Actions

Work Header

Право серой мыши

Chapter Text

Август в когда-то призаводском, а теперь больше приуниверситетском городке Риллене, как и по всей Республиканской Федерации Маар, выдался жарким. С учётом холодной слякотной осени, какие обычно бывали в Мааре, и такая погода радовала возможностью побольше насладиться последними днями тепла, но во всех трёх комнатах университетской библиотеки — два хранилища и читальный зал — солнечный август стал весьма неприятным событием, потому что кондиционером библиотеку не снабдили. Ректор говорил «Дорого!». И ездил на новёхонькой кондиционируемой германской машине элит-модели.
Хорошо ещё, что окна в библиотеке зарешёчены: Льянна Вановская, среднерослая, со светло-голубыми глазами, русоволосая тридцатипятилетняя библиотекарша ничем не примечательной, не миловидной и не дурной внешности, распахнула все окна и двери настежь, чтобы утренний ветерок хотя бы слегка остудил помещение.
Но сейчас время близилось к полудню, свежий ветерок сменился горячим, и окна пора было закрывать, задёргивать плотными шторами, чтобы сберечь хотя бы немного накопленной прохлады.
Однако вместо этого приходилось выслушивать инспектрису, присланную министерством образования с проверкой. Такие проверки были перед началом каждого учебного года и обычно ограничивались прочтением каталога обязательной литературы и акта переписи реально наличествующих книг, после чего инспекторы заглядывали в хранилище — нет ли там плесени, которая в маарском климате была серьёзной угрозой библиотечным фондам.
Но сегодняшняя инспектриса — холеная дама в обтягивающем юбочном костюме из натурального шёлка, с изысканным макияжем, чёрные волосы уложены в высокую сложную причёску — в акты и каталоги заглядывать не стала, по углам и под стеллажами тем более не смотрела. Она то обмахивала лицо дорогим, ручной работы испанским веером, надеясь, что это поможет косметике не потечь от жары и пота, то без малейшей необходимости вертела в руках смартфон новейшей и ультра-модной модели, и без умолку говорила о важности библиотек в образовании молодёжи.
— Извините, — перебила её Льянна, — надо закрыть окна, чтобы жара не пёрла.
Инспектриса возмущённо запыхтела, недовольная, что её поучения прервали. Но Льянну начальственное недовольство не волновало — пусть поищут другого работника на их вшивую зарплату, да ещё и с необходимостью терпеть общество студентов.
Льянна закрыла и занавесила все окна, закрыла двери и прошла за стол выдачи литературы, села поудобнее и вежливо сказала:
— У вас какие-то вопросы, инспектор?
— Ваш внешний вид не соответствует вашей должности! Если пришли в офис, пусть даже библиотеку, вы должны источать стиль и соблазн, а не выглядеть как... дачница на огороде!
Судя по запинке, инспектриса хотела сказать «пугало». Льянна, на которой были бледно-голубые брюки мягкой свободной формы из тонкой хлопчатой ткани и хлопчатая же белая свободная рубашка, усмехнулась:
— Здесь офис библиотеки и университета, а не борделя, поэтому тут не источать нужно, а работать. И уже если что-то источать, то знания и профессионализм, а не соблазн и стиль.
Инспектриса вперила в Льянну гневный взгляд, который оставил библиотекаршу совершенно равнодушной. Инспектриса с ненавистью посмотрела на простую стрижку Льянны, на не обременённое косметикой лицо, на бежевые босоножки-шлёпанцы с плоской подошвой и, цокая высокими тонкими шпильками узких летних туфель, подошла к книжным полкам, которые висели на стене позади стола выдачи. Прибиты полки были так, чтобы их не заслонял библиотекарь, а читатели хорошо видели выставленные на них книги. Инспектриса взяла одну из книг, ткнула её Льянне.
— Это что? Откуда в учебной библиотеке художественная литература?
— Подарок студентов библиотеке, — спокойно сказала Льянна. — В районную им идти лень, так они прочитанные книги дарят библиотеке университетской. А студенты победнее берут почитать. Библиотека обеспечивает студентам не только профессиональные знания, но и культурный досуг.
— Вы называете это культурой?! — вскипела инспектриса.
Льянна усмехнулась:
— Сейчас все книги — и научные, и художественные — скачивают из интернета и читают с телефона. Тех, кто ценит бумажные издания, становится всё меньше и меньше. Заслуга и нашей библиотеки, и дарителей в том, что университет помогает не забыть культуру печатной книги. А значит и работники типографий не окажутся на бирже труда. Поэтому наличие боевиков и любовных романов не повредит даже университетской библиотеке.
— Я не о жанрах досуговой литературы, а о её содержании! — заорала инспектриса. — Оно разрушает духовные скрепы маарского народа!
Инспектриса бросила перед Льянной книгу так, чтобы была видна аннотация на задней стороне обложки, и приказала:
— Читайте!
— «Графиня Орнелла Корелли», — начала читать Льянна, — «три года живёт в браке с тем, кого судьба назначила её истинной парой. Однако истинность пары не означает любви. Жизнь Орнеллы пуста и уныла, супружеское ложе вызывает отвращение, которое Орнелла, с детства приученная к мысли, что веления судьбы нарушать нельзя, тщательно скрывает, утешая себя словами матери: "Семья дана во исполнения долга, а не для удовольствия". Но встреча с маркизом Джованни Болла полностью меняет воззрения Орнеллы — она влюбляется и познаёт радости любви. Джованни испытывает к Орнелле не менее пылкое чувство и предлагает возлюбленной отказаться от связи истинности и начать совместную жизнь с ним. Отважная Орнелла принимает предложение, но против их любви все предрассудки общества. Могут ли молодые люди сохранить своё счастье? Читайте новый, захватывающий роман мастерицы любовной прозы Ингрид Райн!»
Льянна усмехнулась и добавила:
— Приписка неударяемой пастой шариковой ручки: «Хэппи-энд есть! Читать всем». — Она посмотрела на инспектрису: — Заурядный любовный романчик.
— И это тоже заурядный?! — инспектриса бросила Льянне вторую книгу, затем третью. Льянна повернула книги аннотаций вверх и стала читать:
— «Начало двадцатого века, первые авиаторы покоряют небо. Юная Рози мечтает стать авиатрессой. Но пробуждается её печать истинной пары и навечно приковывает девушку супружескими узами к грубому, ограниченному, уродливому старику. Но Рози не из тех, кто покорно принимает неудачный жребий! Накануне свадьбы она отказывается от истинности и убегает из отцовского дома навстречу своей мечте, приключениям и той любви, которую выберет себе сама». — Льянна отложила книгу и стала читать третью аннотацию: — «Как и большинство юных наивных девушек, Агнесса, дочь мэра вольного города Денлиля, верила, что встреча с истинной парой принесёт ей любовь и счастье. Но реальность оказалось совсем другой. Истинной парой Агнессы стал жестокий завоеватель, который уничтожил Денлиль и убил родителей девушки. Первая брачная ночь Агнессы стала кошмаром, насилием и болью. Но у внешне слабой и хрупкой юной девушки стальной характер. Агнесса разрывает связь истинности и убегает от мужа. Теперь её цель — освободить родной город и уничтожить того, кто так жестоко поломал её жизнь. А раненый денлильский мечник, которого спасла Агнесса, вскоре становится для неё больше, чем просто союзником в праведной мести». — Льянна пожала плечам. — И снова стандартные любовные романы, имя которым — легион.
— Это тоже стандартный?! — окончательно взбеленилась инспектриса, бросив четвёртую книгу.
— «Миранда в совершенстве овладела искусством быть идеальной женой: она в любое время дня и ночи прекрасно выглядит, превосходно готовит, её дом сверкает чистотой, она знает, что в общении с мужем всегда лучше промолчать, чем сказать неудачное слово, и умеет угодить мужчине в постели. Но при всём при этом Миранда не замужем! Ей уже тридцать, а мужчины рядом нет. Бойфренды появляются и тут же исчезают, оставляя Миранду в слезах и одиночестве. В отчаянии Миранда пробует последнее средство — идёт к предсказательнице, которая знаменита тем, что её советы помогают изменить судьбу. Слова предсказательницы повергают Миранду в изумление: "Отложи поиски мужа на год и займись исключительно собственными удовольствиями. Весь год делай только то, что будет для тебя самой большой, самой истинной приятностью". Миранда обижена и разочарована, но после исчезновения очередного бойфренда решается последовать совету предсказательницы. И тут в серой и неудачливой жизни Миранды появляются новые яркие краски, счастливые события и, конечно же, любовь. А сможет ли Миранда-новая противостоять проискам Миранды-прежней, вы узнаете, прочитав эту полную юмора и добрых приключений книгу». — Льянна поставила книги обратно на полку: — Чтиво посредственное, но на художку вы университету денег не даёте, нам не на что классику покупать. Хотя стиль и сюжет у книг неплохие, вполне возможно, что лет через сто их назовут классикой.
— Таких книг вообще не должно быть там, где воспитывается молодёжь! — разгневалась инспектриса. — Они разрушают правильный женский образ, соответствовать которому должна стремиться каждая девочка и женщина!
Льянна опять села за стол, проговорила с лёгкой насмешкой:
— Если под правильным женским образом подразумевается жертва, дура и тряпка, которая поступается своими мечтами ради мужика, да ещё считает брак по принуждению нормой и пребывает в убеждении, что разрывать отношения с непонравившейся истинной парой нельзя, а вот прощать насилие и подстраиваться под чужие капризы, наоборот, нужно, то нам и такое дарят. Вот та полка.
— Почему на ней книг в два раза меньше? — возмущённо вопросила инспектриса.
— Здесь университет, а не центр адаптации умственно отсталых. Сюда, конечно, просачиваются по случайности особи, глупые настолько, чтобы хотеть быть жертвой и верить в такую чушь как истинная пара, но их мало.
— Парламент запретил любые негативные высказывания об истинной паре! — взвизгнула инспектриса.
— Это проект закона, — спокойно парировала Льянна. — И, судя по интенсивности общественного возмущения, он не дойдёт даже до первого чтения из трёх возможных.
— Но это не меняет того, что все учебные заведения, и университеты в том числе, обязаны прививать молодёжи уважение и стремление к семейным ценностям!
