Actions

Work Header

Летний снег

Work Text:

— Чего ты бесишься? — рявкает Сэм, образец, блядь, спокойствия, и Дин в ответ от души шарахает дверью.

Он мог бы написать целое эссе о том, что его бесит, но эссе Дину и в школе не давались, а разговоры по душам с братом — и вовсе никогда. И в любом случае главной темой этого гипотетического трактата был бы Сэм. Сэм и его упрямство, Сэм и его скрытность, Сэм-недотрога и я-все-сам-Сэм. Сэм и его неспособность прямо сказать, что происходит, — и плевать, что у Дина с этим дела обстоят еще хуже, в конце концов, речь не о бревнах в глазах.

Отец мертв, Желтоглазый жив, загадочные суперсилы Сэма исчезли без следа вместе с головными болями, и Дин бы радовался, если бы не подозревал неладное: горький опыт подсказывает, что проблемы в их семье сами собой не решаются. И, будто этого мало, какие бы зигзаги ни выписывали Винчестеры по стране, за ними всюду хвостом таскаются демоны. Хитрые твари близко не подходят, но и так очевидно: июльский снег в Медфорде, ураган ровно по следам Импалы в Рэд Лодж, горячая вода в реке Уобаш — список можно продолжить.

Дин заливает в себя неразбавленный виски и хмуро отводит взгляд от призывной улыбки официантки. Он не в духе. Да, блин, Дину не хочется трахаться, и это тоже вина Сэма! Ладно, если начистоту, то и девчонка — не королева красоты, но Дин обычно не привередлив.

Алкоголь его не берет, лишь усугубляет и без того гадкое настроение. По дороге в мотель Дин прокручивает в голове фразочки, как понадежнее поддеть Сэма, чтобы у того вышибло пробки и они оба хорошенько отвели душу друг у друга на физиономиях. Но оказывается, Сэм засел в ванной и даже не снисходит до ответа, а больше чем на пару едких окриков вхолостую запала у Дина не хватает. Виски наконец срабатывает — не так, как ожидалось, но хотя бы снотворным, и Дин отрубается, не раздевшись.

Ему снится муть, калейдоскоп сменяющих друг друга монстров, пентаграммы из демонов и Сэм. Сэм идет сквозь толпу сверхъестественных тварей, и те расступаются перед ним, склоняют головы. Сила расходится от него волнами, физически ощутимая, плотная, трещины вспарывают землю, расползаясь из-под его ног. Дин хочет его встряхнуть, хочет что-то сказать, но Сэм лишь прищуривается, и Дин как подкошенный падает на колени, придавленный чужой волей. Сэм нежно касается его щеки кончиками пальцев, и Дин просыпается рывком, хватая ртом воздух, — невыспавшийся, еще более злой, чем накануне, и… возбужденный.

Дин ненавидит себя за это больше, чем за что-либо другое.

Соседняя кровать скрипит, сообщая, что Сэм проснулся, и Дин прикрывает веки. Наблюдает из-под опущенных ресниц, как Сэм садится, трет глаза, с полминуты таращится в одну точку, приходя в себя. Футболка помялась и обнимает грудь мягкими складками, волоски на ногах встали дыбом — в комнате холодно, и Дин невольно представляет, как огладил бы твердые икры, острые колени, узкие бедра. Дин так давно прикасался к нему, что пальцы забыли резкость линий, гладкость кожи. Последнее в копилке памяти — ночи перед побегом Сэма, выматывающие, жаркие, бессонные. От воспоминаний на раз взмокают ладони и тяжелеет в паху, но воспоминания, похоже, — все, что осталось Дину. Позже случились Стэнфорд и Джесс, и ее смерть, и к тому моменту, как Сэм наконец занял свое законное место на пассажирском сиденье Импалы, он стал совсем чужим, будто и не принадлежал Дину вовсе.

И если с жаждой, нехваткой, тоской по Сэму он худо-бедно справлялся, то толком не оформившаяся супер-блядь-способность Сэма его добила. Тем, во что грозила вылиться, эхом отцовских слов в ушах. Опасная, размывающая грань между человеком и монстром, мучившая Сэма головными болями и кошмарами и до сих пор не дающая покоя Дину. Он все еще соображает мозгом, но тело плевать хотело на все доводы разума. Дину тоже снятся кошмары о сверхспособностях Сэма — только другого рода.

