Actions

Work Header

Карас в серебре

Chapter Text

Ищет везде, Эпикид, по горам с увлеченьем охотник зайца иль серны следов. Инею, снегу он рад.
Если б, однако, сказали ему: «Видишь, раненый насмерть зверь здесь лежит», он такой легкой добычи б не взял.

…Так  и любовь моя: рада гоняться она за бегущим. Что же доступно — того вовсе не хочет она.

Каллимах

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1. Ричард Окделл

* * *

Чесночный запах из миски с похлёбкой был отвратителен. За неделю пути он пропитал всё, от обивки кареты до одежды, забил ноздри, осел горьким и жирным налётом на языке. В доме Ворона тоже частенько пахло чесноком — то из кухни, то из-под навеса во дворе, где в тёплые вечера ужинала прислуга, — но если прежде этот запах даже чем-то нравился  Ричарду, теперь его мутило от омерзения. И всё-таки надо заставить себя поесть. Понадобятся силы — если не для побега, то хотя бы для того, чтоб перепрыгнуть через корабельный борт и покончить со всем. Багряные земли не получат герцога Окделла — да, он заслужил месть, и Алва в своём праве, — но лучше умереть свободным, чем жить в рабстве. Говорят, утопающие почти сразу теряют сознание. Эр Август обещал, что яд подействует безболезненно и быстро. Только бы Рокэ не страдал… а может, он всё-таки выживет? Он же сильный. Но что тогда будет с Катари и со всеми остальными? Пятьдесят человек, пятьдесят… святой Алан, не могу больше!

Ричард отдёрнул ложку от судорожно сжавшихся губ, уронил её в миску и зажмурился. Похлёбка выплеснулась на штаны, и чесночный запах, словно издеваясь, стал острей — от этого сделалось совсем худо, и он громко задышал раскрытым ртом, надеясь подавить рвотные спазмы. Рядом послышался сдавленный смешок. Задыхаясь от тошноты и злости, Ричард раскрыл глаза и увидел довольную ухмылку стражника — мерзавец явно наслаждался унижением герцога Окделла, и этого нельзя было оставить так, просто нельзя! Забыв о страхе перед головорезами Алвы, Ричард поддался гневному порыву и вдруг швырнул миску прямо в глумливое лицо. Смех оборвался вскриком. Стражник вскочил, едва не стукнувшись головой о верх кареты, заорал что-то на своём проклятом языке и схватил Ричарда за шиворот. Его чёрная рубашка промокла насквозь, в воротнике застряли кусочки овощей, а нижняя губа сочилась кровью — её рассекло острым краем миски. Драться в такой тесноте было невозможно, да и связанные ноги Ричарда почти не давали опоры, но он всё же успел отвесить гнусному насмешнику пару тумаков. Дверца кареты стремительно распахнулась.

— Карьярра! Лопе!

Хуан схватил окровавленного стражника за плечи, вытащил его наружу, что-то сердито гаркнул, и у кареты началась перебранка — сквозь полуоткрытую дверцу Ричард видел, как стражник продолжает орать, потрясая сжатыми кулаками. Впрочем, всё кончилось быстро. После очередной реплики Хуана стражник опустил руки, что-то злобно прошипел в сторону Ричарда, развернулся и ушёл прочь, на ходу срывая с себя изгаженную рубашку. Хуан вернулся в карету, и подобрал миску.

— Ещё раз устроите что-то такое, герцог, будете сидеть голодным, — хмуро сказал он. — А сегодня точно без ужина обойдётесь — может, поумней станете.

Ричард вновь задохнулся от ярости, но сказать ничего не успел — Хуан уже хлопнул дверцей. Через некоторое время, когда запах разлившейся похлёбки стал уже совершенно невыносимым, появился новый стражник с ведром воды и охапкой веток — он прибрался и сел напротив Ричарда, поглядывая на него с явственной злобой. Снаружи послышались крики, щёлканье кнутов, и отряд снова двинулся в путь. Ричард молча смотрел в пол — тошнота почти отпустила его, хотя есть по-прежнему не хотелось, а выходка с миской теперь казалась младенческой глупостью. В голове вновь закружили мысли об Алве, Катари и собственной жизни, которой, судя по всему, вскоре предстоял бесславный конец… но страшно уже не было — только хотелось, чтобы конец этот пришёл как можно скорее.

К ночи жара спала, дышать сделалось легче. Верный своему слову Хуан принёс в карету лишь кружку воды, и Ричард жадно выпил её, испытав даже что-то вроде благодарности: в конце концов, он действительно сам уничтожил свой обед, а пить после чеснока хотелось чудовищно. Стражник сводил его в кусты на ночь — справляться с потребностями тела под его взглядом было мерзко, но за неделю Ричард привык к этому ежедневному унижению. Он торопливо осматривался, пытаясь понять, куда его завезли. Какая-то степь — редкая трава, негустые заросли колючего кустарника, в небе мерцают по южному крупные звезды. Сколько же ещё дней пройдёт в пути, и чем этот путь закончится? И всё-таки — жив ли эр Рокэ?.. Мысли вновь свернули на привычную колею, в горле заклубилась тошнота. Ричард, неловко переступая спутанными ногами, добрался до кареты и лёг — ему хотелось заснуть и забыться хотя бы ненадолго.

Снаружи шуршал стражник, расстилая у кареты попону, слышалось тихое потрескивание, голоса и бренчание гитары — кэналлийцы, как обычно, собрались в кружок у костра. Кто-то негромко затянул песню, и Ричард почувствовал, как глаза наполняются постыдной влагой. Он сердито помотал головой, свернулся в клубок, надеясь задремать, но сон не шёл. Уже давно смолкла песня, кэналлийцы разошлись на ночлег, и в лагере наступила полная тишина, а Ричард всё лежал и лежал, глядя в темноту. Опять стало жарко. Он подумал, что, наверное, стоит снять и колет, и даже рубашку — думать о приличиях  в его положении было бы просто смешно — и вдруг услышал тихий скрип.

Дверца кареты приоткрылась. В слабом свете луны мелькнула тень. Сперва Ричард не испугался — по ночам стражники частенько проверяли, не пытается ли он развязать веревки на ногах, — однако уже через пару секунд ему стало ясно, что на сей раз это вовсе не проверка. Тень бесшумно скользнула вперёд. Нижнюю челюсть Ричарда обхватили мозолистые пальцы, в невольно приоткрывшийся рот с силой втолкнули комок ткани. Ричард забился, попробовал выплюнуть кляп, и тут же получил удар в живот, который на несколько секунд лишил его дыхания. В проёме двери появилась вторая тень. Сквозь пелену ужаса и удушья Ричард разглядел двоих стражников: одним был тот, что охранял карету, а при виде второго его прошиб горячий пот — это оказался тот самый Лопе, которому Ричард повредил лицо. Мерзавец явился отомстить за обиду! Ричард рванулся, но Лопе схватил его за горло и опрокинул назад.

— Что, дрянь северная, страшно стало? — выдохнул он на талиг, ухмыляясь распухшим ртом. — Сейчас мы тебя враз почтению обучим!

Его сообщник что-то пробормотал по своему, нагнулся, и на губы Ричарда поверх кляпа легла широкая лента. Лопе затянул её узлом, больно защемив волосы — теперь Ричард не мог даже мычать, он лишь беспомощно дёргался, пока ему связывали руки. Стражники, тяжело дыша, остановились над ним. Они о чём-то переговаривались — первый то и дело тыкал пальцем в Ричарда, второй поначалу злобно огрызался, но потом задумался, кивнул с гнусной усмешкой и вдруг начал развязывать свой кожаный пояс. Первый взял Ричарда за плечи и, кряхтя от натуги, перевернул его лицом вниз. Ощутив на лодыжках хватку чужих рук, Ричард вдруг с пронзительной ясностью понял: эти скоты не желают оставлять следы на его лице, и… святой Алан, помоги!! Он вновь забился, пытаясь вырваться, захрипел, отчаянно напряг руки в надежде порвать путы. Ничего не помогало. Отвратительные наглые лапищи приподняли его, стянули вниз штаны, над головой послышались смешки и оживлённое бормотание. Потом голые ягодицы обжёг шлепок. Ричард обмер от стыда, рванулся прочь, но проклятый Лопе хмыкнул и придавил ему шею коленом, а другой стражник всем весом осел на ноги. Раздался свист, и кожу рассёк первый удар ремня.

…Боль была не сильной — в тесноте кареты Лопе просто не мог достаточно размахнуться — но Ричард почувствовал вдруг, как что-то умирает в нём, умирает безвозвратно и в муках. Удары сыпались один за другим. Тело жгло, саднило, из глаз катились позорные слёзы, сердце стучало так, словно готово было разорваться. Лопе вновь что-то пробормотал. После небольшой паузы сообщник ответил ему — растерянно и, кажется, с испугом. Сознание Ричарда мутилось — он не различал слов, слышал лишь тихий прерывистый шум. Потом тяжесть с ног исчезла. Заскрипели разрезаемые веревки, спущенные до середины бёдер штаны дёрнули ещё ниже, и сверху вдруг навалилась новая тяжесть — она была огромной, страшной, омерзительно горячей и пахла чесноком.

Ричард не понимал, что с ним делают — даже когда шею опалило жаркое зловонное дыхание, а между ног вонзилось угловатое колено. Он просто ослеп и оглох от ужаса: вокруг сомкнулась непроницаемая чёрная тьма, голову с силой потянуло куда-то вниз, связанные руки заледенели. Потом тьму прорезал багровый луч осознания и ненависти. Ричард потянулся навстречу этому лучу, тело его свела судорога, затем мышцы распрямились как пружины, и ему удалось сбросить насильника с себя. Послышался грохот, за ним ругательства. Ричард бешено заколотил ногами, попал во что-то, услышал вопль и забился на сиденье с безумным отчаянием гибнущего животного. Стражники орали наперебой, карета тряслась, скрипя рессорами, где-то хрустнуло стекло — а потом какофонию звуков неожиданно прервал топот и новый вопль, полный изумления и ярости.

Кто-то подхватил Ричарда под мышки и выволок из кареты. Вокруг толпились кэналлийцы с факелами, визжал Лопе, которому заломили локти назад, что-то со всхлипами бормотал второй стражник. Визг Лопе оборвался — бледный, разъярённый Хуан ударил его кулаком в лицо. Кто-то из кэналлийцев торопливо рассек путы на руках Ричарда, натянул на него штаны и вытащил кляп. Потом попытался влить ему в рот немного касеры. Жгучий напиток обжёг горло, Ричард закашлялся, потряс головой. Кэналлиец подтащил его обратно к карете, усадил, заставив  опереться спиной на колесо. Рядом появился Хуан, что-то отрывисто спросил, но слова его не достигали сознания Ричарда, который будто плавал в мутном темном киселе. Внезапно раздался крик, кто-то упал, покатился по земле. Сквозь слой «киселя» Ричард увидел бегущего сломя голову Лопе — стражник умудрился как-то расшвырять своих собратьев, и побежал в темноту, где ржали перепуганные лошади. Кэналлийцы всей кучей погнались за ним. Хуан подскочил, вытащил из-за пояса пистолет и кинулся следом. Гулко ахнул выстрел, потом второй, лошадиное ржание стало громче, смешалось с отчаянными криками. Звуки медленно отдалялись, затихали — и через несколько секунд Ричард внезапно осознал, что остался у кареты в одиночестве.

Он с трудом встал на ноги. Не понимая, зачем и куда идёт, сделал пару шагов — и пошёл, шатаясь, оступаясь на ухабах, путаясь в траве. Вокруг было темно и пусто. Где-то вдали вспыхивали отблески факелов, невнятно шумели голоса, но Ричард не видел и не слышал ничего, кроме тьмы. Чувств в нём почти не осталось, лишь боль в избитом теле, ужасный, неумолимый стыд и облепивший горло вкус чеснока. Тьма словно звала Ричарда к себе, уговаривая растаять, раствориться, никогда больше не существовать — и этот тихий ласковый зов вдруг показался ему самым прекрасным, самым правильным, что было в его жизни. Да, так и следует. Не существовать, не быть больше — просто исчезнуть. Кто может помочь в этом? Создатель? Леворукий и его твари? Да кто угодно, только бы… Ричард, не останавливаясь, поднял голову, посмотрел в равнодушное чёрное небо — по щекам скатывались тёплые слёзы, и всё тело трепетало от отчаянной, безмолвной мольбы.