— Отсутствие свободы выбора партнёра никакого отношения к семейным ценностям не имеет, — по-прежнему спокойно сказала Льянна. — Как и насилие в отношениях — хоть любовных, хоть семейных, хоть деловых. Закон о регистрации браков между людьми, отказавшимися от истинной пары, в Мааре принят двадцать пять лет назад. В Европе — от девяноста до девяноста семи лет назад. В Северной Америке — семьдесят пять-восемьдесят лет назад, в Центральной и Южной Америке, как и в большинстве стран Юго-Восточной Азии этот закон принят после Второй Мировой, а в Новой Зеландии и в Австралии закону о браках между людьми, отказавшимися от истинной пары, вообще больше ста пятидесяти лет. А до того отказники благополучно сожительствовали и без брака. И везде одновременно с законом о браке для отказников был принят закон о добровольности вступления в Сферу Истинности. Предоставлять свои данные для поиска истиной пары стали только сами ищущие по достижению совершеннолетия и исключительно по собственному желанию, а не их родители в обязательном порядке, когда детям исполнялся год от роду.
— И посмотрите, к какой деградации западного общества это привело! — вскричала инспектриса. — Они даже однополые браки стали регистрировать, а детей в школе учат трахаться!
— Детей учат делать секс безопасным и уважать как самих себя, так и партнёра, заботиться друг о друге даже в случайных связях. Если хотите убедиться в этом лично, то в каталоге литературы по психологии и сексологии есть школьные учебники по половому воспитанию семи стран мира. Все с брошюрами перевода, если языками не владеете. А учить трахаться никого никогда не надо, для совокупления и инстинктов хватит.
— Это полное попрание и осквернение моральных устоев, заповеданных человечеству драконами! — инспектриса от возмущённого крика даже поперхнулась.
Льянна, насмешливо улыбаясь, подождала, пока она откашляется, и сказала спокойно:
— Драконы вторглись на Землю двадцать два столетия назад, но так и не смогли прижиться. Периодически повоёвывали, однако так ничего и не завоевали. А магия их стала сильно отставать от человеческих технологий ещё в начале прошлого века. Драконы сидели, сидят и будут сидеть у себя в Надмирье, боясь высунуть нос в реальную жизнь. Так зачем до сих пор пытаться строить жизнь по сказкам для неудачников?
— Появление на Земле драконов предсказано всеми религиями нашего мира как величайшее благо!
— Эти предсказания настолько мутные, что под них можно подогнать всё, что угодно, — фыркнула Льянна. — А вот сотрудничество драконов в Европе с инквизиций и Гитлером, в Азии с Пол Потом и Мао Цзэдуном, в Мааре со Стииленом и прочими кровавыми режимами по всему миру — исторический факт, который благими драконов никак не делает. — Она вежливо улыбнулась и сказала: — Но вы здесь не для обсуждения отношений землян с драконами. Вам надо проверить комплектацию библиотеки перед новым учебным годом. Вот документы, — положила папку на стол Льянна, — изучайте.
— Не указывайте мне что делать! — взъярилась инспектриса. — Немедля начинайте списание вон тех книг, — показала она на полку с непонравившимися ей романами.
— Созывайте комиссию, составляйте заключение об износе и выносите постановление о списании, — безразлично ответила Льянна.
Инспектриса зашипела от злости, но возразить было нечего — процедура избавления от любой устаревшей или сломанной госсобственности была долгой и муторной, в учреждениях предпочитали набивать полуразвалившейся мебелью и ни на что не годной оргтехникой подвалы, но не возиться со списанием.
Конечно, в случае с библиотекой все нужные бумажки можно было подмахнуть и без комиссии, после любой чиновник библиотечного отдела местного подразделения министерства образования подписал бы их задним числом — книги никак не относились к ценному фонду. Но если библиотекарь упорно требовал соблюдения процедуры, инспектор ничего поделать не мог.
— Я оштрафую вас на двухмесячную зарплату за ненадлежащее хранение литературы, — процедила инспектриса.
— Составляйте протокол осмотра с фототаблицей и штрафуйте, — ответила библиотекарша с всё тем же, невыносимо раздражавшим инспектрису спокойствием.
— Когда вы развелись? — спросила инспектриса, брезгливо глянув на руку библиотекарши — коротко стриженые ногти, обручального кольца нет.
— Я никогда не была замужем и не собираюсь, — фыркнула Льянна. — А какое это имеет отношение к состоянию библиотеки?
— Это имеет отношение к вашему праву работать с молодёжью. Недопустимо, чтобы неокрепшая психика подвергалась влиянию нарушителей Моральной Хартии Маара!
Ухмылка Льянны стала шире.
— Моральная Хартия — это не закон, а всего лишь сочинение нескольких скандально известных политиков, которое они выложили в интернет и которое, вопреки мощной рекламной кампании, никого не смогло заинтересовать по причине глупости написанного. Средневековое дикарство в современном мире симпатии не вызывает.
— Вы отказница, — утверждающе сказала инспектриса.
— С шестнадцати лет. Увы и ах, я родилась до закона о добровольности поиска истинной пары, но это не означало и не означает, что я должна потратить хотя бы секунду своей единственной и неповторимой жизни на общение с недоумком, который сам не может решить, с какой женщиной хочет жить. Если я когда-нибудь и захочу брака, то моим партнёром станет отказник. И напоминаю, что в Мааре отказники имеют равные гражданские права с истинниками вот уже шестьдесят три года, начиная с Великой Оттепели, иными словами, с момента, когда были официально признаны преступления Сиилена и реабилитированы жертвы его диктатуры.
Инспектриса зло сверкнула глазами.
— Времена меняются. И Федерация Маар не допустит того, что погубило Маарский Союз!
Льянна посмотрела на неё с иронией и сказала просто из удовольствия посмотреть, как у инспектрисы перекривится физиономия:
— Гитлеровский режим тоже лишал отказников гражданских прав. Только вот закончил своё существование он весьма невесело.
— Ты будешь уволена! — взбеленилась инспектриса. — Особенно если выяснится, что и мать твоя была отказницей!
Льянна рассмеялась:
— И мама, и обе бабушки, и одна из прабабушек. А вы посмотрите вон туда, — показала она на камеру видеонаблюдения.
— Фотографирование и видеосъёмка в госучреждениях запрещены! — завизжала инспектриса.
— Так университет на пятьдесят процентов коммерческий, а не государственный, это раз. В охраняемых помещениях госучреждений официально зарегистрированное видеонаблюдение легально, это два. И я сажусь писать на вас жалобу в минобраз за ненадлежащее исполнение профессиональных обязанностей, это три. Вы здесь с девяти утра, а до сих пор ничего не проверили.
— Ты вылетишь отсюда по статье и без рекомендаций, — сказала инспектриса. — Это я тебе гарантирую.
Она, не читая, подписала все библиотечные бумаги, забрала свои экземпляры и выбежала из читательского зала прочь.
— И дверь не закрыла, — пробормотала Льянна. — Жара ведь полезет.
Она закрыла дверь, убрала документы, достала телефон и погрузилась в чтение. Угроз инспектрисы Льянна не боялась. И дело было не только в том, что на эту работу мало желающих. Страх стать посмешищем всего интернета — вот что надёжно останавливает чиновничий произвол.
В коридоре простучали каблуки — инспектриса возвращалась обратно в библиотеку. Но вскоре она опять процокала в сторону лестницы.
Льянна улыбнулась и продолжила чтение. А инспектриса выбрала столик в кондиционируемом кафе рядом с университетом, заказала содовую со льдом и задумалась.
«Наглая, бесстыжая, распутная и аморальная тварь! — размышляла она о Льянне Вановской. — Как это ничтожество посмело спорить с начальством?! И стол для меня не накрыла, хотя и знала, что придёт инспектор. Да ещё и охамела настолько, что упрекнула меня в плохой работе! До мозга костей отравлена тлетворными западными идеями».
Однако инспектриса не могла не признать, что никаких законных причин для увольнения поганки не было.
Инспектриса поразмыслила ещё немного и выбрала номер в списке контактов телефона.
— Лилечка, — проворковала она, — солнышко, что же ты пропала, совсем не звонишь?
Следующие десять минут инспектриса говорила лишь «Да-да» и «Ты восхитительна». А улучив мгновение, сказала:
— Твой муж всё ещё главный инженер Рилленского сектора Сферы Истинности или бросил эту гадкую работу и стал больше уделять внимания бизнесу?
И опять десять минут твердила «Да-да», «Он никогда не был тебя достоин» и «Что поделаешь, наша женская доля такая».
А когда Лилечка перечислила все жалобы, и в её монологе появилась пауза, инспектриса сказала:
— Твой муж может немного поработать с данными одной моей дальней родственницы? Она в юности по глупости отказалась от истинной пары, а теперь никак замуж не выйдет. Тридцать пять лет бабе, и до сих пор одна. Плачет всё время. Жалко дуру. Страшная она конечно, но ведь не совсем уродина. Хоть в драконьи наложницы, а всё при мужском плече, в защите и в заботе будет.
Мгновением спустя инспектриса довольно улыбнулась и стала обещать Лилечке милый обед в хорошем ресторане.

 

* * *

К вечеру жара спала, но раскалившийся за день асфальт не спешил остывать, и потому было душно, тяжело.
Аппетита из-за такой погоды не было, и Льянна решила, что поужинает стаканом йогурта. К счастью, супермаркет был возле дома, а потому не требовалось мотаться с покупками через несколько кварталов и тем более трястись с ними в общественном транспорте. Собственно, работающий до одиннадцати вечера супермаркет и был основным критерием при выборе квартиры.
Вторым критерием стала надежда на расселение дома. Здание строилось в период стиилинской диктатуры — трёхэтажное, с мощным фундаментом и толстыми внешними стенами, богато украшенное лепниной, с угольно-дровяными сараями во дворе. А внутри дома — тесные клетушки жилых комнат с фанерными перегородками, именуемые «подквартиры», общая на десять подквартир кухня, столь же общие туалет и душевая. Зато в каждой клетушке своя печка-буржуйка. Называлось всё это «коммуниалистическое жильё», а в просторечии «коммуналка».
