уговаривал он за обедом в ресторане, - ну почему? Скажи мне, почему?

- Потому что мне надоело сидеть на цепи. Я целый месяц не могу уехать, хотя мне очень надо! На каких-то несчастных два-три дня меня не могут отпустить, хотя от этого зависит вся моя жизнь!

- Я обсужу с Мадам твой график, - пообещал Горлинский. - У тебя будет больше свободных дней. Мы можем сейчас вместе прикинуть, - он развернул свой объемистый блокнот на странице, где был напечатан календарь, - если у тебя уже есть какие-то планы.

Но у Руди не было планов, и он даже не видел смысла их строить, убедившись, что их жизнь с Эриком не поддается планированию. Кто мог знать заранее, что Эрик захочет лечь в санаторий?

- Я согласен только на гостевые выступления, - мрачно повторил он.

- Гостевые выступления - это прекрасно, но тебе нужна своя труппа. Чтобы ты был как бриллиант, а они - твое обрамление. Иначе у тебя не будет развития, не будет новых партий. Кто станет приглашать тебя на новые постановки, когда ты в любой момент можешь сделать ручкой и смыться? В Ковент Гарден будут составлять репертуар, имея в виду собственных танцовщиков, которые всегда под рукой, а ты либо впишешься, либо нет.

Руди молча гонял по тарелке оливку.

- Послушай, мальчик мой, пока упрямство идет тебе на пользу. Мадам думает, что у тебя есть какое-то другое приглашение. Она меня при каждой встрече пытает, скоро начнет раскаленные иголки под ногти загонять, чтобы я сказал, кто пытается тебя переманить и на каких условиях. Я, разумеется, молчу. Не могу же я сказать, что ты просто дурочку валяешь! Пока она готова идти на уступки, чтобы тебя удержать. Ты повышаешь ставки, это хорошо. Но когда-нибудь ей надоест тебя уговаривать. Труппе нужна звезда, и Мадам будет вынуждена искать ее в другом месте.

- У нее могло быть две звезды, - не выдержал Руди. - И все были бы довольны.

- Руди, - Горлинский опустил очки на кончик носа, - двух звезд в одной труппе быть не может. Это абсолютно противоестественная ситуация. То, что вы с Эриком какое-то время делили этот статус, - простая случайность, вас взяли вдвоем, потому что никто еще толком не знал, чего от тебя ждать. Если ты отказываешься от контракта в Ковент Гарден, потому что рассчитываешь танцевать где-то с ним, то забудь об этом. Вам никогда не быть вместе - на одной сцене, я имею в виду, что у вас происходит в частной жизни - ваше личное дело.

Руди вспомнил, что Эрик перед отъездом говорил то же самое. Неужели это правда? Когда-то он мечтал, даже не мечтал, а был уверен, что они с Эриком до старости будут жить и работать вместе. Теперь оказалось, что под ногами у него не твердая почва, а глыба льда, и этот лед треснул пополам, трещина все увеличивается, и нужно срочно решать, на какой половине ему быть - там, где его карьера, или там, где Эрик.

- Позволь тебе напомнить, - снова нарушил молчание Горлинский, - что Эрик такой ерундой не страдает. Привел в порядок свои хрупкие нервы и работает спокойно в Штутгарте. Скоро у него премьера. А из Штутгарта он, скорее всего, полетит на три месяца в Австралию. Поначалу он был не склонен соглашаться на это приглашение, но, учитывая, что в Лондоне у него не сложилось, скорее всего, скажет “да”. Или будет царить у себя в Копенгагене. О, он не пожертвует ради тебя ни одной минутой на сцене. И он, конечно же, прав: не так много у него осталось этих минут. Если ты, Руди, находясь в полном расцвете, на пике своих возможностей бросишь все, - это будет глупость самой высшей пробы.

- Мне насрать, - ответил Руди, откидываясь на спинку стула, - что ты думаешь об этом.

***

Через несколько дней Горлинский явился в его артистическую уборную и положил перед ним экземпляр контракта. Кротко пропуская мимо ушей советы Руди, как ему следует поступить с этими бумагами и в какое хранилище поместить на веки вечные, агент перечислял выгоды и преференции:

- Помнишь, ты был недоволен тем, что прогоны в костюмах не оплачиваются? Ну так вот, любуйся: пункт 3.4b, 800 долларов за выход на прогон. За спектакль, по этому новому документу, тебе сначала давали тысячу, но я стребовал полторы. Теперь я думаю, что мы можем рассчитывать на две. Как тебе, сынок?

- Неинтересно, - Руди рассматривал свои руки.

- Для бескорыстных служителей искусства у меня есть другая новость. Я так и сказал Мадам: “Для Эрика Бруна ставят балет в Штутгарте. Наш мальчик тоже хочет”. И Аштон в будущем сезоне поставит для вас с Марго большой, сюжетный балет. Не какой-нибудь пятиминутный абстрактный номер, а целый спектакль. В двух актах. Или в трех.