Его дрожь вдруг словно передалась земле. Степь загудела, затряслась — это не был шум погони, такие звуки не могли издать ни люди, ни животные — каменно-тяжкий гул, похожий на гул взбесившихся камней у Барсова Озера. Ричард замер, встряхнул головой, пытаясь прийти в себя. Он вдруг испугался, как в детстве, когда однажды, удрав от капитана Рута, отправился к озеру, чтобы нарвать ирисов для сестры. Айри опять хворала, и на прогулки её не пускали. Но до озера Ричард не дошёл. Что-то словно позвало его издалека — он побрёл вдоль Скального ручья и опомнился только у Камня Окделлов. Позеленевшие кабаньи морды смотрели на него задумчиво и грустно. Ричарду показалось, что его звали именно они — он подошёл, коснулся одной — и понял вдруг, что зов несётся из толщи серого камня... Тогда он кинулся бежать со всех ног и даже отцу не рассказал о призвавших его голосах Скал. Сейчас бежать было некуда. Ричард вновь прислушался к подземному гулу. Каким странно знакомым он кажется — словно эхо того незабытого зова…может, на этот зов всё-таки надо ответить? Он дёрнулся и шагнул вперёд.

Земля внезапно ушла из-под ног. Гул стал невыносимо громким, небо и степь завертелись волчком, мигнули и погасли звёзды. Герцог Окделл, Повелитель Скал и изгнанный собственным эром оруженосец, успел лишь взмахнуть руками и вскрикнуть — он полетел куда-то вниз, и тьма, довольно вздохнув, сомкнулась над его головой.

* * *

…Щёку что-то покалывало — должно быть, вылезшее из подушки перо. Как он умудрился заснуть, и куда делись Йоганн с Норбертом, ведь только же были здесь? Надо ещё раз поблагодарить их за бальзам — отличное снадобье, рука совершенно не болит… а вот голова — ужас! Не стоило ложиться за пару часов до церемонии… святой Алан, церемония, надо срочно вставать!

Дикон вскочил, как сумасшедший. Несколько секунд он стоял, пытаясь открыть глаза, но на голову камнем давила боль, а ресницы будто склеились. Он испуганно пощупал лоб и вздрогнул, обнаружив огромную шишку. Это ещё откуда?! Глаза всё не желали открываться — пришлось их как следует потереть. Дик поморгал, разгоняя остатки сонной одури, и замер, приоткрыв рот. Он даже вскрикнуть не мог, только громко и торопливо дышал, испуганно оглядываясь по сторонам. Разрубленный Змей, что за наваждение?!

Комнаты, которую он за полгода изучил вдоль и поперёк, не было — ни узкой кровати, ни окна, ни Эсператии на столе. Дик стоял в каком-то овраге, узком и длинном: склоны его поросли чахлой зеленовато-жёлтой травой, под лучами солнца влажно блестела жирная глина. По дну оврага протекал извилистый ручеек, вода негромко журчала, обегая камни. Дик покосился на здоровенный серый валун. Похоже, именно к нему он приложился лбом, падая в этот самый овраг… а он точно упал — или его сюда столкнули. Вон, одежда вся в глине. Хорошо ещё голова уцелела… ой. Одежда. Одежда?!

Дик с ужасом дёрнул себя за воротник, пробежался пальцами по серебряным крючкам и манжетам. Унарская форма исчезла — вместо неё был колет в сине-чёрных цветах, чёрные же штаны, и сапоги, каких у него отродясь не водилось: остроносые, блестящие, явно из дорогой телячьей кожи. Колет, кажется, тоже стоил недёшево, а уж кружева, которые так фривольно торчали из рукавов… Он одет, как последний навозник, хуже, чем Эстебан! Что происходит? И… святой Алан, сине-чёрный! Это же… такое сочетание в Талигойе носит только дом Алва, кто и зачем напялил на Дика одежду в цветах его кровника?!

Дикон пошатнулся и осел на мокрый песок. Голова нещадно болела и кружилась, дыхание перехватывало, но хуже всего было ощущение полнейшей растерянности. Что это, сон, бред, какое-то колдовство, в конце концов? Наверное, бред. Говорят, крысиные укус бывают ядовиты, ведь эти твари даже трупами не брезгают, может быть, дело в этом? Он поднёс к глазами правую руку и вскрикнул. От кровавой ранки со следами ожога — как же было больно прижигать её, но Окделлы умеют терпеть, так что он справился достойно — остался лишь тонкий бледный шрам. Дик помял его пальцами. Похоже, рану вскрывал лекарь — разрез слишком ровный для просто следа от зубов. Когда? Никакие снадобья не могут заживить так скоро, тут нужно время, и не меньше нескольких месяцев… Значит, всё-таки бред.

— Я или сплю, или сошёл с ума.

Дик снова вздрогнул — таким живым и испуганным показался ему собственный голос. Во сне и даже в бреду звуки были совсем другими. Отец когда-то говорил: избавить от ночного кошмара может громкий крик, попытка вскочить, либо боль. Надо сейчас же что-то такое попробовать.

Он принялся щипать себя за руки, встал, пробежался вдоль ручья, завопил во всё горло. Ничего не помогало — только от глинистых склонов отразилось эхо, а из-за одного камня вспорхнула, трепеща крыльями, мелкая птичка. Дик, внезапно обессилев, плюхнулся на ближайший валун. С каждой секундой он всё чётче понимал, что это не сон и не бред — ощущения были слишком обыденными. Хотелось есть и пить, чесалась шея под кружевом воротника, промокшие штаны неприятно липли к телу, макушку ощутимо припекало солнце. Дик пошёл к ручью, напился и умыл потное лицо. Стало немного полегче — и почему-то ещё страшней. Он беспомощно оглянулся и вновь закричал, срываясь на хрип.

— Эй! Э-ээй!

— Сударь, вам нужна помощь?

Дик подскочил и задрал голову. С края оврага свесился незнакомец — сквозь золотые полосы солнечных лучей было видно лишь темноволосую голову. Человек говорил на талиг, но с акцентом, который Дику знаком не был — мягким, каким-то напевным.

— Вы ранены? Можете подняться или лучше мне спуститься к вам?

— Я… я могу.

Растерянный Дик ещё раз огляделся и, решившись, полез вверх по склону. Глина громко чавкала, облепляя его сапоги, пятная рыжими кляксами ладони и ткань штанов. Уже почти в конце пути он вдруг подумал, что при нём даже оружия никакого нет, и если это действительно не сон, то, возможно… но незнакомец уже протянул ему руку. Дик вцепился в тёплые пальцы и перелез через осыпающийся край оврага. Голова опять закружилась — нежданный помощник тотчас подставил Дику плечо.

— Обопритесь, сударь… вот так. Можете стоять?

— Могу. Благодарю вас, сударь.

Дик посмотрел по сторонам — и окончательно уверился, что разум его оставил. Вокруг, куда ни глянь, простиралась степь: выжженная солнцем трава, незнакомые мелкие цветы алого и жёлтого цвета, редкий кустарник. Через степь пролегал широкий тракт, на котором стояла пара крытых повозок, запряжённых толстыми мохноногими лошадьми. Вдали синели горы. У передней повозки теснились люди, Дик различил и мужчин, и женщин — у одной были ослепительно рыжие волосы. Может, это гогани? Дик их никогда не встречал, им ведь в Талигойе жить нельзя… а в Талигойе ли он вообще? Судя по пейзажу, какой-то южный край. Если это всё-таки не сон.

— Сударь, попейте-ка. Не хочу вас обидеть, но мне кажется, что вы вот-вот свалитесь без чувств.

Напиток в потертой кожаной фляге оказался горьким и жгучим, но от него и впрямь прояснилось в голове. Касера — отличная вещь… касера? Точно, она — Наль рассказывал об этом крепком вине. Но Дик его не пробовал — откуда же ему знаком вкус?

— Ну как, лучше?

— Лучше, сударь. Благодарю вас.


Дик с признательностью посмотрел на незнакомца. Тот немного походил на военного — короткие волосы, лихо закрученные усы, на перевязи шпага и пара кинжалов. Но платье какое-то незнакомое, Дикон никогда не видел таких широченных панталон и забавной остроконечной шапки… ну и пусть, зато лицо добродушное и в глазах явно читается сочувствие.

— Так что с вами стряслось? — спросил незнакомец. — Заблудились, отстали от своих? Лошадь понесла? Вы точно не ранены?

Град вопросов, ни на один из которых ответа не находилось, окончательно загнал Дика в тупик. Он растерянно посмотрел на своего собеседника, и тот ободряюще улыбнулся.

— Простите моё любопытство, сударь. Я просто хочу помочь — вижу, что вы в беде. Молодые дворяне не путешествуют в одиночестве и безоружными. Может, на ваш отряд напали разбойники? Хотя странно — здесь их вроде бы не водится…

— Здесь? А где — здесь? — решился наконец спросить Дикон. Во взгляде незнакомца мелькнуло изумление.

— Вы не знаете, где находитесь?

Дик покачал головой.

— Да… похоже, с вами и впрямь случилось несчастье. Вы в Талиге, сударь, провинция Эпинэ — отсюда примерно день пути до границы с Алатом… вам дурно?

Дик, задыхаясь, вцепился в чужое плечо. Если это не сон, и если этот человек не лжёт, то значит, Ричарда каким-то образом увезли из Лаик… но как? Опоили чем-то и похитили? Скорее всего. Иного и быть не может — он не помнит ни дороги, ни людей, не помнит ничего. Значит, слуги в Лаик подлили ему какого-то зелья, а потом... Но кому и зачем понадобилось похищать герцога Окделла, да ещё и в канун Фабианова дня? Кардинал! Наверняка это дело рук Дорака — эр Август сказал, что мерзавец запретил Людям Чести оказывать Дику покровительство, наверняка кто-то из этих благородных дворян воспротивился такой подлости, и тогда кардинал решился окончательно погубить репутацию Повелителя Скал. Исчезновение Дика наверняка представлено, как побег или чего похуже… Надо срочно возвращаться в Олларию! Сколько же времени прошло?

— Сударь, а какой сегодня день? — пробормотал Дик, всё ещё задыхаясь.

— Ничего себе… Сударь, не волнуйтесь так. Нынче у нас двенадцатое ВесеннихМолний… или тринадцатое. Нет, двенадцатое, точно.

Молнии. Молнии? Фабианов день приходится на Весенние Скалы, на третье число. Его что, похитили больше месяца назад?! Где он был всё это время?!

— А год у нас триста девяносто восьмой, на всякий слу… сударь?!

Усатое лицо и остроконечная шляпа незнакомца растаяли во мгле. Колени Дикона ослабели — он повалился на жёсткую траву и потерял сознание.

***

Пахло пылью и чем-то удушливо сладким, слышался негромкий стук, скрип, всё вокруг мерно покачивалось. Дик открыл глаза и увидел тёмный потолок в переплетенье деревянных реек. Что за комната… нет, не комната. Повозка — поэтому всё так качается. Его куда-то везут. Куда? Он рывком сел, по привычке хватаясь за бок, но отцовского кинжала, конечно же, не было. Сбоку раздался шелест и тихонько зажурчал женский голосок. К губам Дика поднесли глиняную кружку с прохладной водой.

— Опомнились, сударь? Ну, слава Андию. Вы уж простите, что мы, можно сказать, силой потащили вас с собой, но нам надо добраться до города засветло, а вы никак не желали приходить в чувство. Не оставлять же вас было на дороге.

Давешний усач подсунул Дику под спину что-то мягкое. Дик огляделся. Он сидел на полу повозки, вернее — на обтянутой старым холстом перине. Вокруг громоздились баулы и сундуки, на одном горела масляная лампа под мутным стеклянным колпачком. С задней стенки таращились какие-то рожи — Дик даже на секунду испугался и вздрогнул, но почти сразу же понял, что это маски. Рядом засмеялась женщина. Её рыжие волосы переливались в свете лампы, как шёлк, тёмные глаза таинственно блестели. Женщина вдруг протянула руку и погладила Дика по голове. Дикон смутился донельзя, покраснел и беспомощно взглянул на усача — тот улыбнулся.

— Давайте всё-таки познакомимся, сударь, — сказал он. — Моё имя Фламинио — Фламинио Торелли, вольный гражданин славного города Фельпа. На подмостках же меня зовут Капитаном, если вам любопытно.

На подмостках… Дик вновь поглядел на маски, потом на пёстрый наряд женщины и вдруг понял, с кем судьба его столкнула. Актёры, конечно же — странствующая труппа, знаменитые фельпские комедианты. Отец рассказывал про таких — в Надор они не забредали, но в год свадьбы Фердинанда Оллара он видел одно представление в столице. Матушка пресекала подобные рассказы, считая актерство противной Создателю ересью, поэтому Дик знал очень мало… Он посмотрел на Фламинио Торелли с восторгом, и тот вдруг весело ему подмигнул.