Так и оставаться бы дому кошмаром и ужасом, но Маарский Союз развалился, его планово-административная государственная экономика и ограничения на частную собственность не выдержали столкновения с экономикой реальной, индивидуально-предпринимательской, и никакая изоляция страны от внешнего мира не помогла сохранить то, что было изначально нежизнеспособно. Наступила эра Федерации Маар и свободного бизнеса. А едва это случилось, как несколько предприимчивых людей начали скупать в стииленских коммуналках по нескольку комнатушек, затем поменяли их с соседями так, чтобы стать владельцами всей квартиры целиком, а не какой-то её части. И как только квартира оказалась их полной собственностью, владельцы заменили некоторые фанерные перегородки кирпичными, сделав из десяти клетушек две отдельные двухспаленные квартиры, одну трёхспаленную и одну односпаленную, снабдили их собственными кухнями и санузлами, а вместо буржуек установили газовое отопление и сложили дровяные камины просто как украшение комнаты, для уюта — заделывать выход в дымоход запрещали Архитектурное управление и пожарная служба. После чего реконструкторы благополучно продали всё получившееся как отдельное жильё эконом-варианта, заработав весьма хорошую прибыль. И то, что при этом половина дома оставалось коммуналкой, нисколько успеху торговли не мешало.
Вот такую односпаленную квартиру и купила по ипотеке Льянна — шестнадцать лет назад она стоила дешевле новостроек, а в газетах постоянно писали, как в столице строительные фирмы скупают стииленские коммуналки, переделывают их под квартиры класса «супер-элит» и продают миллионерам. Поэтому у Льянны были все шансы получить новенькую квартирку, ипотеку за которую погасят другие.
Но надежды не оправдались. Столичная мода до Риллена не докатилась, а из-за роста популярности университета, иначе говоря — постоянно усиливающегося наплыва студентов, коммуналки стали выгодным владением. Какими бы паршивыми ни были их бытовые условия, а общежития, оставшиеся с союзианских времён, были ещё хуже. Поэтому предприниматели скупали подквартиры коммуналок не для реконструкции, а чтобы сдавать их студентам в аренду. И денег это арендодателями приносило столько, что все надежды Льянны когда-либо выбраться из самого дешёвого района в район просто дешёвый рухнули.
«Впрочем, — размышляла она, — ситуация всё равно изменилась к лучшему. Когда я покупала квартиру, в доме был сплошной пролетариат, который и через десять лет после исчезновения Союзяшки продолжал тосковать по его порядкам, называл Стиилена Великим Вождём и нифига не делал для улучшения собственной жизни, приученный действовать только по приказу начальства и получать за это по куску хлеба на день. А сейчас тут в основном студенты и начинающие грантовики, люди деятельные, нацеленные на собственные достижения и сбережения. И хотя студиозы время от времени бывают шумными, но всё же шумят намного меньше пролетариев и понимают просьбу перестать. Не говоря уже о том, чтобы намного меньше разбрасывают мусор. Плохо только, что всё это жильцы временные, получают диплом или хороший грант и сваливают, а пролетарии остаются, их и дубиной с привычного места не согнать. Соответственно, студенты и грантовики не хотят создавать кондоминиум и вкладывать деньги в обустройство двора и подъезда, а пролетарии ждут, когда за них всё сделает государство на налоги тех людей, которые вместо того, чтобы водку жрать и на скамейке судачить, зарабатывают деньги».
Льянна с тоской посмотрела на дом номер семнадцать, построенный для учителей и врачей в разгар Великой Оттепели — пятиэтажная кирпичная коробка без украшательств, но сразу с отдельными квартирами попросторнее стииленских клетушек. Жильцы этого дома адаптировались к новым временам быстрее большинства Льянниных соседей: сразу же создали кондоминиум, вскладчину отремонтировали подвалы, крыши и подъезды, починили детскую площадку, наняли садовника разбить клумбы и посадить несколько пышных ёлочек, весьма полезных для тех, кто дышит городским воздухом. Высокая ограда из металлических прутьев обозначала границы кондоминиума и защищала чистенький уютный двор от визитов окрестных пьяниц.
«А у нас окурки, шелуха от семечек и пустые бутылки, — вздохнула Льянна. — Ни один дворник не хочет работать там, где люди не могут себе урну поставить. Но ипотеку на хороший дом мне не потянуть. Хорошо ещё, эту квартиру купить смогла, приехав сюда практически с голым задом. Всё же Риллен намного лучше Тышева, этот городишко вконец деградирует, а у Риллена пусть и маленькие, но перспективы и прогресс».
Льянна вошла в магазин и медленно пошла вдоль витрины с молочными продуктами, выбирая йогурт. «Как приятно, что у меня нет мужа, — подумала она. — Даже если бы сегодня была бы его очередь готовить ужин и после убрать на кухне, то всё равно, прежде чем залечь в ванну с пеной и травами, пришлось бы минут пятнадцать отсидеть за общим столом, выслушать рассказы о том, как прошёл день, потому что усталость усталостью, мигрень от жары мигренью, но хотя бы минимальный объём работы по поддержанию семьи не сделать нельзя. А так я сразу в ванну и отдыхать в своё удовольствие в тишине и в молчании, и никто меня не побеспокоит».
Льянна добавила в корзинку с йогуртом новый сорт релаксирующей эссенции для ванн и пошла к кассе.
— Привет, сударыня Льянна, — подошёл к ней сосед, двадцатипятилетний блондин в деловом летнем костюме. — Не хотите в кино сходить? Фильм хвалят, а во дворе всё равно пролетарский митинг, орут так, что через закрытые окна слышно, никакого отдыха.
— А девушку пригласить никак? — удивилась Льянна.
— С девушками голяк образовался. Кукол смазливых для вдува целая пачка, но рот всем им открывать можно только для минета. А смысл идти в кино, если после нельзя обсудить фильм?
— Так у нас студенток полно.
— Увы, — грустно сказал сосед. — Август — паршивое время для городского флирта. Умные девушки или ещё с каникул не приехали, или уже за карьерой уехали. А фильм вроде бы хороший, одному такое смотреть жалко. Мыслями и впечатлениями хочется обмениваться.
— Я устала, Дима. Вот если бы вчера предложил, я бы с радостью. А сейчас мне не до фильма.
— Мне тоже, если честно. И голова трещит, работы много было. Но этот ор под окном... Всё равно не отдохнуть. Если слушать шум, то пусть хотя бы кино будет.
— А из-за чего шум? — хмуро сказала Льянна.
— Наш дом какая-то строительная фирма хочет купить для реконструкции.
— Серьёзно?! — восторженно воскликнула Льянна. У неё от такой новости даже усталость и мигрень прошли.
— Рано радуетесь. Аборигены вцепились в свои конуры мёртвой хваткой и ни в какую уезжать не хотят.
— Почему? — удивилась Льянна. — Предлагают плохой квартал?
— Квартал-то нормальный, — с досадой сказал Дима. — По бытовым условиям даже лучше нынешнего: рядом с супермаркетом более выгодной торговой сети, две остановки вместо одной, школа и детсад рядом, парк с видеонаблюдением и патрулём, что означает «чистый и без гопоты», почта, муниципальная больница. Лично мне два последних учреждения ни к чему, но если они рядом, это бонус — в жизни всё бывает, вдруг да понадобится. Нет, квартал хороший. Это мозги у наших соседей плохие. Годятся только на удобрение, и то будет низшего сорта.
— Так, — решила Льянна. — Пойдём в кафе, там всё подробно расскажешь.
Она пошла к кассе, через которую был выход в небольшое кафе при магазине. Дима пошёл за ней, а у кассы дал Льянне тележку с продуктами, денежную купюру и сказал:
— Расплатитесь за моё, а я пока столик займу, там что-то аншлаг намечается, — Дима рванул в кафе.
Льянна отстояла очередь в два покупателя, оплатила покупки, переложила свои в тележку Димы и пошла к столику. В кафе и правда было много посетителей, гораздо больше обычного. Льянна прошла к столику, на ходу кивала в знак приветствия тем жильцам своего и соседнего дома, тоже стииленки-коммуналки, которых знала в лицо.
— Похоже, в соседнем доме та же проблема, — заметила Льянна, отдала Диме чек и сдачу.
— Так оба дома одна фирма покупает, — ответил он. — Будет делать дорогой жилищный комплекс. Фундамент, несущие стены и межэтажные перекрытия в стииленских коммуналках такие, что тысячу лет простоят, поэтому запросто можно реконструировать эти конуры в суперэлитные квартиры хоть на весь этаж размером каждая. А сараи в гаражи легко переделать можно, даже второй уровень надстроить, так что и своя парковка имеется, что в нынешних условиях столько же важно, как и квартира.
— И Каменский район как таковой удобный, — кивнула Льянна. — Тихий, озеленённый, но в то же время от центра, иначе говоря, от офисов недалеко. Пролетарско-союзянский, конечно, но если его немного подремонтировать, зелёные насаждения обновить, то будет вполне достойным. Семнадцатый дом тому доказательство.
Она помахала официанту, заказала чай со льдом и булочку из магазинной пекарни, сразу расплатилась, чтобы не отвлекали от разговора. Дима взял чашку холодного кофе и тоже расплатился сразу.
— А вместо общественных бань, которые в двух кварталах отсюда, — продолжил он рассказывать, — будут строить частную гимназию. Частный детсад уже есть.
— Ну да, — сказала Льянна, — в эпоху интернета бизнес можно вести откуда угодно, поэтому нет смысла лезть в дорогие, тесные и шумные мегаполисы, ведь хорошие деньги и в небольшом уютном городке прекрасно делаются. Поэтому естественна трансформация некоторых из них в поселения для верхушки среднего класса и высшего. Соответственно, вырастет цена и на эконом-новостройки, они будут нужны тем «белым воротничкам», которые только начинают карьеру. А значит пожилые владельцы таких квартир могут неплохо их продать и купить местечко в хорошем пансионе для престарелых на Золотых Песках или под Барселоной, где климат, да и продукты питания не в пример лучше маарских. Впрочем, эта часть будущего тебя пока не волнует.
— Можете не верить, сударыня Льянна, но волнует. Родители у меня, светлая им память, не дураками были, научили, что о хорошей старости надо заботиться в юности. Я потому и не продавал их квартиру, что надеялся получить новостройку в Прилесском районе через расселение. Конечно, я и сам могу добавить к деньгам, вырученным за продажу нынешней помойки, недостающую сумму, и купить хорошую квартиру, но лучше вложить эти деньги в бизнес. Родители тоже не спешили в квартиру подороже перебираться, предпочитали всё вкладывать в дело. Ну и на чёрный день запас иметь. И я считаю это разумным. Жениться я пока не планирую, поэтому детей от быдло-окружения спасать не надо, так что можно и поэкономить.
— Всё правильно, — одобрила Льянна. — Ты молодец. А соседи-то почему против расселения?