Руди молчал, и его молчание было глубоким и зловещим, как затишье перед бурей. Но Шандор Горлинский был не робкого десятка и отважно продолжал:

- А еще… Если тебе вдруг надоело творчество Аштона… Планы на предстоящий сезон уже сверстаны, но через сезон компания обязуется поставить любой балет по твоему выбору. Только назови, и ты будешь его танцевать, что бы это ни было.

Вместо ответа Руди вдруг злобно расхохотался, вырвал из рук Горлинского подписанный Мадам Валуа контракт с печатью Ковент Гарден и разорвал его пополам. Потом скомкал в шар и запулил в угол, и шар закатился под гримировальный столик.

Шандор Горлинский, покряхтывая, извлек документ на свет божий и снова бережно развернул и сложил развернутые половинки на столешнице.

- Также обрати внимание: тебя сейчас не устраивает, что ты не можешь никуда уехать, но в новом сезоне этого не будет. Они обязуются согласовывать с тобой репетиционный график, гастроли и спектакли. Ты сам выбираешь, в какой вечер выходишь. Руди, да ты хозяин этого проклятущего театра. Не Мадам, а ты. Просто поставь свою подпись и вступи во владение… Ах да, тут негде ставить подпись, бумага-то порвалась. Сейчас принесу новый экземпляр.

Пока его агент ходил за копией контракта, Руди запер дверь в свою уборную. Вскоре к нему, как он и ожидал, начали ломиться. Горлинский привел за собой подкрепление в лице Аштона и самой Мадам, и скоро уже вся труппа выглядывала из-за углов, наблюдая, как эта компания  стоит под запертой дверью, истерически дергает ручку, умоляет Руди хотя бы поговорить, пропихивает ему под дверь контракт с новыми, беспрецедентно щедрыми условиями и получает его обратно без подписи, но с комментариями, начертанными пальцем, окунутым в баночку с гримом. Помощница Мадам раз пять бегала в офис, чтобы отпечатать новый экземпляр и добавить в контракт новые пункты и подпункты, однако чудовище оставалось неумолимо и выманиваться из своей пещеры не собиралось.

Но вдруг оно услышало деликатный, однако уверенный стук в дверь и голос Марго:

- Руди? Со мной ты тоже не изволишь поговорить?

- Если ты пришла поддакивать Нинке, даже не мечтай, - отозвался из-за двери Руди. Но ради Марго он хотя бы соизволил подать голос.

- Нет, - Марго, кажется, всхлипнула. - Я просто хотела узнать, чем заслужила такое предательство.

- Какое еще предательство?

- Я все понимаю. Ты больше не хочешь со мной танцевать, я слишком стара для тебя. Я всегда это знала в глубине души, но ты заставил меня поверить… Это жестоко, просто жестоко!

- Но, Марго, я ведь не отказываюсь от тебя, - Руди даже вскочил и подошел к двери. - Мы будем танцевать вместе, обязательно, я просто не хочу снова  связывать себя кабальными условиями, понимаешь?

- О да, будем танцевать в каких-нибудь гала раз в год. Но у нас больше не будет спектаклей... - пока Марго говорила, Мадам и Аштон стояли рядом не дыша. - И Фредди не поставит для нас балет, как мы мечтали… Ладно, я вижу, у тебя появились другие планы. Прощай. Надеюсь, я... никогда больше тебя не увижу…

- Марго! - Руди распахнул дверь, едва не размазав по стене слишком близко стоявшего Аштона, но Марго уже быстрым шагом удалялась по коридору, промокая глаза платочком. Ее спина была прямой и напряженной, как струна. - Марго, постой! Я тебе не брошу и буду танцевать только с тобой. Какая сволочь сказала тебе такую хуйню?!

Марго даже не обернулась. Крохотные ножки быстро-быстро переступали по ковролину, стуча шпильками.

- Марго, смотри! - Руди вдруг выхватил из рук Горлинского пресловутый контракт и ручку и, даже не взглянув на текст,  прямо на коленке размашисто подписал, поставив парочку чернильных пятен на бумаге и на пальцах.

Все затаили дыхание, не смея поверить свое счастье (“Заберите, заберите у него бумагу, - умирающим шепотом твердила Мадам, подталкивая к Руди обоих мужчин, - пока не порвал!”), но только не Марго. По-прежнему не оборачиваясь, она свернула на лестницу. Руди погнался за ней.

- Да блядь, Марго, ты только взгляни, что я только что сделал для тебя! - он бросил контракт между перилами лестницы, рассчитывая, что Марго его поймает и увидит подпись, но Марго, конечно, не собиралась ничего ловить и просто переступила через кипу бумаг, которые упали и рассыпались у ее ног. За спиной Руди Мадам издала жуткий стон и начала оседать на пол, если бы не Горлинский, деликатно подхвативший даму под локоток..