— Что же до прекрасной дамы, которая так прельстилась вашей юностью, то её зовут Симоной Конти. Или же Кораллиной — она предпочитает своё сценическое имя.

— Кораллина — это чудесно. Звенит, как бубенчики в лошадиной гриве, — протянула женщина с тем же певучим акцентом, что и Фламинио. — А тебя как звать, миленький?

Окончательно растерявшийся Дик уставился на насмешницу, приоткрыв рот. Он в жизни не слыхивал, чтобы женщина из простонародья говорила подобным образом с дворянином. Впрочем, такая красавица… и она явно не хочет оскорбить — вон как ласково улыбается. Дик сглотнул и неловко пробормотал:

— Ричард.

— Северянин, как я и думала, — красавица облизнулась, точно кошечка, и Дик потупил глаза. — Ричард… а дальше?

— Мне кажется, что наш гость пока не готов сообщить нам о себе больше, — сказал вдруг Фламинио. — Так что, дорогая, давай пока удовлетворимся этим. Вы ведь позволите обращаться к вам просто по имени, сударь?

Он добавил что-то на своём певучем языке, и рыжеволосая Симона кивнула. Дик тоже кивнул и посмотрел на своего спасителя с благодарностью. Он действительно не был готов представиться с полным именем и титулом — дело было даже не в том, что герцогу Окделлу не пристало находиться в обществе комедиантов, а в том… Он замер на середине мысли. Последние слова, сказанные Фламинио перед тем, как Дикон свалился в постыдный обморок, громыхнули в голове, как грозовой раскат. Триста девяносто восьмой! Как такое возможно?!

— Сударь… — прошептал Дик. Актёр, мигом посерьёзнев, нагнулся к нему поближе. — Простите, я не ослышался тогда? Сейчас действительно девяносто восьмой год? Это правда?

Симона Конти широко раскрыла глаза. Фламинио нахмурился.

— Чистая правда. Ричард, вы разрешите задать вам вопрос? Какое время вы помните последним?

— Весну девяносто седьмого, — глухо ответил Дик. Перед глазами его мелькали лица унаров, красная физиономия Свина, мягкий взгляд мэтра Шабли… Немыслимо. Кто же, кто та Закатная тварь, что сожрала целый год его жизни?! Куда делись воспоминания об этом годе? Как он оказался на окраине страны, отчего одет в цвета враждебного дома, что с ним вообще произошло?. А матушка и сёстры, что с ними? Они вообще живы?!

— Мне надо вернуться в… домой, — Дик вовремя прикусил язык, чтобы не произнести слово «Надор». — Срочно. Вы можете мне помочь, сударь? Я отблагодарю, Честью клянусь. Я…

— Да не волнуйтесь так. И все же называйте меня Фламинио — так много проще, — фельпец похлопал Дика по плечу. — Конечно, мы поможем. Кстати, я наверное, понимаю, что случилось с вами — лекари говорят, что наши воспоминания хранятся в голове, а ваш лоб выглядит так, словно в него копытом заехали. Но я слыхал, что такие болезни со временем проходят. И хорошо уже то, что вы не забыли своего имени и где ваш дом.

Дика передёрнуло — и впрямь, если думать так, он отделался ещё довольно легко. Но что же всё-таки с ним происходило весь этот год?

— К вечеру мы доберемся до Илна — это городишко у самой границы. Там можно будет купить лошадь и нанять слугу на время пути. Деньгами я вас ссужу…

— Не нужно! — Дик торопливо ощупал фамильный перстень — тот был на своем месте, слава Создателю. Придётся заложить… ужасно, и потом ещё надо будет вернуться, чтобы выкупить. Но иного пути нет. Он не может пользоваться добросердечием этого человека, даже если и потом разыщет его, чтобы вернуть долг.

Фламинио проследил за его движением, на миг приподнял брови и кивнул.

— Ну, будем надеяться, что в городишке сыщется ювелир. Впрочем, на месте узнаем. Пока я бы посоветовал вам поспать. Идёт?

— Идёт, — согласился Дик и послушно лёг.

От перины пахло овечьей шерстью. Над головой тихо переговаривались актеры, снизу доносился мерный скрип колёс. Может быть, во сне он увидит хоть что-то из забытого прошлого… Дик вздохнул и закрыл глаза. Сны, увы, не пришли к нему — когда Фламинио бережно разбудил Дика, в памяти его всплыл лишь серый камень Окделлов, тихий гул из его глубины и морды бронзовых вепрей.

— До города где-то полчаса пути, — сказал Фламинио. — Хотите немного размяться? Кстати, наш конюх нашёл в лесу приличный ручей, дамы уже почистили пёрышки, так что пришёл черед кавалеров. Позволю себе предложить вам чистое платье — в этом вы напоминаете глиняного человечка из сказки.

Дик хотел было обидеться, но оглядел себя и признал, что комедиант был совершенно прав. К тому же сине-черное платье вызывало у него неприязнь. Поблагодарив, он принял из рук Фламинио свернутую одежду, выбрался из повозки и с наслаждением вдохнул вечерний воздух — тёплый, но не душный, напоенный ароматом цветов. Степь кончилась, тракт ушёл в негустой лесок. За верхушки деревьев цеплялось оранжевое солнце, в траве синели фиалки, лошади тянули морды к нависающим над дорогой зелёным листьям. У первой повозки болтали актрисы — уже знакомая Дику Симона-Кораллина, тоненькая черноволосая девушка в скромном голубом наряде и почтенная пожилая дама, похожая на монахиню. Фламинио представил обеих: Лючию Фьорилли и госпожу Монти. Актрисы смотрели на Дика с любопытством, но вопросами не мучили — наверное, их предупредила Симона. Потом Фламинио увёл его в лес, на полянку, где и вправду оказался широкий ручей, в котором весело плескались четверо обнажённых мужчин — подобное бесстыдство ошеломило Дика до такой степени, что он почти не запомнил названных ему имён. В памяти застряло лишь одно, «Нереу» — так звали самого красивого из четвёрки, изящного смуглого юношу, который, на миг отвлёкшись от омовения, обжёг Дика пламенем насмешливых глаз. Размышляя о том, что матушка, возможно, была не так уж и далека от истины, когда возмущалась нравами фельпских комедиантов, Дик ушёл вверх по течению. Он наскоро помылся, прополоскал волосы и, рассеянно удивившись их длине — спутанные пряди отросли почти до плеч — вдруг заново осознал, что с ним случилось. Стало так страшно и тошно, что Дик торопливо оделся, свернул перепачканное глиной платье и поспешил обратно. Тёмно коричневая куртка была коротковата, а штаны, наоборот, безобразно широки — впрочем, Фламинио одет так же, должно быть, такова мода в Фельпе… Ладно, главное, что Дик теперь хотя бы не выглядит, как извалявшийся в канаве пьяница.

Полянка уже опустела. Дик заторопился к дороге — примятая трава указывала путь. Постепенно деревья поредели, послышалось фырканье лошадей и голоса. Дик прибавил шагу. До тракта оставалось совсем немного, когда под ноги ему вдруг невесть откуда попал поросший мхом гранитный валун — Дикон чуть было не полетел через него кубарем. Он остановился, шёпотом помянув Разрубленного Змея. В висках у него вдруг раздался знакомый гул  — Дик мигом вспомнил свой сон и гудящий Камень Окделлов, замер, ощущая непонятный испуг, и  внезапно услыхал раздражённый крик Фламинио.

— Господа, что за наглость!

— Повторяю — таков приказ Первого Маршала.

 

Гортанный голос принадлежал мужчине — при звуке этого голоса Дика вдруг передёрнуло, словно за шиворот ему плеснули ледяной водой. Гул в висках стал громче, он словно предостерегал Дика от чего-то, чего ни в коем случае не следовало делать. Дикон медленно попятился и пошёл вдоль дороги, стараясь двигаться беззвучно и выискивая наиболее густые заросли — через пяток бье он обнаружил покрытый резными листьями куст, осторожно подобрался к нему и раздвинул ветки. Видно было плохо, но кое-что он различил: черноволосого смуглого всадника на взмыленной лошади и одну из повозок. Дверцы повозки были распахнуты настежь. Через несколько секунд оттуда выскочил ещё один черноволосый, покачал головой и что-то крикнул. Этот язык был немного знаком Дику — он не раз слышал, как Паоло напевал песни своего края. Кэналлийцы. Эти-то здесь откуда и чего хотят? Первый Маршал? Это люди герцога Алвы!

Убийцу отца Дик видел лишь на портрете в Лаик. Он застыл, почти не дыша — и с ужасом покосился на сине-чёрный колет в своих руках. Почему всё-таки… могут ли прихвостни Ворона искать герцога Окделла? Зачем? Что… додумать он не успел — с дороги послышался стук копыт, и мимо укрывшегося в кустах Дика проскакали всадники. Отряд был небольшим — человек пять, кажется. Стук копыт смолк. Дик стоял, не в силах двинуться с места. На дороге вновь заговорили — торопливо, быстро, сразу множество голосов. Дик выждал ещё немного, обогнул кусты и осторожно высунул голову из-за толстого клёна. Люди Алвы уехали — на тракте остались лишь толпящиеся у первой повозки комедианты.

Первой Дика увидела черноволосая Лючия — она дёрнула за рукав Фламинио, который спорил о чём-то с толстым седым стариком. Актёр обернулся. Лицо у него было невесёлое, а при появлении Дикона совсем помрачнело. Растерянный Дик чуть было не подался назад, но тут же устыдился глупого страха и вышел на тракт. Комедианты смотрели на него со смесью недоверия и неприязни — даже Симона. Это было обидно до боли в груди. Дик вздёрнул подбородок и прикусил губу. Фламинио распахнул дверцы повозки.

— Лезьте, — хмуро сказал он. — Там поговорим.

В повозку набились все разом — там сразу же стало душно от женских духов. Дик стукнулся о баул, взмахнул руками и сел на него. Фламинио устроился на соседнем, остальные актёры разбрелись по углам. Седой старик громко кашлянул.

— Может, его милость все же соблаговолит рассказать, кто он, и откуда на наши головы свалился? — пробасил он почти без акцента. Фламинио поморщился.

— Подожди, Теодоро… Ричард, вам знакомы те люди, что нас обыскивали?

— Нет.

Дик покачал головой. Фламинио нахмурился.

— Однако вы прятались в лесу, пока они не убрались отсюда, так ведь? Знаете, чего им было надо? Они разыскивают молодого человека лет восемнадцати, русоволосого, с серыми глазами, одетого в чёрное платье с синей отделкой. При нём нет ни оружия, ни бумаг — а за его голову назначена награда. Если такой человек отыщется, нам велено немедля препроводить его на заставу. Дальнейшее — не нашего ума дело, так они сказали. И добавили, что это приказ не кого-нибудь, а самого Первого Маршала Талига. Весёленькая история.

Дик обмер. Он понимал всё меньше и меньше — зачем его разыскивает герцог Алва, неужели чтобы убить, как убил отца? И эта проклятая одежда… Дик мог получить ее только в одном случае — если он каким-то образом попал на службу к Ворону. На службу?! Да это же ужасный бред! Разве что обманом, под чужим именем… а это бред ещё более ужасный — Дик слишком похож на отца, Алва бы его сразу узнал. Святой Алан, где же он был весь этот год?!

— Да не молчите же.

— Я не знаю, что сказать, сударь. Я не помню.

В повозке стало тихо. Комедианты по-прежнему смотрели на Дика недоверчиво, а Нереу, тот самый смуглый красавец, что привлёк его внимание у ручья, задумчиво покусывал нижнюю губу. Дик с тоской подумал, что сейчас его вышвырнут на тракт или, чего доброго, навалятся скопом и отвезут к той самой заставе… Молчание прервал Фламинио — он говорил на своём языке, и ему тотчас ответил хор голосов, которые показались Дику испуганными и сердитыми. Он опустил голову. Потом вновь наступила тишина. Дик почувствовал, что на него смотрят, вскинулся и поймал задумчивый, сосредоточенный взгляд комедианта.