— Против только аборигены. Те, которые или от завода конуру получили, или от дедов с бабками её унаследовали. А понаехи, которые отдельные квартиры сами покупали, и дети понаехов полностью за. Но аборигенов в два раза больше. Даже если владеешь несколькими подквартирами в разных квартирах и при переселении получаешь не одну отдельную квартиру, а тоже несколько однушек, то для законодательства ты один жилец и один контракт с застройщиком. А парочка алкашей, живущие в одной подквартире со своими тремя великовозрастными детишками — это пять дольщиков и пять контрактов. И все они против расселения.
— Почему? — не понимала Льянна. — Отдельная квартира, пусть даже односпаленка эконом-класса, всё равно лучше коммуналки.
— Вы это Марфе из комнаты 5/9 объясните, — зло сказал Дима. — Той самой, у которой сын раскрутил неплохой бизнес в столице и зовёт мать к себе, обещает купить ей отдельную квартиру. А она отказывается уезжать, потому что на рилленском кладбище похоронены её отец, муж и сын, и Марфа завывает не хуже, чем шавка на морозе: «Ну как я от них уеду, как одних лежать оставлю?». Только не говорите ей, что она живая и жить должна для своего удовольствия, а не для могил, и что поминать родных можно по фотографиям, не вставая с любимого дивана. Я попробовал, так эта некрофилка в драку полезла.
— Может, ты сказал это бестактно?
— Сударыня Льянна, я ведь не ребёнок, знаю, что сумасшедших нельзя раздражать. Я был деликатен как образцовый психотерапевт. Но таким, похоже, и медикаментозное лечение не поможет.
— Я так понимаю, что от переезда не только Марфа отказывается. Чем аргументируют другие?
Дима фыркнул и сказал ядовито:
— Крайвин из 4/6 — «Здесь родился, здесь и умру, не годится на старости лет в чужих стенах жить». И не спрашивайте, как собственная квартира может быть чужими стенами, ответ будет только из матерщины в ваш адрес. Лолна из 2/8 — «Новые дома однотипные и безликие, в них души нет, жить там, только сердце надрывать». Чего такого душевного в вечной нехватке горячей воды в душевой и в очереди к сортиру, она объяснять не пожелала. Игнаций из 5/3 — «Здесь все свои, я всех с рождения знаю, а там кругом одни чужие и незнакомые, словом не с кем перемолвиться будет». Ответить, почему нельзя перезваниваться с нынешними друзьями и кто не даёт познакомиться с новыми соседями, завести с ними дружбу, он не удосужился. Зато все орали матом на понаеха-буржуя, который захватил жильё честных людей, отдавших великой стране всю свою жизнь. Заодно обвинили и в том, что три четверти завода закрыто, и что кругом одни торгаши и кабатчики, а рабочему человеку податься некуда.
Льянна на это лишь фыркнула:
— Последний аргумент особенно весом на фоне того, что и слесаря, и сантехника, и даже трубочиста надо искать в газете с рекламой бытового сервиса, потому что рабочие человеки из твоего дома считают работу занятием, оскорбляющим их достоинство. А если кто-то и возьмётся работать, то так наработает, что лучше бы ничего не делал.
Дима зло хохотнул:
— Отец рассказывал, что дед был рабочим на заводе, бригадиром. И постоянно ругался, что завод на три четверти укомплектован безмозглыми ленивыми рукожопами, которых гнать надо поганой метлой. А как Союзяшка издох, то дед с завода уволился сразу же, стал слесарить по частным заказам. Он и раньше их брал потихоньку, а при свободной экономике развернулся в полную силу. Бабушка тоже завод бросила, стала кроликов разводить, она их всегда понемножку держала. И в итоге через пять лет у деда свой мини-цех с тремя рабочими и заказами на полгода вперёд, у бабушки — ферма в пригороде с двумя помощницами. Отцу на свадьбу трёхспаленную квартиру подарили, — Дима кивнул в сторону дома, где жили и он, и Льянна. — У отца с матерью был свой стоматологический кабинет. А у меня три цеха металлосервиса. Оградки, садовые скамейки, оконные решётки, металлочерепица, стальные и бронированные двери... И знаете, сударыня Льянна, я согласен с дедом, пусть и никогда в сознательной жизни его не видел — три четверти рабочих в Риллене нельзя к работе и близко подпускать. Найти хорошего сотрудника — сверхзадача не хуже, чем спасение мира у рыцаря из баллад.
— К сожалению, — проговорила Льянна, — именно эти три четверти проблемоделателей являются нашими соседями. А потому все надежды на переселение в Прилесский район накрываются предметом, о котором за столом не упоминают. Кстати, коммунальских тоже в Прилесье переселять планировали?
— Нет, конечно. Прилесье для тех, у кого отдельные квартиры. А коммунальские поедут в Загорские новостройки.
— Район паршивенький, — сказала Льянна, — но по сравнению с нынешними условиями очень даже неплохо. Я даже подумывала взять там квартиру под ипотеку. Если продать эту, то доплачивать надо будет мало, а значит вытянуть это можно и с библиотекарской зарплатой.
— Похоже, всё ж придётся покупать новое жильё самим, — согласился Дима. — Сил уже нет на этот люмпениат.
— Мне люмпениат не мешает, у меня квартира из бывшего жилуправления переделана, с отдельным входом, так что я с соседями не общаюсь. С мамой твоей приятельствовала, так она тоже держалась подальше от соседей. Да ещё двумя семьями-вселенцами немного поболтаю иногда. А если бы с соседями пришлось контактировать чаще, давно бы уехала. — Льянна вздохнула: — Но теперь точно уеду. И надо успеть продать квартиру до того, как станет известно об отказе от расселения, потому что цена квартир сильно упадёт. Вечный вольер с люмпениатом никому не нужен.
— Чёрт, — зло ответил Дима, — мне сейчас доплаты делать ну никак нельзя! А фирма, которая дом купить хочет, строила и то кондо в Прилесье, квартиры которого будет давать взамен этих. Иначе говоря, жильё ощутимо лучше нынешнего достанется по себестоимости, а не по рыночной цене. Понимаете выгоду?
— А то... — хмыкнула Льянна. — Особенно на фоне того, что вскоре Каменский район станет или элитным, или клоакой.
— И в том, и в другом случае нам придётся уезжать. Но хотелось бы уехать выгодно, а не убыточно.
— Стоп! — воскликнула Льянна. — А почему сделки заключаются с коммунальскими? Подквартиры коренных жильцов, из-за которых все проблемы, относятся к госсобственности! Первые реконструкторы, которые из коммуналок отдельное жильё делали, сначала оформляли пролетариям приватизацию жилплощади, и только после этого выкупали у них комнаты.
— Так наш дом попал под принудительную приватизацию. Был в Риллене, а может и в других городах период, когда предприятия и муниципалитеты избавлялись от старого жилищного фонда, чтобы жильцы не потребовали у них ремонта или расселения в квартиры получше. А поскольку за частное домостроение отвечает только его владелец, то множество квартир приватизировали не только бесплатно, но и без заявления жильцов, просто прислали им извещение.
— Бесплатно приватизировали все квартиры, которые были в эксплуатации более трёх лет, — ответила Льянна. — Но делалось это по заявлению жильцов. Обычно кто-то один из подъезда, которому было по дороге, относил всю пачку заявлений в муниципалитет или в заводоуправление, а через неделю забирал постановления. За год в Мааре почти не осталось государственного жилья. Разве что особо упоротые клоповники, типа коммуналок нашего дома, не приватизировались.
— Вот их-то как раз и приватизировали принудительно. Как только завод из госсобственности стал независимым ЗАО, так все эти сараи сразу же с баланса сбросил. К нашему с вами сожалению сбросил. Будь это государственная или заводская собственность, расселение прошло бы без проблем, потому что достаточно прочитать постановление завода или муниципалитета, чтобы люмпены быстро собрали пожитки и побежали в новые квартиры.
— Парадокс, — кивнула Льянна. — Заключить собственную сделку они не хотят, а приказам подчиняются с охотой. И даже не задумываются, что приказ аналогичен сделке.
— Это не парадокс, — возразил Дима, — это менталитет. Мы с вами хотя и разные поколения, но у нас один мир и одна эпоха. Когда командо-административно-планово-бессобственнический монстр исчез, вам сколько лет было? Семь или восемь?
— Девять, — быстро подсчитала в уме Льянна.
— Да хоть десять. Вы всё равно росли для жизни в мире самостоятельных сделок и собственной ответственности. А они жили в условиях, где от них ничего, никогда и нигде не зависело, надо было просто выполнять приказы. И один из главных приказов был ненавидеть всё, связанное с предпринимательством.
— Дима, большинство из них старше меня лет на пятнадцать максимум. Когда начался свободный рынок, им было по двадцать пять лет, как тебе сейчас, а то и вообще восемнадцать.
— Надо же... — удивился Дима. — Мои родители, будь они живы, оказались бы даже старше их. Пусть и на немного, но старше. Мама с папой после интернатуры поженились. Хотели сначала по жизни нормально укрепиться, а после и семью создавать. Но впечатление такое, что между коммунальскими и родителями разница лет в двадцать.
— И что все эти годы коммунальские не прожили, а перенеслись сюда прямиком из середины эпохи Союза. Впрочем, важно не это. Если взять ипотеку, я года два, если не три, буду вынуждена жить в режиме жестокой экономии. Вот это важно. И неприятно.
Дима кивнул.
— Можете не верить, но я тоже. У меня сейчас такая ситуация, что надо года три, если не четыре, хорошо вкладываться в бизнес и прибыль тоже в нём оставлять. Не всю, конечно, но зарплату я вынужден себе сильно урезать, получать буду не больше моих рабочих. Для обычной жизни это неплохо, даже очень неплохо, однако если в таких условиях взять ипотеку, то перебиваться с хлеба на квас мне придётся не хуже вашего.
— Бизнес — штука сложная, — кивнула Льянна. — У меня на него ума не хватает категорически. — Она посмотрела на Диму и медленно проговорила: — Послушай, бизнесмен, а ты в своих финансовых кругах не узнавал, почему в Каменский район, о котором двадцать пять лет никто и знать не хотел, вдруг стали делать инвестиции?
— Это и для меня загадка, сударыня Льянна. Разве что идёт слух, будто бы драконы выкупают ту треть завода, которая граничит с Каменским районом.
— Это то, что называется «сектор Западно-Заводских ворот»?