Дин резко встает с кровати и без стука вваливается в ванную к Сэму. Тот смешно подпрыгивает от неожиданности с зубной щеткой во рту и возмущенно округляет глаза, но Дин лишь пристраивается к унитазу отлить и буркает:

— Подвинься.

Они собачатся, собираясь, собачатся по дороге в ближайшую забегаловку, и, пока медлительная официантка передает заказ на кухню, Дин успевает выпустить в Сэма с полдюжины злобных острот.

— Чего тебе надо? — взрывается тот наконец, и Дина наполняет черное удовлетворение, от которого самому же потом станет хуже. — Ты заебал, слышишь? Мне снятся кошмары — плохо, не снятся — тоже, блядь, плохо, я начинаю думать, ты жалеешь, что тот долбаный вирус меня не взял, чтобы ты с чистой совестью мог меня пристрелить!

Сэм орет шепотом, не желая привлекать внимания, зато отчаянно жестикулирует и, в сердцах взмахнув рукой, сталкивает со стола стакан. Дин прослеживает взглядом траекторию полета и уже было открывает рот, чтобы ответить Сэму, но так и не выдавливает ни звука.

Стакан до пола не долетает, зависает в паре дюймов от него. Сэм весь каменеет и, кажется, даже дышать перестает.

— Что за… — вырывается у Дина, и стакан наконец падает с глухим стуком.

Именно тогда, спустя полчаса с момента заказа, возвращается официантка. Сэм вгрызается в свой сэндвич, будто голодал неделю, а Дину кусок в горло не лезет. Злость лопается мыльным пузырем, внутри поднимается глухое волнение напополам с дурацким облегчением — он так и знал, что Сэм недоговаривает. Проблема выявлена, и хотя пока не ясно, как ее решать, Сэм никуда не денется, пока не выложит все начистоту.

— Ты в курсе, что Милуоки в другой стороне? — осторожно спрашивает Сэм в машине.

— Спасибо, шеф.

— А как же оборотень?

— Подождет.

— Но там же люди, — тщетно цепляется Сэм за соломинки. — Мы не успеем.

— Всех не спасти, ты сам говорил.

— Мы уже выписались из мотеля!

— Впишемся обратно.

Дин втаскивает Сэма в номер чуть ли не за шкирку, что было бы весело, если бы Сэм не весил как небольшой слон и не упирался всеми конечностями. Дин, однако, еще не потерял форму, так что в итоге он прислоняется спиной к двери и складывает руки на груди, а Сэм, судя по его виду, пытается провалиться сквозь землю.

— Чем скорее ты мне объяснишь, какого хрена происходит, тем быстрее мы отправимся спасать людей, — напоминает Дин.

Сэм вздыхает, а потом…

Он меняется. Расправляет плечи, опускает голову, глядя исподлобья, щурится сосредоточенно. В следующий миг Дин распластан по двери, а Сэм стоит к нему вплотную, не сделав ни шага. У Дина екает в животе и дергается в штанах. Сила Сэма в реальности впечатляет куда больше, чем в снах.

— Я не мог, — выдыхает Сэм, теплый воздух ласкает губы. — Я не мог больше терпеть боль. Сила требовала выхода. Я знал, что ты не поймешь, поэтому просто начал тренироваться понемногу, выпускать ее. Дин, прости, но я правда не мог…

От близости Сэма мысли путаются, но Дин с усилием берет себя в руки. Что особенно нелегко, учитывая, что его запястья крепко прижаты к деревянной поверхности.

— Что, если она выйдет из-под контроля? — заводит он свою шарманку. — Что, если…

— Ты не догоняешь, — кривится Сэм. — Я ее контролирую. Чем дальше, тем лучше. И если ты просто примешь ее как часть меня…

На последних словах он откровенно задевает губами губы Дина, и больше терпеть невозможно. Дин со стоном подается вперед и целует Сэма по-настоящему, прижимается крепко ко рту, тянется лизнуть, проверить, таков ли он на вкус, каким был три года назад, — и не успевает. Его швыряет через всю комнату, но в последний момент, вместо того чтобы шмякнуть о стену, мягко укладывает на кровать. Сэм тяжело дышит, а у Дина стоит так, что больно, но он все равно возмущается:

— Это еще к чему?

Сэм неловко переступает с ноги на ногу.

— Прости, я не специально. Мне есть к чему стремиться. Иногда способность… м-м-м… выскальзывает. Но все в порядке!