— Вот как мы поступим, — медленно сказал Фламинио Торелли. — Не думаю всё же, что вы лжёте — иначе придумали бы историю поумнее. И я не люблю, когда ищейки гонят человека, как зайца… очень не люблю. И вам, похоже, не стоит оставаться в Талиге — как я понял, ваши преследователи настроены весьма серьёзно. Мы едем в Алат, оттуда в Агарис — дальше решим, возвращаться ли домой, или попробовать показать своё искусство ещё где-нибудь вдали от Фельпа. Я могу перевезти вас через заставу — повозки комедиантов не обыскивают, хотя вам, конечно, придётся полежать в сундуке… но это небольшая цена, если её платят за жизнь. А в Алате разберёмся, что с вами делать. Вряд ли вас будут преследовать там — мне показалось, они собираются искать по эту сторону границы. За еду уплатите работой — я придумаю, чем вас занять. Решайте.

Дик слушал актера молча. Его охватило странное  тоскливое оцепенение — слишком безумным казалось всё, что он пережил за этот день, и решать ничего не хотелось. Старая актриса вдруг сказала что-то — тон у нее был рассерженный. Остальные закивали.

— Молчание — знак согласия, да? — спросил Фламинио. — Ну пусть так. Надеюсь, вы не натворите глупостей, Ричард… если это ваше настоящее имя.

— Настоящее, — тускло сказал Дик, всё ещё во власти своей тоски. — Я вам клянусь.

— Ну-ну. Тогда сидите здесь и не высовывайтесь. Мы остановимся в какой-нибудь харчевне, завтра днём отыграем представление, и к вечеру доберёмся до заставы. Захотите бежать — бегите до этого. Но я бы вам не советовал.

…Двое суток спустя полузадохшегося Дика извлекли из задвинутого в самый дальний угол повозки сундука и выволокли наружу. Он был весь в поту и неудержимо чихал. Усмехающийся Фламинио помог Дику сесть.

— Вот вы и в Алате, Ричард, — сказал он, указывая на дорогу, уходящую в горы — высоченные вершины белели снежными шапками, а на склонах толпились пушистые ели с невиданной хвоей почти голубого цвета. — Всё хорошо, что хорошо кончается — наша Симона чуть из корсета не выпрыгнула, очаровывая господ офицеров на заставе. А теперь отдышитесь и ступайте к Джузеппе. Это наш конюх — он спит и видит, когда ему найдется помощник.

Герцог Окделл, Повелитель Скал, которого злая судьба отныне превратила в Риччардо, второго конюха в труппе фельпской commedia dell'arte, вздохнул, поднялся и пошёл, куда велели.

 

Глава 2. Марсель Валме

…Определённо, нынче он во всеоружии: камзол и штаны заказаны у лучшего портного, шейный платок повязан с небрежным изяществом, а волосы — чуть ли не впервые со времени появления в вольном городе Фельпе — тщательно завиты и уложены. Куафёр, воистину мастер своего дела, постарался на славу, да ещё и в наиприятнейшей манере расхвалил густоту и шелковистость кудрей клиента. Разумеется, очаровательная София мигом уничтожит всю работу бедняжки, но почему бы нет? Женским ручкам всё позволено — разумеется, только если это ручки такой прелестницы, как неуемная наша бордоночка… Как мерзко ноет в висках, этот шум уже все жилы вытянул. Не следовало вчера пить — хотя сейчас они пьют каждый день, и это правильно — как ещё мужчинам праздновать победы? Если дело сегодня всё-таки дойдёт до визита на виллу, надо будет в первую очередь выпить бокал вина — батюшка всегда советовал лечить подобное подобным, а уж к его советам следует прислушаться…

Мысли в похмельной голове Марселя Валме вертелись в разные стороны, как пьяные моряки на площади Сирены. Веселье нарастало. Марсель благоразумно устроился подле музыкантов, не желая, чтобы ему отдавили ноги — танцором он был неплохим, но от того, что вытворяли разошедшиеся плясуны, следовало держаться подальше. Жуткий обычай! Матросы и офицеры вперемешку скакали по булыжникам, высоко вскидывая ноги, вопили очумело, будто кошки весной, подбадривали друг друга неистовым рёвом, и конца этому не предвиделось. Хоровод крутился, как гигантское многоцветное колесо, а в середину то и дело выталкивали какого-нибудь весельчака, который под одобрительный свист тотчас принимался выкидывать умопомрачительные коленца. У Марселя уже в глазах рябило от этого сумасшествия. Он прищурился, выискивая Алву, нашёл, обрадовался и хотел было, наплевав на риск загубить работу куафёра, портного и башмачника, кинуться в толпу, но черная грива Первого Маршала уже скрылась из виду. Ну что ты будешь делать.

Сумасшедшая пляска не прекращалась ни на миг. Марсель без особой надежды снова пошарил взглядом в толпе, и тут неистовый вой сотен глоток заставил его вздрогнуть, как девственницу, застигнутую во время купания отрядом кавалеристов. Алву вытолкнули в круг — теперь он бесновался там, кувыркаясь через голову, подпрыгивая, и при этом как-то умудряясь попадать в такт обезумевшим барабанам. Восхищённые зрители орали наперебой, били в ладоши — по всему, подобных плясок фельпцам видеть ещё не приходилось — а Первого Маршала их восторг, кажется, только подстёгивал. Этак он себе голову расшибёт, подумал Марсель, наблюдая за очередным прыжком, который бы сделал честь любому хвостатому спутнику Леворукого. Во рту вдруг стало кисло. Марсель нырнул за спины музыкантов, спрятался в тени и раздражённо топнул ногой. Когда же они, наконец, уймутся? Моряки молодцы, и победа вышла красивой, но, право, Ворон мог бы и вспомнить своё обещание составить Марселю компанию на вилле Бьетроццо. Не идти же туда одному — София начнёт морщить носик, да и прочие пленницы наверняка ждут прекрасного маршала. Все его ждут, всем он нужен. Всему славному городу Фельпу и окрестностям… Марсель окинул негодующим взглядом площадь, фасады домов, кривящуюся с неба луну — и неожиданно возмечтал оказаться где-нибудь в чистом поле — а лучше в лесочке, в тени деревьев, в прохладном покое и тишине. Всё лучше, чем тут.

Мысль показалась забавной. Виконт Валме сроду не грезил об уединении вдали от города. Он любил метрополии: ни с чем не сравнимую вонь узких улочек, крики и шум близ рыбных и мясных рядов, яркие косынки цветочниц, невинных, как луговые одуванчики — и так легко расстававшихся со своей невинностью по велению сердца или за янтарные сережки гайифской работы. Любил тот особенный предрассветный сумрак, менявший знакомые улицы до неузнаваемости, как вуалетка меняет не первой свежести красотку. Выходя под утро из салона прекрасной Марианны или покидая даму сердца, пока муж ее, скучный рогоносец, не вздумал поведать свое сокровище, Марсель будто бы переступал границы Круга и попадал в прошлое… А молоденькие богомолочки, стекающиеся к Нохе, чтобы послушать проповедь? А придворный театр и упоительно-скучный Дидерих в бесконечной постановке, будто бы намеренно растянутой, чтобы можно было успеть осмотреть всех дам в зале, попасть в ложу к самой хорошенькой и продвинуться в маневрах настолько, чтобы уехать вместе с ней? А утренний шум и гам, на который так сладко было ругаться, требуя у лакея шадди? Положительно, ничего подобного в провинции быть не могло; ни цветочниц, ни богомолочек, ни куртизанок, ни грандиозных попоек.

В пути Марсель был уверен, что поцелует первый же булыжник мостовой Фельпа. Но увы — за всё это время он так и не проникся обаянием птице-рыбо-дур. Бюргерская прижимистость и прагматичность дуксов его раздражала, ветер с моря, превращающий усилия куафёра в паклю, злил, а цветочницы были, как одна, блеклые дурнушки. Списав поначалу свой настрой на усталость и ожидание, он решил развлечься телесно; но милая Изабель, пухленький темнокудрый розан, вопреки ожиданиям, совершенно его не увлекла. Марсель попробовал сменить девицу — и не преуспел. Попробовал запить разочарование — но от усталости его развезло столь постыдно, что случившийся рядом Алва на свой невыносимый манер предложил разобраться в себе, поскольку корень любого уныния кроется в голове, а не в несовершенстве мира. Да ещё и пригрозил, что таскать пьяного Марселя на руках не намерен — учитывая его увлечение фельпской кухней… Потом наконец-то началась война, но и это развлечение неожиданно быстро подошло к концу. Благодаря гению того же Алвы, кстати. И что теперь? Прекрасные пленницы, победа, вино без счёта, пляски на площади… на словах всё замечательно — а на деле?

Голова окончательно разболелась и загудела почище толпы на площади, а похмелье любезно предоставило повод для раздумий: Марсель попытался поймать за хвост хандру и с удивлением обнаружил, что причина её кроется вовсе не в шуме, а в молчании. В молчании Алвы. В самом деле, Ворон почти не говорил с ним последнее время — его вниманием пользовались все, от висельников до дуксов, только не виконт Валме. В дороге они, казалось, общались не больше, — Алва, как стрела, безмолвно летел к цели — но от Эпине до Гальбре было невысказанное чувство общности, молчаливое одобрение, пропавшее, как только они въехали в город. Здесь Марсель снова стал хлыщом, а Алва — небожителем… Тем неприятнее было наблюдать, что небожитель этот временами спускается с облаков, снисходя до счастливцев, ничем такой милости не заслуживающих. Даже до «безгрешного» Курта Вейзеля, который ничего слаще пороха и подмышки своей драгоценной супружницы не нюхал, даже до адмирала Джильди, здоровенного, как шпангоут — или что там у них на кораблях есть здоровенного? Рокэ не должен был мурлыкать с ними, шутить и улыбаться так солнечно, что позабытый Марсель обижался, будто младенчик, которого мамаша спустила с рук, чтобы поболтать с соседкой. А уж этот юный Арамона, белобрысый сопливец с восторженными глазками, а всякие Дерра-Пьяве, Скварца и прочие… Совершенно невозможно терпеть.

«Влюбился, касатик!», — мысленно взвыл Марсель голосом своей старой нянюшки, прерывая бессмысленное самокопание. Мало ли, почему ему вдруг стало не хватать походного Ворона. И не в Вороне, на самом деле, счастье; счастье мужчины должно храниться аккурат в ложбинке между аппетитными грудками любовницы… Кстати, о любовницах. На глаза Марселю попался чернокудрый Луиджи Джильди, который с абордажа «Морской пантеры» выглядел несчастным, как кот, изгнанный из тёплой кухни под дождь. И всё равно фельпец на диво хорош собой, просто загляденье… Взять его в компанию? Бордонки непременно порадуются такому красавчику, а самому Луиджи будет полезно забыть об этой его Поликсене. Софию Марсель ему не уступит, но среди бордонских кисок была одна, совсем юная и аппетитная, как румяное яблочко. Вот к этому бы яблочку его да под наливной бочок.

— Луиджи! — Марсель выскользнул из тени и поймал фельпца за рукав.

— С праздником, Марсель, — в интонациях Луиджи явственно слышалось что-то вроде «Отвяжись от меня, несносный, и дай пострадать вволю», но такая мелочь не могла свернуть Марселя с пути.

— Взаимно. Ты не видел маршала?

— Был с отцом и Уголино.

— Вот как. Не хочешь слегка развеяться? Мы с Алвой собирались на виллу Бьетероццо — можешь отправиться с нами. Уверен, ты не пожалеешь.

Луиджи, кажется, его не слышал, и пришлось дёрнуть его за рукав ещё разок.

— Так ты идешь?

Фельпец помолчал немного, потом встрепенулся и буркнул:

— Иду.

— Отлично.

Марсель расплылся в улыбке и подхватил печального влюблённого под руку. Хватит уже предаваться хандре — да и Алва, будем надеяться, когда узреет эту несчастную физиономию, станет посговорчивей. С Луиджи Джильди он тоже премилым образом болтает — в отличие от своего офицера для особых поручений, которому последнее время достаются лишь равнодушные взгляды… да что же такое опять?! Достаточно. Их ждут прелестные женщины и вино — что может быть лучше?

— Надо отыскать герцога. Без него нас и на порог не пустят.