— Он самый, — кивнул Дима. — Но это скорее пролетариев касается, потому что они могут получить там работу, но какой в этом интерес у жилищного бизнеса и учредителей частных школ, я не знаю.
— Зачем драконам завод? — не поверила Льянна. — Они же никогда не держали производства. У них мозгов на это нет.
— Их производство уничтожил Эдисон, когда изобрёл способ использовать электричество и тем самым спровоцировал изобретение телеграфа и телефона. А те драконьи производственные остатки, какие смогли уцелеть, добило появление пенициллина. Ведь драконы зарабатывали исключительно созданием талисманов исцеления и Дуальных Зеркал, которые помогали человеку в одном городе, имеющему Зеркало-1, поговорить с человеком в другом городе, имеющим Зеркало-2. Но телеграф, с которого можно было передавать сообщения на все остальные телеграфы мира, превратил Дуальные Зеркала в нелепицу. А телефон окончательно сделал их ненужными даже для тех, кто вёл секретные переговоры. К тому же и цена у телефонизации была в одну тысячную от Зеркал. Телефоны у себя в домишках ставили не только богачи, как было с Дуальными Зеркалами, но грузчики с уборщицами. А антибиотики, даже самые первые, многократно превосходили по эффективности талисманы исцеления и стоили при этом несоизмеримо дешевле.
— Дима, бизнесмену, да ещё и цеховику, стыдно не отличать индивидуальные мастерские от производства. Почти у всех драконов, даже у Пятёрки Высочайших, были домашние мастерские и заказы, но ни у кого и никогда не было производства, потому что и для Дуальных Зеркал, и для талисманов исцеления не существует поточных и конвейерных методов изготовления. По словам самих же драконов магия не может быть конвейером. Почему именно не может, неизвестно. Объяснить это нам, презренным потомкам обезьяны, лишённым магии, ни один дракон не удосужился. Но мы-то ладно, мы другое племя, другие страны. Гораздо хуже, что драконы не удосужились объяснить это себе самим, поискать какое-то решение проблемы. Все драконьи изделия — результат индивидуального ручного труда. Развитие их социума застопорилось на переходе от родовой общины к рабовладельческому строю, в лучшем случае к раннему феодализму. Пока и Земля была на том же уровне, драконы могли за счёт магии и большей, нежели у человеков, физической силы урывать себе неплохой кусок власти, землевладений и золота. Но едва началась индустриальная эпоха, драконы сразу же оказались за бортом жизни. Они закрылись в своём Надмирье и на Земле появляются крайне редко.
— Это точно, — кивнул Дима.
— Тогда зачем им рилленский завод?
— Чтобы зарабатывать хорошую прибыль, совсем не обязательно что-то производить самому. Достаточно быть инвестором. Вкладываете одну денежку, получаете две.
— Димочка, а ты стал бы вкладывать денежку в рилленский завод?
— Да я ни в какой маарский завод ничего вкладывать не буду! Здесь полноценного производства и отношения к труду не было никогда. Намечалось что-то приличное при трёх последних императорах, но союз-социалисты своей революцией всё похерили в ноль. Если и вкладываться, то в предприятия США, Германии и тех стран Юго-Восточной Азии, которых за быстрый производственный рост и прорыв на мировые рынки стали называть Молодыми Тиграми.
— Вот именно, — кивнула Льянна. — А у драконов по всем земным странам до сих пор безвизовый въезд и неограниченное пребывание.
— Даже если на инвестиции в настоящую промышленность денег нет, — кивнул Дима, — и на прожиток хватит только для Риллена, то любой нормальный инвестор вложится в то, что развивается, а не издыхает. Да хоть в эту торговую сеть! — махнул рукой Дима, обозначая, что речь идёт именно о той сети, в кафе которой они сидели. — Или даже в пирожковый киоск бабы Мани из восемнадцатой квартиры. Она возле остановки торгует, и если ей подкинуть денег на киоск на противоположной остановке, то вложение окупится уже месяца через три, и пойдёт чистая прибыль. Не ахти какая большая, но за годик на машину бюджетной модели или квартиру-однушку в Загорске заработать можно.
— В том-то и дело, — согласилась Льянна. Подозвала официантку, заказала какао. — Слишком сильно кондиционер врубили, — сказала она Диме. — Я замёрзла.
— Да, холодновато, — кивнул Дима и заказал глинтвейн.
Получив напиток, Льянна отхлебнула немного и сказала:
— А что если в той части завода, которую покупают драконы, находится месторождение магии? До сих пор считалось, что никакой магии на Земле нет, а все магические предметы работали до тех пор, пока в них не кончался магический заряд, сделанный драконами в Надмирье. Но ведь может быть обнаружен новый, до этого дня неизвестный вид магии, увидеть который с прежним уровнем науки было невозможно. Не видели же радиационного излучения до появления первого дозиметра и даже многие столетия вообще не подозревали, что оно существует.
— Это единственная разумная причина купить хоть что-то на рилленском заводе, — согласился Дима. — Другое дело, будет ли эта новая магия востребованным товаром. Старая безнадёжно проиграла нефти и электричеству, не говоря уже об атоме.
— А это неважно. Даже если драконы профукают деньги, то Каменский район всё равно поимеет период инвестиций, который позволит не только воротилам бизнеса, но и маленьким человечешкам вроде меня получить парочку вкусных бонусов.
— Получишь со здешним контингентом бонусы, как же, — мрачно процедил Дима. — Наоборот, одни убытки.
Льянна немного подумала и сказала:
— Послушай, бизнесмен, а у тебя нет выхода на владельца стройфирмы, который хочет наши дома купить? Появилась у меня идейка как совершенно законно и бескриминально побудить люмпениат выехать из их халуп.
Дима посмотрел на неё с интересом:
— Родители всегда говорили о вас и о ваших советах с уважением, сударыня Льянна. Я попробую выйти на владельцев и свести вас с ними. Не уверен, что получится, но упускать даже единственный шанс на расселение я не буду.

 

* * *

Слух о том, что драконы покупают часть рилленского завода, оказался устойчивым и докатился до университета.
Студенты-лоботрясы, которые в августе сдавали, точнее — пытались сдать всё, что не сдали в учебном году, на удивление активно посещали библиотеку, читали книги, конспектировали и наперебой говорили о работе у драконов. Какая такая может быть работа у тех, кто себя нормальным заработком обеспечить не мог, Льянна не знала и знать не хотела, но весьма порадовалась приработку — студенты заказывали написать экзаменационные и курсовые проекты, и заказов было в три раза больше, чем обычно.
Льянна почти не спала, от беспрерывного печатания болели пальцы, но упускать возможность за три недели обеспечить себя суммой, равной годовому заработку, не хотела.
Льянна опустила крышку ноутбука, потёрла глаза. «Надо немного передохнуть. И выпить мате. Оно подзаряжает гораздо лучше кофе».
— Перерыв пятнадцать минут, — сказала она студентам. — Все на выход. Книги можете оставить на столах.
Льянна заперла дверь, повесила на неё табличку о перерыве и пошла за мате.
Университетский буфет был паршивым, даже коммерческая основа не сделала его лучше, чем союзянский общепит, о котором до сих пор рассказывали анекдоты, больше похожие на ужастики. Но при всём при этом в буфете делали отличный мате и овсяные печенья — похоже, повариха сама их любила, а потому это стало единственным, что она нормально готовила.
Льянна взяла горшочек с мате — не традиционный калебас, но форма всё равно создаёт именно тот режим заваривания, который нужен — и вышла на балкон. Он был на северной стороне здания, и солнце не жарило тут так сильно, как в библиотеке. Льянна прислонилась к стене, закрыла глаза и стала неторопливо потягивать через трубочку мате.
Но как следует отдохнуть не получилось — на балкон прибежала стайка студенток. Льянна поморщилась. Задолженники были скудны умом все без исключения, но если парни хотя бы молчали или шёпотом травили похабные анекдоты, то девицы повизгивали не хуже мартышек, громко хихикали и галдели так, словно старались докричаться до полуглухих. А если добавить, что сводился галдёж к «Она (вставить имя студентки или кинозвезды) такая дура, так мерзко одевается», «Он (вставить имя студента или кинозвезды) такой секси, такой крутой» и «Мне парень/родители подарил/и», то раздражал галдёж не только децибелами.
Льянна хотела уйти с балкона — лучше без свежего воздуха, чем с глупым гвалтом — но девчонки затрещали о том, что в университете будет учиться дракон.
«Твою мать, — хмуро подумала на это Льянна, — хреново. Драконы редко учатся на Земле. Точнее, редко учатся на очном отделении. Во всяком случае, в Мааре очно обучающихся драконов ещё не было. Дистанционное образование с сохранением тайны обучения — это у тех драконов, которые ведут бизнес с Землёй, бывает, иначе они ничего не понимали бы в человеческом мире, который за полтора столетия очень сильно изменился. Но появление дракона на очном отделении станет общемаарской сенсаций. Ведь это не Оксбридж или Лига Плюща, где всем на драконов плевать, а второсортный провинциальный университет страны третьего мира, где навязывают моду на дракономудрость и драконозаветы. Неужели ректор решил использовать дракона для рекламы ВУЗа? Но это принесёт в три раза больше проблем, чем пользы. Даже я это понимаю. И началом проблем станет психоз у половины, если не больше, студенток».
В своей основной ипостаси взрослые драконы выглядели как человеки двадцати пяти-тридцати лет и были все как на подбор очень красивы. К тому же Draco Sapiens и Homo Sapiens были биологически совместимы, могли рожать способных размножаться полукровок, поэтому и о тех, и о других во всех языках мира говорили «люди». А драконы иногда женились на человечицах.
Такой брак для немалого числа девушек виделся весьма желанным, поскольку те драконы, которые посещали Землю, зачастую были богаты — многие успешно инвестировали в промышленность и науку золото, накопленное за те времена, когда магия была ещё востребованным товаром.
«Впрочем, при помощи магии до сих пор делают эксклюзивные предметы роскоши и успешно продают, — отметила Льянна. — Богатым на этом не станешь, но желанным клиентом инвестиционной фирмы, которая собирает даже небольшую денежку клиентов, чтобы после за проценты от прибыли вложить все полученные деньги в выгодное предприятие, очень даже будешь. А учитывая срок жизни драконов, который исчисляется столетиями, то даже самый посредственный ремесленник вполне мог накопить за двадцатый век миллиончик-другой в свободно конвертируемых валютах. И это не считая того, что драконы награбили в войнах, особенно двух мировых. А потому все тупые студентки не только начнут на дракона брачную охоту, но и устроят войну с теми девушками, которых посчитают соперницами. И плевать охотницам будет на то, что дракон многим девочкам и даром не нужен. Для охотниц они враги, подлежащие тотальному уничтожению, просто в силу половой принадлежности».