— Ага, ты меня чуть не размазал по стенке.

— Я же поймал. И… — Сэм красноречиво опускает взгляд, уставившись Дину между ног. — Не говори, что тебе не нравится.

— Ага, бля, каждый раз прусь, когда меня швыряют туда-сюда всякие…

Челюсть Сэма затвердевает.

— Кто?

— Просто, когда швыряют.

— Договаривай.

Дина распластывает по кровати, прижимает крепко спиной, руками, бедрами — не шевельнуться. Сэм и правда нехило прокачал свою способность, сколько же времени Дин умудрялся не видеть, что творит братишка у него под носом?

— Твари, ты хотел сказать, Дин? Монстры?

Хватка на запястьях и выше колен усиливается, будто Дина удерживают в четыре руки, и возбуждение становится невыносимым.

— Да, Сэм. Я хотел сказать твари, но я вынесу тебя в отдельную категорию. Только, пожалуйста… — он судорожно втягивает воздух и поддает бедрами вверх.

Сэм изумленно хмыкает.

— Ты и правда прешься.

Дин закрывает глаза и медленно выдыхает. Ему стыдно, ему должно быть стыдно. Намеки демонов, опасения отца, весь охотничий опыт указывают на то, что способности Сэма не к добру. С ними нельзя играть, ими нельзя пользоваться… и они уж точно не должны возбуждать. Но Дин распят на кровати, не в силах двинуться, — и сколько раз он паниковал, оказавшись в чужой власти, но теперь лишь низ живота сводит, и член вздрагивает, и губы приходится облизать — пересохли. С Сэмом не страшно. Он и правда в другой категории, он никогда не станет монстром для Дина. Скорее Дин станет монстром вместе с ним.

— Смотри на меня, — говорит Сэм, и голос его звучит совсем по-другому: ниже, мягче.

Приходится слушаться, и Дин не знает, сам ли он открыл глаза, или Сэм это сделал за него. Кисть Сэма приподнята, пальцы чутко трогают воздух, будто играют на незримом инструменте. Который напрямую связан с Дином: вот молния джинсов медленно разъезжается, вот расходятся полы рубашки. Ткань майки расползается на груди, и Дин бы отпустил пару едких замечаний, но на пах ложится невидимая ладонь, и он вздрагивает под ней всем телом. Джинсы сползают вниз по бедрам, и Дин чувствует, что ноги свободны — ровно настолько, чтобы, переступив, избавиться от одежды полностью. Лоб Сэма блестит испариной, губы яркие-яркие — и судя по выпуклости в его штанах, не только из-за телекинеза.

Дин, не задумываясь, раздвигает ноги как можно шире, и Сэм перехватывает контроль над его телом. Колени прижимаются к груди, и слышно, как Сэм с шипением выдыхает сквозь зубы. Прохладный воздух ласкает ягодицы, поджатую мошонку, твердокаменный член. Дин запрокидывает голову — Сэм милостиво позволяет — и стонет, закусив губу. А потом понимает, что вот только теперь Сэм начал.

Дина словно гладят шелковистыми ладонями, нежными, сильными — от стоп до кончиков волос. Вылизывают дюжиной языков — запястья, губы, шею, анус и даже между пальцев ног, отчего пробивает мурашками до макушки. Его неумолимо раскрывают, наполняют изнутри и сдавливают член так, что Дина размывает в ноль, распыляет от ощущений, и он даже не знает, от чего именно всхлипывает в голос — тело становится сплошным клубком нервных окончаний, одной эрогенной зоной. Губы беззвучно складываются в цепочку «Сэм-Сэм-Сэ-эм…», и Дин близок, так близок, еще немного и…

Все пропадает разом — давление изнутри и снаружи, влажные шершавые языки, пришпиливающая к матрасу сила. Дин от неожиданности и несправедливости взвивается над кроватью, его колотит, пульс заходится в висках молоточками, и если он сейчас же не кончит, он сдохнет, срань же господня, просто сдохнет!

Но один взгляд на Сэма — и оргазм разом откатывает. Секунды достаточно, чтобы понять — тот не умирает, истощенный длительным сеансом телекинеза, он, засранец, едва балансирует на грани. Дин даже не знает, трогал ли он себя или ему хватило одной картины, как Дин сумасшедше извивается под его чарами. Похоже, второе — джинсы Сэм даже не расстегнул.