* * *

…Как пелось в одной игривой балладе, вино и женщину надлежит откупорить, хорошенько припасть, насладиться и отдохнуть. Если Марсель и намеревался бездарнейшим образом проспать свой хмель и усталую пресыщенность, наступающую после соития — ах, кошечка, острые коготки! — София не дала его планам ни единого шанса. И корнету Кратидес тоже нужен Рокэ Алва, не важно, что пантерка еле на ногах стоит, уж на этот счет Марсель постарался. Интересно, закончил ли Алва с Клелией? И если закончил, готов ли обменяться трофеями? Юная бордонка, хоть и была пьяна до невозможности, казалась довольно горячей штучкой…

Изначально Первый маршал закрепил позиции в гостиной. Той основательности, с которой он разбил лагерь, можно было только позавидовать: окружен любвеобильными девицами, которые по пути в гостеприимные объятия Алвы успели растерять свои булавочки-заколочки, отчего соблазнительная грудь Ариадны почти вывалилась из-за корсажа, а гладкое плечико Латоны дразнит молочной белизной над шелком соскользнувшего вниз рукава. Кроме того, Алва завербовал в свои ряды батарею солидного вида бутылей и мрачного Джильди, который, как муж-рогоносец из комедии фельпских масок, смотрел на живописную группу ревниво и зло. Умница Латона, завладевшая вниманием Алвы, как с языка Марселя сняла едкое предположение о причине этой ревности. В самом деле, кто, кроме гайифца, будет битый час кряду во все глаза смотреть на мужчину, если кругом настоящий цветник?

Луиджи вздрогнул, негодующе мотнул головой. Кажется, этот жест его и выдал. Ах, вот в чем дело, милейший капитан! Кажется, из всех прелестей, экспортируемых Империей, не одни только табакерки в вашем доме хранятся… Алва, в непостижимом своем стиле, то ли спасая разговор, то ли высмеивая неловкость Джильди, принялся рассказывать про собственный гайифский опыт. Ариадна нетерпеливо поерзала на коленях Марселя, заставляя того мечтательно зажмуриться и крепче прижать её к себе. Бравировать неудавшимися эскападами — в самом деле, это шло только Алве! Впрочем, рассказом его, нарочито затянутым, трудно было не увлечься, и Марсель даже потребовал продолжения, каким-то не своим, хриплым голосом, но был оставлен ни с чем.

Алва чего-то не договаривал — а потом и вовсе удалился прочь, прихватив с собой ревущую Клелию. Поглаживая буйную гривку Ариадны, Марсель лениво гадал, чему же он сейчас стал свидетелем. Оберегает ли Ворон чью-нибудь честь, стыдится вспоминать забавы юности, или же просто насмехается над слухами? Их ведь было немало. Молва приписывала Алве связь с самим королём — чему Марсель отказывался верить из соображений эстетических, и с покойным ныне первенцем герцога Придда — а вот это могло быть правдой. Особливо если вспомнить, какие слухи ходили по столице после безвременной кончины красавчика Джастина. Любопытно, Алвино «Почти» относилось к нему? Опытом имперских забав в Талиге мог похвастаться чуть ли не каждый второй, но мода на всё гайифское, так трепетно терзавшая двор лет десять назад, когда Фердинанд, ко всеобщему неудовольствию, запретил мистерии, потихоньку сходила на нет. Политика, чтоб её. Нынче в фаворе был патриотизм, а с ним и плевочки в сторону сопредельных стран: хорошим тоном считалось высмеивать как казарменную  простоту Эйнрехта, так и изысканную развращённость Паоны. Последняя вообще стала предметом весьма грубых острот. Если раньше можно было пикантно щегольнуть своей искушённостью в салоне какой-нибудь звездочки вроде Марианны, сейчас на такого щеголятеля посмотрели бы с жалостью, как на юнца, хвастающегося особо яркими прыщами. И Марсель положительно не находил в утехах по-гайифски ничего притягательного. Хотя опыт у него имелся. Был один расторопный малый… деревенщина, лакей всего лишь — но какая, кошки его побери, грация, какой огонь в глазах! Жанно его звали. Вот странно: дамские имена чаще всего вылетают из памяти, стоит лишь прикрыть за собою дверь спаленки, в которой мирно почивает прелестница, а это егозливое, будто покалывающее язык имя до сих пор не забылось… Нет, ничего странного. Просто бойкий лакейчик изрядно скрасил Марселю одно невыносимо долгое лето, когда отбывать сыновью повинность было тяжко до ужаса. Ноги у него были дивно хороши… такие же изящные икры, как у господина Первого Маршала. А уж губы, умелые и горячие, а упругий живот, а задница — воистину, беломраморный алтарь, на котором Марсель не единожды приносил жертвы проказливым божкам любви, а крепкие, атласно-гладкие ляжки… То, что находилось между ляжек, тоже было недурно как на вид, так и на ощупь, но опробовать его в деле Марсель всё же не решился. Пусть мысли у него и мелькали, что уж скрывать. Впрочем, не одним этим Пьетро он в то лето пробавлялся — лакей был не более чем перцем, которым Марсель приправлял будничные кушанья в лице горничных, пейзанок, скучающих жён мелких дворянчиков и их же перезревших дочерей, готовых, как сочный плод, упасть под ноги первооткрывателю. И, однако, какие всё же великолепные ноги…

Пьяный храп спугнул воспоминания — Марсель, вздрогнув, как если бы его застигли за непристойным действом, обернулся на звук. Ага, так и думал: Джильди сдался первым, роняя честь фельпского флота. Марсель, как мог, старался поддержать престиж армии, благо из трех диких кошечек, оставленных на его попечение Вороном, две любили игры друг с дружкой, но держаться становилось всё тяжелее: вино Алва, как нарочно, выбрал со знанием дела, и ноги виконта слушались уже не так охотно, как в начале вечера. Оставалось уповать, что прочие части тела, так необходимые для победы, ему не откажут.

Скрипнула дверь — в комнату вернулся Алва. Выглядел он не особенно довольным — впрочем, неудивительно, пухленькая дурочка была слишком пьяна, чтобы доставить любовнику хоть какое-то удовольствие, — а одежды на нём оставалась лишь рубашка, до середины прикрывавшая стройные бёдра. У Марселя вдруг пересохло во рту.

— Ах, герцог! — прелестно промурлыкала Латона, отрываясь от подруги.

София счастливо вскрикнула и кинулась маршалу на шею; теперь, когда она была ослепительно нага, жест этот смотрелся особенно эффектно.

— Мы ждали вас, герцог, — томно оповестила Ариадна, перекидывая ножку через колени Марселя.

— В самом деле? — осведомился Алва.

Разрубленный Змей, да он трезв! Мысль эта отчего-то уязвила Марселя, и он вгляделся в лицо маршала, пытаясь отыскать хотя бы тень опьянения, отраженную в тонких, правильных чертах. Алва поймал его взгляд и с выражением полнейшей серьёзности на лице подмигнул:

— Я вижу, что ждали меня действительно все. Так что же, виконт, вы развлекали дам в мое отсутствие?

— Виконт был очень мил! — заявила Ариадна, потрепав Марселя по голове, словно кота. — Но вы, герцог, нас разочаровываете. Прилично ли в такой час, и в столь милой компании оставаться настолько одетым?

— О да! — Латона захлопала в ладоши, — Совершено неприлично, недопустимо, я бы сказала!

— Я не знаток приличий, — Алва скинул с кресла какую-то кружевную финтифлюшку — кажется, панталоны Софии, но Марсель не был уверен — и уселся. — Однако, если вы настаиваете…

Рубашка полетела панталонам вслед. Дамы дружно застонали, любуясь наготой Алвы — и Марсель едва не присоединился к их восторженному хору. Любоваться-то было чем. Какой потрясающий контраст — синева глаз, смоль волос и белизна кожи… а сложение, ах, какое сложение — изящество и сила, и соразмерность, и восхитительное бесстыдство позы… Что-то не то он думает. Марсель схватился за хрупкую руку Латоны, как утопающий за веточку. Но удержать на привязи хмельной язык так и не сумел.

— Марианна жаждала узреть этот клинок без ножен, — мечтательно сказал он, вспоминая о так и не осуществившемся прожекте. Звезда Олларии и Ворон... Это, кошки дери, вдохновляло!

— Смотрите внимательнее, виконт, — посоветовал Алва. — Вам предстоит живописать, не искажая истины.

Ворон и смущение были несовместимы. Марсель шутливо вгляделся, изображал интерес сьентифика-естествоиспытателя. Этой шпагой, в самом деле, можно было хвастаться. Интересно, болтают или говорят правду красавицы Олларии, прославляя выносливость и изобретательность Первого Маршала? В том, что касается солидности оснащения, Валме убедился полностью. Интересно, наощупь эта кожа так же гладка, как на вид?.. Вновь вспомнился нагой Жанно, раздвигающий ноги почти так же бесстыдно, как Алва… умопомрачительное зрелище! Марсель мотнул головой, прогоняя не слишком уместную здесь и сейчас, в обществе смешливых прелестниц, мысль, но гайифское настроение подстегнуло аппетит. Он поцеловал Латону, закрывшись от Алвы водопадом её волос — откуда-то вдруг явился страх, что тот всё читает по его лицу. Уж больно глумливой стала усмешка Ворона.

Латона замурлыкала, царапая острыми коготками плечи Марселя. Он уже собрался повалить красотку на пушистый ковёр, наилучшим образом подходящий для игр такого рода, но услышал позади шорох, оглянулся — и замер. София с Ариадной на четвереньках ползли к креслу Алвы, переглядываясь столь двусмысленно, что Марселя бросило в пот. Впрочем, что уж — смысла в манёвре бесстрашных воительниц было вовсе не два, а совершенно точно один: красотки атаковали маршальский клинок, который явно пришёлся им по вкусу. Марсель, задыхаясь, смотрел, как слаженно действуют тонкие пальчики и розовые ротики. Алва лениво согнул колено, перекинул ногу через подлокотник кресла — получившие ещё больший доступ к вожделенной цели пантерки постанывали и чмокали, чмокали и постанывали. Концерт для голоса с… с… Разрубленный Змей, больно!

Заскучавшая Латона укусила Марселя за ухо. Пришлось направить внимание на неё, утратив возможность наблюдать, как пантеры когтят ворона — или ворон клюёт пантер. Бордоночка была мила, и дело своё знала отменно, однако вино и усталость сказались в Марселе: он преступно долго не мог привести себя в боеспособное состояние. В конце концов Латона отпрянула. В глазах её стыло разочарование, а сердитый смешок больно царапнул Марселя, заставил его внутренне поёжиться — обычно за такими смешочками следовали слова, для мужчины весьма оскорбительные. Не то чтобы он их часто слышал… По лицу вдруг точно скользнуло что-то — то ли дуновение ветра из окна, то ли чей-то взгляд. Марсель поднял голову и увидел, что пантерки разлеглись прямо на полу: София дремала, а Ариадна увлечённо поглаживала себя. Алва по-прежнему сидел в кресле. Обнажённые женские тела, беспомощно прелестные в своей неге, словно бы ничуть не волновали его — он был рядом, он был между ними, и он был совершенно один. И смотрел — в упор смотрел прямо на Марселя.

У смерти синий взгляд… Но похоть, видимо, тоже смотрела на мир сапфировыми глазами — Марсель вздрогнул, ощущая, как горячеет в паху, как напрягается плоть, будто бы стремясь показать себя в лучшем виде перед глазами маршала. Разве он не хотел этого? Разве не за этим так непременно нужно было заманить Алву к Марианне, а сладострастные бордонки разве не для того были нужны?.. Нет же! Нет, как-то по-другому все должно было случиться… Но вот вопрос — как, по-другому?!

Латона, хихикнув, обхватила пришедший в полную боевую готовность член Марселя. Пантерка сидела спиной к Алве и потому сочла, что долгожданным откликом обязана только своей персоне.

— Ну, наконец-то! — проворковала она, опуская голову.

Алва за ее спиной ухмыльнулся до того выразительно, что Марсель, к собственному удивлению, в голос застонал, придерживая умелицу за волосы. Ох… понимание нахлынуло разом, в глаза будто ударил свет — всё действительно не так. Совсем не так: он хотел смотреть сам, хотел изучать, не открываясь до конца, прячась в тени. Но Алва вывернул его наизнанку, сам оставаясь закрытым. Нагота Ворона стала самым прочным его доспехом, а Марсель позорно проиграл эту битву — он был теперь полностью открыт, беззащитен, беспомощен перед закованным в броню своего безразличия Алвой, и взгляд синих глаз, хищный, презрительный, подтверждал это лучше любых слов. Только бы Ворон промолчал. Только бы он промолчал сейчас, умоляю, не надо, Рокэ, пощади…

— Вперед, — беззвучно, одними губами скомандовал Первый Маршал.

А-аах!..

Марселя согнуло, швырнуло в пучину морскую, протащило волной и разбило о дно. Когда он открыл глаза, выравнивая дыхание, Ворона в комнате уже не было.