- Не знаю и знать не хочу, что за мусор ты тут разбрасываешь, - холодно сказала Марго, продолжая спускаться. Ручка в лайковой перчатке от Диора легко скользила по перилам.

Руди вихрем слетел за ней следом и подхватил ее на руки. Горлинский, который на цыпочках спустился и принялся торопливо подбирать с пола отпечатанные на машинке листы, подглядывал за ними украдкой. Он видел, как Руди усадил Марго на ступеньку лестницы, а сам опустился перед ней на одно колено и взял ее руки в свои. Сцена была очень похожа на предложение руки и сердца в голливудской мелодраме. В какой-то момент Горлинскому показалось, что именно это Руди сейчас и сделает. Бедный агент почувствовал, как стремительно повышается артериальное давление, и дал себе слово, что если у Руди когда-нибудь опять появится любовный интерес, ради которого он будет готов бросить все… Пожалуй, придется подыскать высокопрофессионального, надежного киллера. Так будет дешевле и проще для всех.

Немедленно воспользовавшись неслыханными свободами, которые предлагал ему новый контракт, Руди купил билет в Штутгарт.

- Я прилечу завтра в 14.20, - сообщил он Эрику по телефону.

- Любовь моя, это лучшая новость за долгое, очень долгое время, - в голосе Эрика звучала искренняя радость, не заглушаемая даже треском и помехами. - Я отменю на завтра все дела с двух часов и до утра.

- Правда? У тебя получится?!

- Говорю же, завтра с двух часов дня я буду мертв для всех, кроме тебя.

Руди издал победный клич, которому его научила Мария, когда как-то рассказывала о своих диких индейский предках.

- Мы отключим телефон, запасемся бухлом и… А почему только до утра? Нельзя ли подольше?

- Мне же надо работать, - в голосе Эрика слышалась легкая усмешка. - У меня скоро премьера, знаешь ли.

- О, кстати! Я же скоро увижу тебя на сцене, - Руди испустил счастливый вздох. - Блядь, как я люблю смотреть, как ты танцуешь. Каждый раз как первый. Смотрю на Альберта, Яна, Зигфрида, Джеймса... и мечтаю, как через пару часов буду сидеть у тебя на коленях. И самому не верится.

- Может быть, лучше тебе меня не видеть. Я до сих пор не уверен в том, что у нас получается.

- Опять ты за свое? Плохо тебя вылечили на твоем острове.

Эрик засмеялся.

- Не обращай внимания, детка. Это я так, по привычке. На самом деле, я счастлив здесь. Крэнко чертов гений, и каждая репетиция для меня как праздник. Здесь очень сильная и сплоченная труппа. Без иерархии, системы звезд и прочего дерьма. Все делают одно дело и живут им. Никогда не видел таких здоровых отношений.

- Черт. Может быть, мне не стоило подписывать новый контракт с Мадам? Это Шандор мне совсем мозги запудрил, - забеспокоился Руди. - Ненавижу, когда меня принуждают. - Про Марго он говорить, однако, не стал. - Понятия не имею, вступил ли контракт в силу сейчас, или только с началом следующего сезона. Я еще могу отказаться? Как думаешь, меня взяли бы к вам? И мы снова были бы вместе, постоянно.

Возникла непродолжительная пауза, нарушаемая лишь шумом помех на линии.

- Не спеши так, детка, - ответил наконец Эрик. - Сначала присмотрись. Я, на самом деле, не уверен, что это место для тебя.

- Если оно подходит для тебя, значит, и для меня тоже! - горячо возразил Руди. -  Мне вообще-то везде хорошо. Это меня, бывает, где-то не любят…

- Правда, что ли? Невероятно. Как ты думаешь, почему бы это?

- Издеваешься надо мной ты тоже по старой привычке, или тебя все-таки недолечили?

- Прости, малыш, я не хотел. Я, во всяком случае, не вхожу в число тех, кто тебя не любит. Между прочим, Рудик, я, кажется, понемногу превращаюсь в тебя. В последнее время думаю только о сексе и больше ни о чем. Круглосуточно.

- Бо-ожечки!.. - обрадовался Руди. - Почему не было билетов на сегодня?.. - он на секунду задумался, и продолжил другим, вкрадчивым тоном: - Однако… Давай думать о сексе вместе. Чего бы ты хотел первым делом, когда я прилечу?

- М-м-м… Ты застал меня врасплох.

- Тогда я скажу, чего хотел бы я: повторить то, что мы делали в последний раз. Помнишь, когда ты порвал на себе рубашку? Ты был таким страстным…

- Рудик, где там Найджел?

- Его нет дома.

- А Мод?

- Ее тоже нет. Они вместе куда-то ушли.

На самом деле, Руди ответил так, только чтобы Эрик не стеснялся. Супруги были дома и смотрели телевизор в гостиной. Руди был уверен, что они не подслушивают: они были слишком милыми для этого.