— Прости, — выдает он, с силой пережимает член у основания и морщится. — Я не удержал… Очень тяжело, когда сам… Из-за сильных эмоций.

— Иди сюда, Сэмми, — хрипит Дин. Он не знает, куда девать руки, — кажется, стоит до себя дотронуться, докуда угодно, и он кончит. Из-за оттока крови от головы чудится, будто стены идут рябью. — Иди сюда и трахни меня сам.

Сэма хватает лишь на безоговорочное повиновение — словно передал телекинетический поводок Дину. Сэм бухается на колени между его ног, и как виртуозно он чувствовал тело Дина, так же неловок он теперь со своим. Приходится самому его раздевать, затаскивать на себя и слегка прикусить губу, чтобы привести в чувство.

И Сэм приходит. О да, он такой же на вкус, как помнит Дин. Такой же на ощупь — только сильнее, мощнее. Такой же жаркий и жадный, и пытается облапить Дина целиком, втирается между ягодиц членом, и Дин отчасти опасается, что его сейчас порвут на сухую, отчасти этого хочет. Но Сэм так не сделает, не причинит Дину боли специально.

Что-то гремит у кровати, и Дин дергается, готовый спихнуть Сэма и противостоять опасности без штанов, но Сэм удерживает его, бормоча:

— Это сумка, придурок. Просто сумка. Прилетела.

Дина разбирает смех. Кто еще придурок?

Но сумка и правда прилетела и привезла смазку — черт, Дин даже не знал, что она там есть. Видимо, Сэм в отличие от него не потерял надежду, и стоило решиться на второй первый шаг раньше. Но Дин снова не смог взять его на себя.

Сэм лезет в него скользкими пальцами, лезет в рот языком и опять пускает в ход свои грязные штучки, потому что Дина как в горячую ванну окунает — в Сэма. А Сэма — в него. Он входит мягко, много, до конца, и принимается двигаться тут же, и боль ощущается отголоском, лишь сильнее затачивающим удовольствие. Сэм расслаивается, раздваивается, целует Дина в губы и оставляет засос на шее, и в то же время Дин чувствует, как член погружается в тугое, узкое нутро. Дин даже не пытается разделить реальность и Сэмовы фокусы, его захлестывает, затапливает, окутывает ощущением Сэма, как коконом. Словно в мире больше нет ничего: ни боли, ни смертей, ни монстров, и мира тоже нет, есть только Сэм — и такая вселенная устраивает Дина полностью.

Он кончает, кажется, не членом — всем телом, его разносит в пыль и собирает заново. Медленно. Но не настолько, чтобы пропустить, как Сэм утыкается ему в изгиб плеча и глухо воет, а с потолка, как в сопливых романтических комедиях, сыплются лепестки, и это охуеть как красиво, нелепо и смешно.

— Ты, — все еще задыхаясь, говорит Дин. — Ты большая, дурная сверхъестественная девчонка. — Сгребает с кровати горсть лепестков и шмякает Сэму на взлохмаченную голову. — Это же был ты, сволочь?

— Чего? — открывает мутные глаза Сэм. Лепестковый дождь наконец иссякает, и Дин с любопытством подносит один из них к глазам. Если такие цветы существуют в природе, он с ними не знаком.

— Это ты творил хуйню последние пару месяцев.

Снег летом, горячая вода в реке. Демоны-хуемоны, ага.

Сэм смущенно отводит глаза и пытается отстраниться, но Дин пришпоривает его пятками и не дает. Ему нравится ощущать внутри постепенно обмякающий член.

— Я не всегда контролирую, ну, — неловко запинается Сэм. — Я же объяснял. Когда испытываю сильные эмоции, ощущения… И оно как-то влияет на обстановку.

— Ясно, — кивает Дин. — В следующий раз, когда в июле выпадет снег, я буду знать, что ты просто дрочишь в душе.

— Придурок, — в этот раз Сэм отклеивается от Дина и поднимается на ноги, но улыбку сдержать у него не выходит.

— Нам все еще надо что-то решать, — отбрасывает Дин шутки в сторону.

— Да.

— Придумать, как избавиться от… — Дин невнятно машет рукой в воздухе.

— От способности? — вздергивает бровь Сэм. — А то недавно ты совсем не жаловался.

— От побочных эффектов, — поджимает губы Дин, совершенно не смущаясь — просто срочно захотелось посмотреть в окно.

— Я справлюсь, — говорит Сэм. — Мы справимся.

И Дин ему верит.