 

Глава 3. Ричард Окделл

Месяцы, которые Дик провёл, странствуя с труппой, принесли с собой столько новых впечатлений и знаний, сколько он не получил, кажется, за всю предыдущую жизнь. Порой это было тяжело, порой — любопытно, порой — восхитительно. Обилие работы не давало времени на горькие мысли и попытки отыскать исчезнувшие воспоминания, а опыт, который он приобретал день за днём, делал жизнь всё легче. Хотя поначалу Дик, конечно же, изрядно помучился.

Актеры были бывалыми путешественниками — в нынешнем своём составе труппа странствовала по миру уже пять лет — и умели делать всё, что необходимо в долгой дороге. Дик же не умел ничего. Он не знал, как обихаживать лошадей, как сменить отскочившее колесо повозки, как правильно разжечь костёр и сварить на нём похлебку, как вычистить закопченный котелок, как торговаться с трактирщиками, как проситься на ночлег в незнакомый дом… Ничего странного в этом не было. До Лаик его учили только приличному обхождению в обществе, грамматике, истории и немножко фехтованию, в самой школе тоже преподавались лишь науки, потребные дворянину, а путешествовал он один раз в жизни, и то под началом дяди. Теперь же Дикону пришлось туго. Он сто раз пожалел, что не перечил матушке, когда та запрещала ему торчать на конюшне или отклоняла приглашения на охоту, присланные соседями, под предлогом суетности подобного развлечения. Гнусный Джузеппе гонял его, как какого-то слугу, то и дело орал, а Дик не желал вступать в склоки — да и вообще терялся, когда на него поднимал голос простолюдин. Прежде он просто не поверил бы, что такое возможно. Впрочем, если подумать, Джузеппе же не знал, что имеет дело с герцогом Окделлом, для него Дикон был лишь неизвестным мальчишкой, подобранным труппой из милости… Сперва Дик пытался отвечать на выпады наглеца презрительным молчанием, потом начал огрызаться… а потом привык. Тем более, что чем уверенней он справлялся со своими обязанностями, тем менее раздражительным становился Джузеппе. Он даже начал проявлять что-то вроде сочувствия. Однажды, когда Дику выпало охранять труппу от разбойников — во время ночёвок под открытым небом все мужчины по очереди несли караул — конюх под утро выбрался из повозки по нужде, приметил, что Дик стучит зубами, и вынес ему тёплую попону. Другой раз, когда он простыл, Джузеппе освободил его от работы и поил отваром сушёных трав: «чтоб кашель поскорей унялся, и из носу не текло, а то на тебя и смотреть-то страшно, парень». Под руководством конюха Дик мало-помалу начал ощущать себя не никчемной приживалкой, а полноправным участником путешествия. Он даже начал потихоньку строить планы на будущее. Фламинио Торелли говорил, что к концу осени они доберутся до Фельпа, где и перезимуют — и Дикон решил, что оказавшись там, попробует сесть на какой-нибудь купеческий корабль, идущий в Гаунау, а уже оттуда тайком последует в Надор. К этому времени его наверняка перестанут искать, и, возможно, воспоминания к нему вернутся… если же нет, эр Август наверняка знает, что привело Дика к этому печальному положению, и уже сообщил обо всём матушке. В труппе его ни о чем не спрашивали. Судя по всему, причиной такого равнодушия был приказ Торелли, которому Дик после долгих раздумий сообщил часть правды: что он дворянин родом из Талига, и учился в школе оруженосцев, откуда его то ли похитили, то ли он ушёл сам, утратив память, и не имеет представления, где находился последние полтора года.

Актёры двигались через Алат, давая представления всюду, где можно было найти достаточно зрителей. Поначалу Дик боялся, что его попытаются заставить выйти на сцену, но вскоре понял, что страх этот был глупым и наивным. Труппа не нуждалась в лишнем человеке, все роли были распределены, а кроме того в фельпской комедии требовалось умение импровизировать, чего он никогда бы не сумел. Однако наблюдать за представлениями было очень интересно. Сюжет был примерно один: Лючия изображала девицу благородного происхождения, которую суровый отец собрался выдать замуж, Нереу — её страдающего возлюбленного, чей род искони враждовал с семейством любимой, а Фламинио — того самого кандидата в мужья, грозного вояку «Капитана», на деле оказывающегося изрядным трусом и подлецом. Влюблённые с помощью верных слуг (Кораллина была просто чудесна в роли бойкой красотки-камеристки) справлялись со всеми бедами, примиряли враждующие семьи и неизменно соединялись в браке. Спектакль изобиловал шутками, развесёлыми песенками и «лацци», акробатическими трюками вроде кувырков в воздухе и жонглирования. Простонародье было от всего этого в полном восторге, на рыночных площадях, где давали представления, почти всегда было яблоку негде упасть. Не брезговали зрелищами и дворяне: частенько после отыгранного спектакля в трактир, где труппа останавливалась на ночлег, приезжал какой-нибудь лакей и привозил приглашение от местного землевладельца, которое Торелли неизменно принимал. После таких визитов он радостно потирал руки — хозяева замков не скупились на полновесную монету, а хозяйки — на вкусную снедь. Дик впервые попробовал речную форель, которой славился Алат, жареную медвежатину и дикий горный мёд — поесть алатские «господари» любили, и гостей своих тоже кормили на убой. Природа вокруг была необыкновенна хороша, а горы немножко напоминали о родном крае — впрочем, в Алате было значительно теплее… и богаче. Глядя на откормленных рыжих коров, ухоженные виноградники и добротные крестьянские домики, Дик с тоской вспоминал тощих надорских овец и запустелые поля. Совсем тошно становилось при взгляде на дворянские замки: даже самые захудалые были много богаче, чем родовое гнездо Окделлов. Впрочем, особой возможности насмотреться у Дика не было, Фламинио советовал ему не слишком лезть на глаза, памятуя о близости Алата к Талигу. Кто знает, не решили ли люди Алвы поискать пропажу здесь? Когда труппа уезжала в очередное поместье, Дик обычно оставался в трактире и читал — книгами его снабдил Фламинио, большой любитель военных трактатов и гораздо более вольного чтива, вроде сборников фельпских новелл. Эти самые новеллы заставляли глаза Дика изумлённо распахиваться, щёки — пылать, а мужское естество — неумолимо пробуждаться к жизни, даже если повествование касалось вещи столь непристойной, как любовь по-гайифски. Дикон ругал себя за распущенность, и старался браться за новеллы как можно реже, отдавая предпочтение мемуарам полководцев былых времён. Погружаясь в перипетии Двадцатилетней Войны, он не раз ловил себя на том, что многое ему знакомо. Кажется, в Лаик он не успел прочесть книгу так подробно… от попыток вспомнить начинала болеть голова, Дик злился и уходил к лошадям, где стараниями Джузеппе ему всегда находилось дело. Он был даже рад этому: тяжёлая работа помогала копить телесную силу, Дик замечал, что руки его крепнут, а куртки становятся узковаты в плечах. Тем не менее, в свободное время он сызнова возвращался к чтению — это было занимательно и навевало странное ощущение покоя. Изредка Дикон видел во сне большую, заставленную книгами комнату, себя самого в уютном скрипучем кресле… Он просыпался с болезненной гримасой — точно он по глупости нажевался алатской анчии, луговой травы, метёлки которой были необыкновенно сладкими на вкус, но оставляли во рту жуткую горечь.

Они исколесили почти весь Алат. Дали несколько представлений и в столице, где узнали, что Бордон подло напал на Фельп, и дуксы призвали в помощь вольному городу Первого Маршала Талига, который в данное время вовсю побеждает врагов на море и на суше. Дик пришёл в ужас. Он до сих пор гнал от себя воспоминания об отряде кэналлийцев и ломал голову, зачем всё-таки понадобился убийце отца. Однако Фламинио успокоил его: по слухам, победа была уже близка, и после неё Алва вряд ли задержится в Фельпе — ну а если и задержится, Дик сможет отплыть в Гаунау из агарисского порта. Ещё в Алати ходили разговоры, что у герцога Альберта гостит младшая сестра, принцесса Матильда Ракан, с внуком, и что им предоставлен замок Сакаци. Замок был отдалённым, затерянным в лесах, а принцесса, по слухам, чуть ли не нищенствовала. Фламинио заявил, что ехать туда незачем, «всё равно ни кошки не заработаешь». Дик целую ночь мучился сомнениями, не стоит ли ему покинуть актеров и припасть к стопам сюзерена, но все-таки решил, что беспамятный вассал, находящийся в столь неопределённом положении, не принесёт принцу никакой пользы. Да и если уж говорить начистоту, новая жизнь, пусть безалаберная, недостойная Повелителя Скал и временами пугающая, привлекала его гораздо больше прежней.

Дик понимал: лгать себе нельзя. В Надоре была беспросветная тоска, в Лаик — навозники и Арамона. Но здесь, в окружении людей, которые не читали ему долгих нравоучений, как матушка когда-то, и не сыпали издевками, подобно компании Колиньяра, Дик впервые ощущал себя свободным. Временами в нём еще вскипала дворянская спесь, но как вскипала — так и утихала, оставляя после себя чувство неловкости. Да, герцог Окделл, по сути, находится  в неподходящей ему компании — и что? Возможно, отец Маттео был прав, когда говорил потихоньку, что происхождение не имеет такого уж большого значения, если у человека доброе сердце… Иногда Дик удивлялся, как легко стало дышать: словно бы с него спал призрачный ржавый доспех, надетый некогда руками матушки. Нет, Ричард Окделл был и навсегда останется Человеком Чести, и рано или поздно он должен будет вернуться, чтобы занять свое место в этом мире. Но сейчас, во время этой странной передышки, он будет просто… просто жить.

Ему нравилось. Нравилось теперь уже шутливо переругиваться с Джузеппе, нравилось отпускать комплименты Лючии с Кораллиной и хорошеньким горожанкам — сперва краснея по уши, потом уже привычно. Нравилось после представлений прохаживаться у повозок, пока актрисы переодевались и смывали грим: местные кавалеры, вооружённые букетами, алкали общества заезжих красоток, но, завидев грозный взгляд Дика, торопливо ретировались. Нравилось слушать актерские байки. Он полюбил наблюдать за репетициями. Со временем актеры стали искать его помощи, попутно обучая некоторым вещам, которые внешне выглядели простыми, а потом оказывалось, что они требуют серьёзного мастерства. Фламинио, убедившись в том, что Дик умеет держать в руках шпагу, начал регулярно тренироваться с ним. После первого же боя, на который сбежалась поглазеть вся труппа, он заявил:

— Узнаю школу! Надеюсь, это сможет помочь вам освежить память, так что скажу: руку вам явно ставил южанин. Не то чтобы идеально, но это чувствуется.

— Этого не может быть! — отчего-то возмутился Дик, который пребывал в некотором смятении — поначалу рапира в его руке ощущалась как нечто инородное, но уже спустя несколько секунд, когда Фламинио играючи загнал его в угол, внутри словно встрепенулось что-то. Он сам не понял, как развернулся и начал умело парировать выпады противника. — Вы ошибаетесь!

— Да уж конечно, — Фламинио весело присвистнул. — Помяните мое слово — уроки были, и кое-что из них вы даже усвоили.

 

Дик ещё долго отказывался верить словам фельпца, но позже осознал, что тот прав. Его руки явно помнили больше, чем голова, иногда ловкое движение кисти получалось словно бы само собой, и Дикон не знал, как освоил тот или иной приём. А Фламинио оказался хорошим фехтовальщиком — Дик получал истинное наслаждение от схваток, старательно запоминая все советы. Ещё один актер, Тиберио, нередко просил Дика побыть его партнёром во время жонглирования, а заодно научил метать ножи — последнее оказалось очень увлекательно, Дик стал практиковаться каждый день, и умилённый жонглёр за старание подарил ему небольшой морисский клинок в потёртых ножнах. Дикон горячо поблагодарил и с той поры носил подарок на поясе, с грустью вспоминая отцовский кинжал, который теперь был неизвестно где…  Он немного подучился и лицедейству. В дороге насмешница Кораллина от нечего делать приставала к нему с просьбой покидать реплики, и поначалу ужасно смущавшийся Дик начал с удовольствием разыгрывать с нею короткие сценки. После одного из таких времяпровождений актриса развеселилась настолько, что одарила его горячим поцелуем, который их спутники встретили смехом, аплодисментами и шутками столь вольными, что бедному Дикону захотелось провалиться сквозь дощатый пол повозки. Сам же поцелуй, как ни странно, не погрузил его в пучину восторга. Что-то внутри подсказывало: это уже случалось с ним, и было полнее, ярче — тепло, мягкость, влага, душный запах роз, золотистый туман… Когда хохочущая Кораллина отпрянула, на прощанье погладив губы Дика пухлым пальчиком, он испытал даже что-то вроде облегчения. Гораздо слаще ему показался неожиданный и пристальный взгляд тёмных глаз из дальнего угла повозки… Дик даже не сразу понял, что взгляд этот принадлежит Нереу Торелли.