И тут, словно в подтверждение мыслей Льянны, одна из задолженниц восторженно заверещала:
— У него нет его пары! Это сто процентов!
Остальные заохали и заахали с не меньшим восторгом, как будто дракон уже пригласил их всех на церемонию выбора супруги в качестве соискательниц. А мгновением спустя метнули друг на друга такие злобные взгляды, что ещё немного и начнут убивать соперниц.
«Ректор — идиот, — решила Льянна. — От жадности последние мозги отшибло. Теперь Рилленский университет прославится на весь мир как самое криминальноопасное учебное заведение, потому что юные вагинодумалки будут глотки рвать не только друг другу, но и всем особам женского пола в возрасте от шестнадцати до двадцати одного года, которые только появятся как в университетском здании, так и в радиусе километра от него. А поскольку стараниями всё того же чрезмерно алчного ректора количество тупиц среди студентов превысило критическую норму, и половина из них женского пола, то скоро начнётся локальный Армагеддон».
Льянна порадовалась, что её возраст исключает такой поворот событий, когда какая-нибудь из этих дур вообразит, что тихая, слабая здоровьем, любящая уединение ботанка стала её соперницей, и начнёт полномасштабную травлю, а то и наймёт отморозков для избиения.
«А вот о младшекурсницах, которые пришли сюда именно учиться, этого не скажешь. Особенно сильно рискуют те, которые планируют лабораторную карьеру. Если юристки, журналистки и экономистки напористые и жёсткие, сами порвут этих мокрощёлок вместе с их драконом, то естественно-научные, исторические, лингвистические и тому подобные девочки окажутся в роли жертв».
Льянна поразмыслила о том, надо ли поговорить о грядущих проблемах с ректором, и решила не тратить зря время. «Этот старый хрыч сволочь, но не дурак. Он прекрасно знал, что будет, если холостой дракон появится в университете, но ему плевать. А поскольку гробить собственную кормушку будет только идиот, то ректор в скором времени собирается менять работу. Потому и хочет напоследок содрать с университета как можно больше — после задолженников начнутся вступительные экзамены у вечерников и дистанционщиков, а по новому уставу после первой успешной мини-сессии в середине первого семестра можно подать заявление о переводе на очное отделение. Так что вечерников с дистанционщиками будет не просто толпа, а толпища. И, судя по всему, ректор соберёт обильный урожай взяток на миниках, после чего сразу свалит, не доработает даже до зимней сессии. А это означает, что надо немедленно искать новую работу. Во-первых, будет слишком дискомфортно, да и опасно в зоне тотальных бабских войн — запросто можно попасть под раздачу вместе с какой-то ботанкой просто потому, что не повезло оказаться рядом с ней в момент нападения. Вагинодумалки явно не погнушаются использовать боевые талисманы. Контрабандой этой дряни поставляется немало, а применить их незаметно намного проще, чем огнестрельное оружие, особенно те талисманы, которые только калечат, но не убивают. Во-вторых, новый ректор наверняка не упустит случая посадить на такое нехлопотное место, как университетская библиотека, свою родственницу или дочь приятелей, которой для свала за границу на родительские деньги, по проспонсированной ими научной визе, нужен стаж в университете и безразлична зарплата».
Льянна помянула ректора тихим, но очень выразительным словом, о значении которого можно прочесть только в спецприложении к толковому словарю.
Она допила мате и пошла к окну мойки, куда нужно было сдавать грязную посуду.
— А вот давайте у Вановской спросим! — заорала, перекрывая гвалт собеседниц, одна из задолженниц. — Она всегда всё знает.
На балконе стало тихо. А через несколько мгновений девицы зашушукались, выбирая ту, которая будет спрашивать. Льянну такая внезапная робость удивила — чем-чем, а стеснительностью и скромностью эти юные дамы явно не страдали.
«Курсовые и лабораторные! — сообразила Льянна. — Я при всём желании не могу взять все заказы, а потому даже эти хамки будут вежливы — заказывать работы где-то ещё слишком рискованно, можно запросто зря потратить деньги, потому что люди со стороны не знают всех нормативов и правил факультета, а этим курицам никогда не хватит ума им всё правильно объяснить. Раз уж не хватает мозгов скачать из интернета штук пять работ по нужной теме, слепить из них свою и переформулировать половину предложений так, чтобы получившийся опус прошёл проверку на сайте антиплагиата, то на внятные инструкции изготовителю такие студиозы тем более не способны».
Дожидаться, пока задолженницы выберут делегатку, Льянна не стала, вернулась в библиотеку, под дверью которой уже изнывала немалая толпа задолженников обоего пола.
— Сударыня Вановская, — подскочили к ней сразу два должника, — а вы по сопромату курсовые делаете? И лабораторную по корейскому языку?
— Ещё раз для всех, — жёстко сказала Льянна: — не обращаться с техническими, химическими, лингвистическими запросами и с той частью экономических наук, где используется математика больше курса пятого класса общеобразовательной школы. Биология и медицина, превышающие сестринский курс, тоже не принимаются. Все остальные в очередь. Вас много, а я одна.
Льянна впустила студентов в читальный зал, села за стол и занялась курсовой. К ней подошла студентка, высокая рыжеволосая красотка, деликатно проговорила:
— Сударыня Вановская, пожалуйста, ответьте на один вопрос.
Льянна глянула на столпившихся в дверях задолженниц и сказала:
— Спрашивайте.
— Это правда, что истинной парой дракона может быть и человечица?
— Смотря для чего эта пара предназначена, — ответила Льянна. — У драконов связь истинности — понятие многофункциональное.
— Но связь истинности — на всю жизнь! Драконы никогда не бросают жён!
— И этих жён у них несколько, каждая под свою задачу, но все лишены каких бы то ни было прав. Вас какая именно из функций гаремной единицы интересует?
— Мы говорим об истинной паре! — возмутилась одна их тех задолженниц, которые стояли у двери, высветленная до белизны блондинка. — Там не может быть гарема! Истинная связь у мужчины бывает только с одной женщиной и на всю жизнь! И у одной женщины только с одним мужчиной.
— Мужчина связывается только одной с женщиной под одну задачу, всё верно. Но задач у мужчины может быть столько, сколько захочет он. А у женщины — только та, для которой её выбрал мужчина при помощи Сферы Истинности, и выходить за пределы своего функционала жена-истинница не имеет права.
— Многожёнство в истинном браке запрещено! — упорствовала светловолосая задолженница.
— Только в Европе, — уточнила Льянна. — А на Востоке Арабском и Южном многокомплектность истинных жён процветала, как и в цивилизациях Африки, племенах Австралии и в Доколумбовой Америке. На Арабском Востоке многожёнства было больше, на Южном меньше, но было. Его запретили одновременно с легализацией отказа от истинности. Хотя и не везде — в некоторых арабских странах по-прежнему можно и несколько жён иметь, и от истинности отказываться запрещено, и права голоса у женщин нет, как и права на собственность. Так что не обязательно ловить дракона. Все прелести жизни пятнадцатого инкубатора и седьмого полотёра в десятом ряду можно легко найти и на Земле.
— Откуда вы это знаете?! — не верила рыжая задолженница.
— Информации о драконьих браках полно и в университетской библиотеке, и в Центральной городской, — ровным преподавательским тоном ответила Льянна. — А не верите книгам, поверьте логике — за всю историю отношений человеков с драконами когда-нибудь где-нибудь упоминалось хотя бы об одной драконессе? Когда-нибудь где-нибудь хотя бы одна драконесса появлялась самостоятельно, а не как сопровождение мужа? Где-нибудь когда-нибудь хотя бы одна драконесса заключила собственную сделку, организовала собственную вечеринку или благотворительную акцию? Когда-нибудь где-нибудь хотя бы одна драконесса сказала хоть одно собственное слово по собственному желанию, без приказа мужа?
Задолженницы насупились, новости им не понравились. Но смотрели упрямо, и Льянна засекла время, ожидая как скоро глупость возобладает, и прозвучит фраза о любимой главой жене, подкреплённая ссылкой на телесериалы о Хюррем.
Ума задолженниц хватило на шесть секунд.
— Ну ведь можно стать самой любимой женой в гареме, — сказала светловолосая задолженница. — А после и единственной.
— Пусть формально и не единственной, — добавила та, что была рядом с ней, яркая брюнетка, — но даже если законы и обычаи заставляют иметь несколько жён, то умная женщина всегда сделает так, что муж не будет замечать остальных, как было у Роксоланы-Хюррем и Сулеймана.
— А женщине и не нужно что-то говорить самой и заключать собственные сделки, — подытожила рыжеволосая задолженница. — Настоящий мужчина всё говорит и делает сам. А дело жены — направлять и вдохновлять его. Муж голова, жена шея, куда захотела, туда и повернула.
Льянна хмыкнула.
— Ну-ну. Утешайте себя этим, когда, в кровь избитые, будете чистить кастрюли на драконьей кухне. О контрацепции тоже можете забыть, у драконов жёны рожают непрерывным циклом — одного выносила, ей тут же другого заделывают.
— Почему драконы тогда весь мир не заполонили? — не поверила задолженница-брюнетка. — У каждого один-два наследника, очень редко три.
— Потому что родовая смертность у драконьих жён выше, чем у средневековых крестьянок. Детей мало, зато кладбище из жён у каждого дракона размером с мегаполис.
— А почему тогда у дракона только одна ильви? — возмущённо воскликнула блондинка. — На всю жизнь одна!
— Вон там, — показала на книжную полку Льянна, — литература свободного доступа. Возьмите десятый том Большой Всемирной Энциклопедии на маарском языке, в котором слова на букву «и», найдите там слово «ильви» и почитайте, к какой расе принадлежит эта женщина, как появляется при драконе и какую функцию выполняет.
— Ильви что, только драконессы? — разочарованно сказала рыжая.
— Все вопросы к энциклопедии, — отрезала Льянна. — И к книге «История взаимоотношений человеков и драконов» Роджера Грина.
Она опять занялась курсовой. Но сосредоточиться не получалось.