Черноволосый красавец и прежде посматривал на Дикона, заставляя того вспоминать «Морисские баллады» Веннена, где так красиво говорилось о «взглядах, оставляющих после себя тысячу вздохов». Но поскольку актер неизменно выступал в амплуа Юного Влюблённого, Дик почитал это лишь частью сценического образа. К Лючии, например, улыбка наивной девицы тоже приклеилась намертво — чем красавица без зазрения совести пользовалась в лавках торговцев тканями, а Кораллина кокетничала со всем вокруг, включая и неодушевлённые предметы. Но мало-помалу Дикон начал подмечать, что Нереу смотрит именно на него — и смотрит всё более томно. Похожим взглядом иногда одаривал Дика проклятый наглец Эстебан Колиньяр — когда это всплыло в памяти, Дикон даже передёрнулся. А потом застыл в изумлении: в Лаик он не понимал этой игры в гляделки, но теперь, после трех месяцев путешествия, после всего, что он увидел, услышал  и прочёл, смысл стал более чем ясен ему. Эстебан… заигрывал?! Вот же наглая и развратная навозная морда! А Нереу – неужели он тоже?.. Злость смешалась с испугом, стыдом, робким удовольствием и странным, будоражащим чувством, словно бы к Дику ненароком прижалась молоденькая подавальщица в трактире или горничная. Такое несколько раз случалось, но он не отвечал на авансы девушек, боясь обнаружить свое неумение обходиться с ними. В ту ночь Дик заснул с трудом, а утром понял, что чувство не ушло — оно поселилось у него внутри, как крохотная птица, возилось, щекотало рёбра трепещущими крыльями… Когда Нереу Торелли вновь прикипел к Дику взглядом, тот не отвёл глаз.

Нереу был в труппе на особом положении. Актерского мастерства ему не доставало, но он приходился Фламинио Торелли родным племянником — тот вырастил его с младенчества, потому что мать Нереу, младшая сестра Капитана, умерла в родах. Про отца было известно лишь то, что он на одну ночь сошёл с шаддского корабля и умудрился за эту же ночь сделать красавице-актрисе ребёнка. У Нереу были смоляные кудри, кожа, зацелованная южным солнцем, и черные, как маслины, миндалевидные глаза — иногда злые, иногда ленивые, но всегда насмешливые. Высокий, стройный, как гальтарское изваяние, он пробуждал неистовый восторг в сердцах зрительниц от мала до велика, и даже некоторых зрителей. Однако играть особенно не умел — впрочем, при такой завидной внешности, ему это не особенно требовалось, а роли Нереу всегда заучивал назубок. С поклонниками и поклонницами он держал себя кокетливо и вольно, со своими же собратьями-актёрами был довольно неласков, а с Диком так и вовсе разговаривал считанные разы. Но после того достопамятного обмена взглядами у «нашего гордого найери», как называла красавца язвительная Кораллина, намекая на его имя, словно прорвало плотину.

Первую беседу Дика с Нереу можно было бы сравнить с упражнением, в котором фехтовальщик отрабатывает удары, вонзая клинок в набитое соломой чучело. Труппа остановилась на ночёвку в трактире у самой границы Агарии. После ужина Дик пошёл проведать лошадей, туда же явился и актёр — Дикон не успел и глазом моргнуть, как обычно молчаливый Нереу прошелся по поводу всего, чего только мог. Сперва он высмеял одежду Дика, спросив, какой формы манжеты сейчас в моде среди лошадей, потом поглумился над его акцентом, изображая, что собеседник еле языком шевелит, как укушенный осой в губу — сам Нереу говорил на южном диалекте Талига, который был куда бойчей надорского говора Дикона. В довершение всего наглец высмеял его беспамятство, предположив, что какая-нибудь балованная дама просто выставила его на мороз, налюбившись, а Дику стыдно признаться… Словом, Нереу развлекался долго, заходя то справа, то слева — а ошалевший от подобного напора Дик не сумел вставить в напевно-нежный поток оскорблений актёра ни единого словечка. Он будто онемел, то ли от злости, то ли от чего-то другого, он не понимал, что случилось, почему вдруг… ни кошки не понимал, кроме, пожалуй, одного: его обидчик поразительно красив. Это было так же очевидно, как луна на небе. Словом, эту схватку Ричард Окделл безнадёжно проиграл — когда Нереу, натешившись, повернулся на каблуках и исчез в дверях трактира, Дик огромными глазами посмотрел ему вслед, и только после этого ощутил головокружительную ярость. Он вскочил, намереваясь догнать паршивца и вызвать… но, представив лица актеров и, особенно, Фламинио, привалился в стене конюшни и заскрипел зубами. После драки кулаками не машут — даже если это была, собственно, никакая не драка, а, как это говорят в театре, «бенефис». Точно, бенефис: Нереу Торелли выступил на все деньги, а Дикон только глазел на него. Еще надо было поаплодировать в конце… От злости Дик топнул ногой и решил, что в следующий раз непременно отбреет наглого фельпца. Надо только придумать, как. И что вообще на него нашло — то смотрит этими своими глазами, то вдруг… Должно быть, Нереу был пьян — что, конечно же, ни в коем случае его не извиняет. Ладно, утро вечера мудренее.

На следующий день труппа пересекла границу с Агарией. На сей раз Дику не пришлось забираться в сундук — еще в Алати некий умелец за золотую монету вписал его в подорожную труппы как «младшего конюха Риччардо Перуччи». Нереу хранил гордое молчание. Дик же ястребом следил за ним, надеясь подловить актера на какой-нибудь глупости — и на то, что ни сам Нереу, ни прочие актеры этой слежки не заметят. Но подходящего случая всё не представлялось, и тогда он решил поглядеть, как его обидчик репетирует. Тот заученно барабанил свой текст, в нужных местах закатывал глаза, улыбался, нежно и восторженно поглядывал на Лючию, гневно — на Капитана, посмевшего посягнуть на его прекрасную возлюбленную… И с каждым разом Дик всё сильнее осознавал: даже отсутствие таланта не может заслонить красоты самого существа Нереу — красоты ненаигранной, сияющей так же естественно и невольно, как солнечный свет. Дик начал любоваться актером. Одновременно он понял, что боится повторения насмешек — и с тех пор не приближался к Нереу, предпочитая наслаждаться одним его видом и звуками голоса. Вскоре Дик вновь поймал знакомый, задумчиво-томный взгляд — и внутри у него точно перевернулось что-то. Он задохнулся, сам этого не замечая, сжал кулаки и поспешил уйти. После репетиции Нереу нашёл его — и заговорил, как ни в чём ни бывало, спросив какую-то мелочь. На сей раз ни издёвок, ни колкостей не было. Потом Нереу попросил Дика об услуге — разучить с ним новую пьесу, которую труппа хотела представить в Агарии — то была не комедия масок, а настоящая трагедия под названием «Дорф, принц каданский». Фламинио собирался играть главного героя, а Нереу выпала небольшая роль его приближённого. Дик этой пьесы не знал, но с восторгом согласился помочь. Хотя он согласился бы на что угодно — когда Дик смотрел на актёра, сердце его трепетало. Что-то было в Нереу — в его лице, в жестах, в уверенной и чуть небрежной манере держаться — не просто красота, а странное напоминание, тень, отголосок виденного раньше, от чего глаза сами собой наполнялись слезами… Нереу спросил, видел ли Дик трагические пьесы прежде. Услышав о Дидерихе, он изъявил желание послушать пару сонетов, и Дик с готовностью это желание выполнил. Когда позже он укладывался спать, Джузеппе следил за ним странным взглядом — не то сочувственным, не то осуждающим.

После приезда в Агарию Фламинио Торелли объявил, что даёт труппе недельный отдых, чтобы «почистить пёрышки» и заодно должным образом отрепетировать новую пьесу. Они сняли в гостинице целый этаж,  а обрадованный хозяина выделил гостям садик за домом для репетиций. У Дика был хлопот полон рот: началась осень, нужно было сменить парусину на повозках, укрепить колёса, перековать лошадей, и ещё сделать массу необходимых для последующего странствия дел. Но каждую свободную минуту он тратил на то, чтобы поговорить с Нереу или хотя бы посмотреть на репетирующих актеров. Пьесу Дик тоже прочёл — и понял, что не зря вспомнил о Дидрихе. Неведомый сочинитель явно вдохновлялся творениями знаменитого Барда. Впрочем, довольно безуспешно: повествование, начинавшееся вполне разумно и гармонично, постепенно обрастало бесполезными деталями и лишними персонажами, теряло стройность, скользило и падало вниз с постамента классических форм, сочетая высокую трагедию с низкой площадной жестой. К финалу за принца Дорфа можно было только порадоваться: в самом деле, лучше низвергнуться в Закат за убийство, чем терпеть подобную профанацию. Дик даже не выдержал и спросил Фламинио, собирается ли тот показать эту живую картину кому-нибудь кроме площадного люда: всё же простонародье обычно проглатывало любое надругательство над хорошим вкусом и не морщилось. Капитан усмехнулся странной усмешкой и заверил, что в благородной публике недостатка не будет. Дик пожал плечами и вернулся к работе. Кстати, конюшня примыкала к садику, и бедные лошади от нарочитых завываний «принца», визгливых улещиваний «королевы» и натужного вранья «первого министра» волновались и отказывались есть. Дик поделился с Нереу мыслью, что Создатель сотворил неразумных животных столь чувствительными не просто так, а с благонамеренным умыслом: тонкий слух есть замена чувству меры. Нереу рассмеялся так звонко, что Дик мысленно сравнил этот чудесный звук с серебряным колокольчиком.

И всё же пьеса странным образом волновала Дика. Когда труппа двинулась через Агарию, и он впервые увидел всё действо на сцене целиком, то был удивлён и даже напуган собственной нервозностью. Поначалу он даже не верил себе, но потом убедился — во время некоторых сцен его самым натуральным образом мутило. Причин Дик не понимал. У Дидериха он не помнил ничего подобного, однако всё время подспудно чувствовал, что спектакль этот знаком ему — знаком не понаслышке, а очень близко. Возможно, кто-то прежде рассказывал об этой пьесе… но вряд ли, Фламинио уверял, что она написана совсем недавно. Или же он узнаёт черты знакомых людей за актерскими гримасами?.. Нет, быть не может. Да и откуда? В самом деле, кого мог напоминать Дикону Принц — кривляка, который в своём желании казаться безумным утратил только приличие и уважение окружающих? Где бы он мог встретить Королеву, с чьих уст капал медовый яд, отравивший и сведший в могилу её мужа? Что же до Первого Министра… разве существует на свете человек, лгущий столь упоённо и запутанно — да и кому пойдёт на пользу завраться так, чтобы начать сомневаться в собственном существовании? Дик чувствовал презрение почти ко всем героям пьесы и задавался вопросом, каков должен быть сочинитель, из-под пера которого выходят подобные герои. Жаль было только юную глупышку, которая спятила из-за интриг этой гнусной клики — Лючия просто блистала в роли несчастной девицы. Ну и, конечно, друг кривляки-принца был великолепен — но тут дело было в том, что играл его Нереу.

Осень в Агарии была тёплой, с платанов облетала золотая листва, дикий виноград, увивающий стены домов, рдел закатным багрянцем. Но здешние красоты не прельщали Дика. Он видел лишь Нереу. Его восхищение крепло день ото дня, и когда утром перед очередным представлением простуженный Фламинио внезапно охрип, а Нереу вызвался играть Дорфа, у Дика не возникло и мысли, что тот не справится с ролью. Актёры же явственно помрачнели, особенно Капитан, но выхода не было: выучить роль Принца за несколько часов не смог бы никто. И в назначенный час Нереу, обряженный в чёрный бархатный колет, вышел на подмостки… Дик ждал за одной из кулис и готовился насладиться зрелищем.