«Я не обладаю ни талантами, ни умом, — размышляла Льянна. — Иностранные языки не даются, физика-математика-химия тоже, а значит никакие хорошие работы мне не светят. Здоровье так себе, быстрая утомляемость и мигрень, потому на рынке носками торговать или шаурму в уличном киоске делать я не гожусь. Библиотека была идеальным местом — и нагрузки мало, и особых знаний не требуется, и денег на прожиток хватало. Диплом медсестры, с которым я в девятнадцать лет приехала в Риллен, давно недействителен, я бросила работу в больнице сразу же, как закончила университет. Ладно ещё, на первом курсе хватило мозгов взять ипотеку, хотя бы с жильём теперь. Если что — сдам свою отдельную однушку и сниму комнату в коммуналке, на разницу в арендных платах можно хоть и плохонько, а прожить».
Хотя лучше было бы найти работу.
Но увы — культурологи были никому и нигде не нужны.
«Зато это единственный факультет, куда я могла поступить на бесплатное обучение. Да ещё и стипендии добиться. Пусть и была она грошовая, а всё легче стало платить ипотеку, чем с одной только зарплаты ночной медсестры муниципальной больницы. — Льянна глянула на недописанную курсовую и сказала себе жёстко: — Перестань жевать сопли! Выжила тогда, выживешь и теперь. Чем зря тратить время на саможалость, лучше поищи в интернете, чем по трудовым нормативам этого года могут заниматься культурологи в госучреждениях и на какие работы их берут частники. А заодно поищи работу няни у южных понаприехов, которым надо детей готовить к учёбе в маарской школе. Среди этих абреков и бабаев не только дворники и уборщицы, но и штукатурши, и электрики, а они зарабатывают весьма неплохо. Если повезёт, то можно устроиться гувернанткой к южанам образованным, с университетским дипломом, у которых дети учились в маароязычной школе. Пусть я и не могу обучать их английскому, немецкому или корейскому, но годы написания дипломов и курсовых о развивающих занятиях для детей всех возрастов не прошли даром. Мне есть, что предложить нанимателю».
Льянна опять глянула на курсовую и стала её доделывать — надо побыстрее отдать заказ и заняться поисками работы.
Мысль о том, что точно так же ищут работу другие культурологи и множество школьных учительниц-пенсионерок, у которых опыта работы с детьми несоизмеримо больше, Льянна старательно отгоняла прочь.

 

* * *

На ужин Льянна купила пачку пельменей и кетчуп. «Как хорошо, что у меня нет детей, — порадовалась она. — Можно не заботиться о правильном питании, а лопать в своё удовольствие то, что любишь, и плевать, вредное оно или полезное, главное — мне нравится».
Квартира Льянны была в торцовой пристройке к дому. С другого торца, в глубине двора, имелась такая же пристройка, в которой когда-то жил дворник. Обе пристройки были изящными, элегантными, без того избытка помпезности, который был присущ стииленской архитектуре — полуампиру-полуэклектике. На вкус Льянны, сама идея смешать эти стили была превосходной, и там, где дизайн не изгажен стремлением продемонстрировать как можно больше величия или, как сейчас говорили, «растопыриванием понтов», здания получались сказочно красивыми. Льяннина пристройка была настоящим домиком феи, причём его очарование не исчезало даже в слякотную осень и грязно-серое начало весны. А зимой и летом это было воплощением романтизма и стильности.
«Даже жаль будет уезжать из сказки, — подумала Льянна, идя к пристройке. Глянула замусоренный двор, где соседи тянули пиво на разломанной скамейке, сплёвывали себе под ноги и матерились, и тут же изменила мнение: — В задницу все сказки! Пусть будет самый банальный и заурядный шаблон, но чистый, тихий и без быдла».
— По полиции соскучились? — рыкнула Льянна на соседей. — Вызвать, чтобы напомнили о запрете распивать алкогольные напитки на улице?
Соседи зыркнули на неё ненавидяще, вытащили из-под себя непрозрачные целлофановые пакеты и надели их на бутылки. Льянна насмешливо фыркнула:
— В индикатор алкоголя тоже через пакет дышать будете? И в пакет спрячетесь, когда полиция будет выяснять, кто совершил хулиганство, загадив весь двор?
— Пошли отсюда, мужики, — встал один из соседей. — Не тронь говно, пока не воняет.
Остальные участники посиделок согласно покивали и, громогласно объясняя друг другу, что Великого Вождя на гнилую интеллигенцию нет, потому мешают всякие враги народа рабочему человеку отдыхать, переместились от Льянниной пристройки на детскую площадку, точнее, на то, что когда-то было ею, а теперь превратилось в несколько обломков металлических труб, вкопанных в землю.
На большее рассчитывать было невозможно. Но и это немалый успех — теперь до Льянны не долетит табачная вонь и матерная брань, из которой состоял разговор отдыхающих.
Льянна собралась отпереть дверь пристройки, когда к ней подошёл другой сосед, высокий и крепкий седовласый старик.
— Постой, интеллигенция, разговор есть. И доброго тебе вечера.
— И вам доброго вечера, дед Михей, — улыбнулась Льянна.
Михей был коренным жителем дома, но большинством из аборигенов квалифицировался как изменник трудового народа. Михей хотя и не смог полностью приспособиться к рыночной экономике, считал новые времена слишком сложными для себя, но и не скатился на уровень тех неуделков, которыми были большинство коренных коммунальских. Руки у Михея были умелые, трудолюбием тоже не обделён, поэтому, как только на заводе закрыли цех, где он работал токарем, как Михей сразу же устроился в частную авторемонтную мастерскую, даже похвастался, что зарплата в два раза выше. С ипотекой связываться побоялся, но охотно воспользовался тем, что приватизированную комнату можно переделывать на свой вкус — смастерил перегородки, оборудовал в комнате отдельный туалет, умывальню и душевую кабину, поставил свой водогрей, стиральную машину, сделал кухонный уголок. Комната, конечно, стала тесноватой, но сын, по настоянию Михея, после девятого класса поступил в училище и переселился в общежитие. А Михей с женой Василисой, которая после того, как её сократили на заводе, подрядилась шить на дому мягкие игрушки и тоже зарабатывала в два раза больше, чем раньше, стали копить деньги, чтобы подарить сыну на окончание училища комнату и оборудовать её так же, как и свою.
— А дальше, сынок, сам, — говорил Михей. — Ты молодой, тебе к новым временам приладиться легче.
Так и оказалось — сын быстро нашёл работу, через полгода, как хороший работник, вытребовал прибавку к заплате и взял ипотеку, а его комнату Михей и Ангелина сдавали то студентам, то на почасовую аренду ищущим место для свиданий парочкам.
Льянне нравились и Михей с Василисой, и ещё несколько похожих на них соседей. «Они такие же как и я, — думала о них Льянна. — Лишённые и талантов, и предприимчивости серенькие неудачники, но и не дураки, которые просерают собственную жизнь».
— Что за разговор, дед Михей? — сказала она вслух.
Старик поманил её на бетонные остовы скамейки, с которой Льянна прогнала пьяниц.
— Жарко в доме. Лучше на свежем воздухе.
Свежесть у воздуха была весьма относительной, но спорить Льянна не стала, села напротив старика.
— Так в чём дело?
— Обменщики дают за мои комнаты жильё в Загорске. Говорят, конуры у меня коммунальные, бери, дед, две однухи или одну двуху у чёрта на рогах и не квакай. Но разве же это по-справедливости? У меня же в комнатах всё отдельное, живи сам себе король, ни общей кухни, ни общего сортира не ведая, душ горячий принимай хоть три раза в день. Мне Прилесье надо!
Льянна немного подумала и сказала:
— Вы реконструкцию легально делали? В смысле, регистрировали её в Архитектурном управлении?
— Нет, а зачем? — удивился Михей. — Комнаты же мои приватизированные, что хочу с ними, то и делаю.
— Затем, что реконструкция вашего уровня позволяет вывести комнату из коммуналки в отдельное жильё. Надо сейчас же написать запрос на реконструкцию помещения. То, что всё переделано давно, не пишите. Делайте запрос, как если бы у вас была обычная коммуналка. А как запрос удовлетворят, это за неделю максимум делается, тут же напишите заявление о проведении жилищной экспертизы и смене статуса квартиры. И доплатите за срочность, тогда инспекцию проведут тоже за неделю, и ещё дня за три оформят вам индивидуальное квартировладение. А это уже стопроцентное основание требовать жильё в Прилесье, оспорить которое фирма-застройщик никак не может по Жилищному кодексу. Им судебный иск о неправомерном и неравноценном обмене ни к чему. Но учитывайте и жилой метраж ваших комнат, две однушки или одну двушку вам за них не дадут, но полуторку с лоджией — запросто.
— Вот что значит образование! — порадовался Михей. — А полуторка с лоджией — это хорошо, полуторка самое то. Двушки нам со старухой много, вторую однушку сдавать хлопотно, годы уже не те, с квартирантами собачиться. А я из лоджии потихоньку-помалу сделаю террасу как в сериале про графиню Оленьку Томиновскую. Как тебе такое, интеллигенция?
— Сериала не видела, — сказала Льянна, — но терраса — идея хорошая. И гимнастику утром делать удобно, и чай пить по вечерам.
— Вот! — кивнул довольный Михей, приверженец здорового образа жизни и любитель фильмов о дворянах позапрошлого века. — Я так и сказал что Матильде, что Гжегошу с Роксаной — Льянна на раз придумает, как этим спекулянтам квартирным хвост прижать.
— Только с бумагами не затягивайте, — напомнила Льянна.
— Нет-нет, завтра же с самого утречка и пойдём, к открытию, — заверил Михей. — Такие дела надо порасторопнее решать. Времена сейчас такие, что чуть зазевался или помедлил — без всего останешься.
— Удачи, — улыбнулась Льянна и встала, собираясь идти к себе.
— Постой, интеллигенция. Не спеши. Подыши воздухом. Да и совет твой нужен. Ты же об университете всё знаешь.
А вот это было плохим сигналом, очень плохим. Старому токарю не было до Рилленского университета никакого дела — сам он науками не интересовался, а внуки учились в одном из университетов столицы. «Что-то очень дрянное случилось, если даже Михей в курсе событий». Льянна села обратно на обломок скамейки, сказала:
— Всё знает только ректор. А я так, по мелочи.
— А Гжегош вообще ничего не знает. Зато его младшему сыну надо диплом бакалавра. Одних только знаний и умений мало, клиенты хотят, чтобы у владельца колбасного цеха в кабинете на стенке висела бумажка с водяным знаком и голограммой. Гжегож говорит, нечего сыну мотаться по четыре раза в год в столицу, домотается, что жена бросит. Советует ему здесь отучиться, всё равно бумажка так, для проформы. Жизнь лучше любого профессора научила. А сын ни в какую, говорит, что университет наш по наклонной покатился прямо в отхожую яму.
— Правильно говорит, — кивнула Льянна. — Я тоже с университетом никакого дела иметь больше не хочу. Ищу новую работу. И если не найду ничего по этой специальности, то переучиваться на новую буду где угодно, но только не в Рилленском университете. Его диплом очень скоро станет свидетельством не образования, а непрошибаемой тупости, когда все экзамены сдают исключительно деньгами, но ни в коем случае не мозгами.
— А шансы-то на работу есть? — сочувственно спросил Михей. — Библиотеки сейчас только и делают, что закрываются.
— Я библиотекарь только по должности. А по образованию — бакалавр культурологии. Тоже не блеск, но возможностей побольше. Можно, конечно, переучиться, но это крайне нежелательно. Новое образование потребует денег, а они сейчас могут в любую минуту понадобиться на переезд. Да и жить во время учёбы на что-то надо. Поэтому сначала постараться устроиться по нынешнему диплому.
— Так в университетах для работников вечернее и заочное обучение бесплатное, — сказал Михей. — Или скидка хорошая. У меня сноха так второй диплом в столице получала.
— Это далеко не во всех университетах. Вашей снохе крупно повезло, что смогла в такой устроиться. А в Рилленском университете эти льготы убрали, ещё когда я на дневном училась. Поэтому и надо постараться найти работу по специальности.
— А что это значит — бакалавр культурологии? — сосредоточенно слушал Михей. — Что делать-то с этим можешь?
— Многое. Например, быть продавцом-консультантом в арт-салоне или в антикварном магазине. Ещё — контент-менеджером на выставке частных коллекций. Или...
— Постой-постой, — перебил Михей. — Ты и правда знаешь все тонкости работы с антиквариатом?
— Ну... Все не все, а основные знаю. Это моя прямая профессиональная обязанность — посмотреть на антикварную вещь и определить что это такое, из какой местности, в какое время сделана, насколько хорошо сохранилась и сколько за такую вещь можно выручить при продаже.
Михей довольно улыбнулся:
— Так Матильдиному младшему зятю, это который от внучки, тебя и надо! Он такой же как и мы, пролетарский, но подался в торгаши. Правда, безвредно подался, не мошенник какой. А на досуге антиквариатом балуется, книжки о старинных вещах и временах читает. Даже антикварную лавку открыл. Недалеко, возле площади Освобождения.
— Выгодное место для магазина, — оценила Льянна. — Много богатых офисов рядом.
— Вот! Зовут его Зоран Деличек, и мужик он оборотистый, хваткий, башковитый, всё на сто шагов вперёд просчитывает, магазины успешные держит. А вот с антикварным дело не идёт никак. Сам Зоран говорит, что это из-за того, что он по манерам недостаточно интеллигентный, не привык к салонному поведению, речь у него косноязычная, да и рожа как была слесарская, так и осталась, никакие деньги не помогли. А для такого магазина надо если и не профессорский облик, то хотя бы учительский. Сейчас много курсов риторики и этикета, имиджа всякого, но ходить на них Зорану некогда, бизнес требует внимания с утра и до ночи. Поэтому как ни хотелось ему собственноручно антиквариатом заниматься, а всё же решил продавца нанять — чтобы с университетским образованием, и возраст был бы убедительный, но не старый, а ещё чтобы умел поговорить с покупателем обо всём культурном и научном, но и не забалтывался как будто на лекции. Ну и с характером, чтобы всяким взятковымогателям из госинспекций мог дать укорот. Ты как раз подходишь.
Льянна проговорила задумчиво:
— А почему нет? Во всяком случае, посмотреть друг на друга, поговорить об условиях можно.
— Вот-вот, поговори с ним. Я Матильде скажу, чтобы дала ему твой телефон.
— Пусть даёт, — согласилась Льянна.
Мимо, пошатываясь, прошёл другой сосед. Глянул на Льянну и Михея, пробормотал ругательство о спекулянтах и заговорщиках, продающих родные стены, и пошёл дальше. Михей усмехнулся:
— Не стал орать и скандалить. Боится тебя. Только тебя одной эти охламоны и боятся.
— Так я одна на них в полицию и заявляю, — с досадой ответила Льянна.
— Дак ведь не работает полиция. Плевать они на нас хотели.
— Если в прокуратуру на нерадивых полицейских заявлять и в интернете о них видео выкладывать, то ещё как все работают, — отрезала Льянна.
— Нельзя в госучреждении снимать.
— А на улице можно, — усмехнулась Льянна. — И у входа в госучреждение можно. И нет ничего сложного в том, чтобы побудить плохого полицейского показать телефонной камере свою сущность.
— Это тебе не сложно, — возразил Михей. — Ты молодая да ловкая. Да и вообще... — Он пробормотал себе под нос о дурных временах, и сказал вслух: — Ты поговорила бы с Танькой из нашей квартиры. Она собралась к мужу на зону ехать, передачу ему везти. Детей с матерью оставляет, а она инвалид, ей с тремя спиногрызами тяжело будет.
— Это их проблемы, — Льянна встала, забрала пакет с продуктами. — До свидания, дед Михей.
— Это же ты на Кольку в суд подала, где он три года полицейского надзора и получил!
— Я подала на Кольку в суд, когда он пьяный ссал под моими окнами, а после полез с матерщиной и рукоприкладством ко мне. Меня хулиган обидел — я себя защитила. Ещё двое из тех, кого Колька обижал, к моему заявлению присоединились и себя защитили — молодцы. А если Танька настолько лишена и ума, и самоуважения, чтобы десять лет жить с мужиком, который не работает, пропивает её деньги, избивает её саму, а она ещё и рожает от такой твари детей, то виновата в этом исключительно сама Танька. И меня, как и вас, её проблемы нисколько не касаются.
Михей хотел что-то сказать, но Льянна перебила спокойно, уверенно и твёрдо:
— Я не закончила.
Михей замолчал, а Льянна продолжила:
— Если Колька, получив три года тюрьмы условно и будучи под надзором полиции, не пожелал сделать выводов, а опять с кем-то повёл себя как сволочь, превратив тем самым условный срок в реальный, то это исключительно его проблемы, которые никак ни меня, ни вас не касаются. Если мать Таньки, вместо того, чтобы вправить дочери мозги или хотя бы сказать «Сама за отребье замуж выходила, сама от него детей нарожала, вот и крутись с ними как хочешь тоже только сама», берёт на себя за них ответственность, то это исключительно её проблемы. У Таньки есть превосходная возможность за неделю оформить развод с мужем-уголовником, переписать только на одну себя его комнату и переделать её в индивидуальную квартиру, после чего продать и переехать в район почище, где и школа получше, и дети будут набираться образцов жизни от людей работающих, трезвых, чистоплотных, а не от быдла. Но Танька ничего этого не хочет. И её мать с ней солидарна. Все получают именно то, к чему стремятся сами.
Льянна пошла к своей квартире. А Михей сказал ей вслед:
— С истинной парой расстаться нелегко.
Льянна обернулась и спросила:
— У вас с вашей Василисой второй брак или первый? Вы истинники или отказники? А ваш сын следовал истинности или отказался от неё ещё до того, как с женой познакомился?
Михей смутился. А Льянна кивнула:
— Каждый только сам решает, какую жизнь себе сделать.
Она вошла в квартиру, заперла за собой дверь, отсекая от себя внешний мир. Льянна приняла душ, сварила пельмени, залила их кетчупом и уютно устроилась с ужином и ноутбуком в просторном глубоком кресле, стала выбирать, чем приятнее занять вечер — фильмом, книгой или поиграть в онлайн-викторину.
Льянна успела доесть пельмени и одновременно с этим дойти в викторине до середины второго уровня, когда зазвонил мобильник.
— Сударыня Льянна! — заполошно кричала Алтынай, одна из общежитских студенток. Льянна приятельствовала с ней и отдавала заказы на лабораторные, дипломные и курсовые работы по физике и математике.
— Алта, что случилось? Когда ты приехала в Риллен?
— Часа два назад. Это неважно. Сударыня Льянна, они книги из библиотеки сжечь хотят!
— Ты полицию вызвала? — Льянна вскочила с кресла и, не выпуская телефона из руки, стала переодеваться, на ходу отключила ноутбук.
— Так это замректора по АХЧ! Кто ещё, кроме неё и ректора, может в ваше отсутствие отключить в библиотеке сигнализацию? А с администратором два охранника в качестве исполнителей.
— И чем она это объясняет? — Льянна заперла дверь квартиры и побежала к стоянке такси.
— Говорит, что книги списаны по износу и подлежат утилизации. Списали — ладно, но почему не выложить их в холле универа или на остановке, чтобы люди могли взять их себе? Зачем сжигать?!
— Что за книги сжигать собрались? — хмуро спросила Льянна, сразу вспомнив инспектрису.
— Две трети художки, немного по социологии, психологии, философии, ещё какая-то гуманитарка, я в ней ничего не понимаю. Сударыня Льянна, я на книги легла и сказала, что если меня столкнут, то я на всех в суд подам за избиение и попытку изнасилования, и плевать кто какого пола, закон для всех один, а за групповые действия они в два раза больше получат.
— Правильно сказала. Ты где?
— Во дворе мы, возле прачечной и кухни. Сударыня Льянна, тут ещё немного студентов собралось, но нас не слушают! — Алтынай перевела дыхание, а мужской голос закричал в трубку: — А с книг нас только полицаи снимут. Мы на них на все сели, ни одну книжку из-под нас не вытащат.
— Сидите и молчите! — велела Льянна. — Руками не размахивать, не спорить, чтобы сгоряча не сказать то, что для суда будет считаться оскорблением личности, чести и достоинства, и никого случайно не задеть рукой, иначе в избиении и изнасиловании обвинят вас.
— Мы всё понимаем, сударыня Льянна. Вы приедете?
— Уже в пути, — Льянна оборвала связь, сунула телефон в сумку, села в ближайшее такси и сказала: — К общежитию центрального корпуса университета, срочно.