Такого унижения труппа Торелли не знала давно. Ситуацию спасла лишь игра Тиберио, Лючии и Кораллины, но Нереу провалился ужасно — ему даже свистели, а он от волнения начал путать слова, и заработал первое в своей жизни гнилое яблоко, смачно шлёпнувшееся о плечо. Представление доигрывали спешно, разочарованные зрители недовольно шумели, а сборы оказались совсем скудными. Дик, который большую часть пьесы скрипел зубами, торопливо помог сложить реквизит, задал корму лошадям и, отмахнувшись от расспросов Джузеппе, кинулся искать Нереу. Актеры уже давно разбрелись по гостиничным комнатам, из спальни Фламинио слышался надсадный кашель, ругательства и увещевающий голос Кораллины. Дик обегал всю гостиницу, но цель его поисков словно сквозь землю провалилась. Окончательно испугавшись, он выскочил во двор и побежал к воротам, чтобы обыскать ближайшие трактиры. И тут со стороны конюшни послышался свист.

Мрачный Нереу, так и не снявший костюм Принца, стоял у входа в конюшню. Дик торопливо подошёл, и сердце его дрогнуло от жалости при виде бледного лица и мутных глаз Нереу — тот явно пытался утопить горе в вине. Актер что-то пробормотал, поманил Дике и неловко полез по огромной приставной лестнице на второй этаж. Через минуту они пролезли в чердачное окно и оказались на сеновале — там было темно, вокруг высились горы сухой травы, и пахло точь-в-точь как жарким летом во дворе Надорского замка. Нереу прошёл вперёд и рухнул в сено. Дик, словно привязанный, двинулся за ним. Под ногу что-то попало, он споткнулся и с тихим ругательством поднял с пола кем-то позабытую пику для чистки подков. Дик швырнул пику в угол. Нереу негромко рассмеялся.

— Поди сюда, Дино.

— Что? — шёпотом спросил Дик. Его вдруг пробрал холодок — пощекотал шею, скользнул по груди и растаял внизу живота. Совсем как в детстве, когда Дик, стоя на прибрежном валуне, готовился нырнуть в озеро. — Как ты меня назвал?

Нереу вновь рассмеялся.

— Риччардо. Риччардиньо… Дино. Мне нравится так. Ты против?

— Нет, — Дик смутился, как если бы услышал непристойность. Хрипловатое мурлыканье Нереу казалось бесстыдным и в то же время невинным, это волновало, завораживало, притягивало. — Можешь звать, как хочешь.

Он послушно подошёл и тотчас утонул в мягкости сена и смеси запахов — луговые травы, цветы, сухое дерево, выпитое Нереу вино, горячий аромат его кожи. Дик не понял, кто первым потянулся за поцелуем — он ли сам, или Нереу. Он понимал, что грешит и, наверное, ещё несколько месяцев назад это вызвало бы страх и неприятие, но не теперь — то ощущение свободы и лёгкости бытия, поселившееся в нём за время путешествия, рушило почти любые запреты. Влажные губы Нереу были нежны, а сами поцелуи — глубоки и требовательны. Дик старательно раскрывал рот, подспудно боясь опозориться, но его не гнали — наоборот, притягивали ближе, гладили по плечам и спине, распускали завязки воротника. Голова у Дика закружилась, его естество под лаской чужой руки напряглось и сладко заныло. Дик бездумно вжался в чужую ладонь, горячую даже через одежду, почувствовал, как с него стягивают штаны и вдруг испугался, сам не зная, чего. Нереу поцеловал его в шею.

— Боишься? Зря. Бояться нечего.

Всё дальнейшее напоминало безумный счастливый сон — Дик даже не знал, что в мире может быть столько счастья. Нереу целовал его живот, облизывал и целовал ноющую плоть, и от этих невозможных касаний не было стыдно — лишь хорошо так, что Дик не сдержал крика. Он почти не запомнил остатка ночи. В памяти остались лишь отрывки: вот Нереу тихо смеётся и шепчет, что продолжать лучше там, где нет «кошкиной этой соломы», вот помогает Дику одеться, они слезают с сеновала и на цыпочках бегут в комнату Нереу — тот запирает дверь и оборачивается к Дику с таинственной улыбкой на припухших губах. Мягкое прикосновение простыней к нагому телу, скользкие пальцы вокруг снова восставшей плоти, медленное погружение в чужое тело — незнакомое, немыслимое, грешное — и восхитительно сладкое. Стоны в унисон, знакомый уже мурлычущий смех — и усталый, довольный любовник склоняет голову на плечо Дика, а тот ощущает себя до смешного гордым… и благодарным почти до слёз. Утром он проснулся рядом с Нереу. Сонное лицо любовника показалось Дику самым прекрасным, что он когда-либо видел. Он был в таком восторге, что не заметил ни растерянности, ни сожаления в чёрных глазах, ни даже равнодушия, с которой Нереу встретил его поцелуй. Немного задело лишь то, что вместо пожелания доброго утра тот потребовал, чтобы Дик «держал рот на замке, а то дядя нас убьёт». Однако нельзя было не признать, что Нереу прав: любовь должна быть тайной для двоих, так говорил ещё Дидерих, которого Дик до сих пор полагал авторитетом в делах сердечных. Он выбрался из комнаты любовника тихо и незаметно, как мышь, и весь день старательно работал, помогая местному кузнецу перековывать лошадей. Жар горна и ритмичный стук молотка отчего-то навевал воспоминания о прошедшей ночи — Дик то и дело замирал, глядя в пустоту, а кузнец понимающе улыбался. К ужину он опоздал, актёры уже разошлись, а Кораллина и Лючия болтали в коридоре. Дик грустно вздохнул и отправился в комнату, которую делил с Джузеппе — под взглядами актрис стучаться к Нереу было нельзя.

Наутро труппа отправилась дальше. «Дорфа» с тех пор не ставили — вернулись к прежнему репертуару, которому все ещё хриплый голос Фламинио не мешал, а даже наоборот: тирады Капитана в таком исполнении выглядели только забавнее. Спустя две недели Фламинио решил, что пришла пора возвращаться в Фельп — холодало, близилось время штормов на море, и до агарисского порта следовало добраться как можно скорее. К тому же, по слухам, бордонов разгромили, и зима обещала быть спокойной. Дик даже не спросил, что слышно о герцоге Алве — всё это время он пребывал в тихом блаженстве и ожидании редких ласк Нереу. За две недели они провели вместе лишь ещё одну ночь — обычно всё ограничивалось быстрыми поцелуями и тисканьем по углам. На людях Нереу не позволял ему ничего лишнего. Однажды, уже по пути в Агарис, Дик сел рядом с любовником во время ужина, но тот тотчас перебрался к камину под предлогом сквозняка. Это было обидно. Вечером Дик попытался поговорить с Нереу — и тот раздражённо заявил, что у него «всё видно по лицу, и нечего так на меня таращиться целый день». Дик оторопел.

— Но… я же люблю тебя, — сказал он растерянно — и замер, осознав, что сорвалось с языка. Нереу фыркнул и потрепал его по щеке.

— Люби, но не при всех! — заявил он. Дик вздрогнул. Не то чтобы он ждал ответного признания… но было как-то горько. Впрочем, через несколько дней Нереу смягчился и, улучшив момент, зазвал Дика к себе. В дороге до Агариса он был намного ласковей, и Дикон вновь чувствовал себя счастливым — хотя однажды у него и мелькнула тоскливая мысль, что Нереу просто скучно.

Залитый осенним дождём Агарис, с его серыми монастырями и обилием паломников, показался Дику унылым и неприятным. Он знал, что где-то здесь должны жить соратники отца — барон Хогберд, семейство Борнов, Кавендиши… Но идти к ним не хотелось. Дик даже и в эсператиский храм не пошёл, хотя со стыдом думал, что матушка не простила бы ему подобного пренебрежения верой. Единственное, что вызывало у него восторг — увиденное впервые в жизни море. Несколько дней он провёл, почти не вылезая из порта. Фламинио искал подходящий корабль, а Дик напрашивался с ним, глазея на разнообразные суда, каменные волнорезы, моряков всех мастей — от чернявых марикьяре до сухощавых холтийцев, и прочий портовый люд: негоциантов, размалёванных шлюх и армейских вербовщиков из Дриксен и Гаунау. Вечерами он уходил на берег, выбирая безлюдные места, и смотрел, как волны, тихо шипя, раз за разом окатывают гальку, оставляя хлопья пены и зеленые водоросли, похожие на обрывки лент. Ветер упруго толкался в лицо, гудел в прибрежных скалах, и Дику казалось, что он слышит голоса — ветра ли, камней — он не знал… Впервые за долгое время Дик с ужасом подумал, что возвращение домой означает одно: он потеряет Нереу. Навсегда. Тот никогда не оставит труппу, да и что фельпскому комедианту делать в чужой стране, рядом с опальным герцогом, утратившим память? Фламинио советовал отплыть с ними в Фельп, переждать там зиму, и возможно, выяснить что-то по поводу герцога Алвы. Стоит ли так поступить? А ведь по сути, он просто-напросто пытается оттянуть время… Какой же он Человек Чести после этого?

От размышлений такого рода Дик впадал в тяжёлую тоску, но упрямо продолжал возвращаться к морю, словно бы оно околдовало его. Очередной вечер ничем не отличался от предыдущих: шумели волны, в облаках кружил ветер, было холодно и неимоверно одиноко. Дик тоскливо смотрел вдаль. Море, прозрачное, у берега курчавившееся завитками белой пены, ближе к горизонту становилось гладким и серо-стальным, в цветах эсператистского траура. Сколько лет Дик носил похожее одеяние, сколько он проносит его ещё? Откуда все же взялся тот сине-чёрный колет… Святой Алан, опять! Надо идти — в гостинице уже скоро подадут ужин, а последние дни Дик все время на него опаздывает. При мысли о рыжей насмешнице Кораллине, которая вчера выдернула из шандала свечу и изобразила эмблему ордена Истинников так уморительно, что Дик даже не нашёл сил пенять ей, и особенно о взгляде Нереу, внутри немного потеплело. Дик поднялся по извилистой тропинке и побрёл к гостинице. Уже стемнело, вдоль улиц зажигали фонари, из гоганских трактиров пахло жареной курицей. Войдя в гостиницу, Дик понял, что не опоздал — старуха-подавальщица ещё только накрывала на стол, кроме нее никого не было. Подумав, он решил зайти к Нереу — возможно, тот сегодня будет в хорошем настроении, ведь накануне к Фламинио заезжал один из местных негоциантов, и тот согласился дать представление в его домашнем театре. Дик туда не пошёл — у негоцианта хватало слуг, чтобы установить декорации, и прошлый вечер он так же, как и сегодня, провёл на морском берегу. Но утром Джузеппе говорил, что пьеса имела успех... Дик скинул плащ и постучал к Нереу. Никто не отозвался. Он грустно вздохнул, на всякий случай нажал на ручку — и дверь неожиданно отворилась.

— Что за…

Нереу в распахнутой рубашке сидел вполоборота к Дику. Сидел у кого-то на коленях — в первые секунды Дик даже не понял этого, а потом ледяной панцирь, сковавший его сознание, будто подтаял, и сквозь него проникли цветные пятна: зелёное, чёрное, красное. Пятна заколыхались, складываясь в фигуру черноволосого, одетого в изумрудный камзол мужчины. Это был тот самый негоциант. Толстая красная рожа рядом с тонким лицом Нереу… Дик, не помня себя, шагнул вперёд — и Нереу, сорвавшись с колен негоцианта, вдруг затараторил визгливым шёпотом:

— Дино, постой! Постой! Послушай! Он меня заставил! Схватил, я ничего не мог поделать, я просил перестать, но он…

— Врёшь, шлюха! — негоциант окончательно побагровел и грузно поднялся. — Что ты врёшь?! Гляди-ка, какой подлый оказался — при этаком-то невинном личике! Да я…

В голове Дика словно что-то лопнуло. Негоциант не успел увернуться от его кулака, и удар пришёлся неудачно: целил в нос, а угодил в висок. Толстяк рухнул на пол и замер неподвижно. Мгновение в комнате царила ошеломлённая тишина, а потом Нереу заметался по комнате, визгливо бормоча:

— Ты что натворил?! Что ты натворил, дурак? Ты же убил его!

Он схватил со стола винный кувшин, поднёс ко рту, но тот оказался пуст, и Нереу швырнул кувшин обратно. Онемевший Дик с ужасом смотрел на него. На мгновение ему почудилось, что его оставил разум — вместо черноволосого юноши в распахнутой белой рубашке перед глазами мелькнула незнакомая женская фигура — голубое платье с оборками, пепельные волосы, садовая лейка в руке… Дик отчаянно заморгал, рот его наполнила кислая горечь. Он отшатнулся — и Нереу вдруг заорал в голос:

— Ты виноват, ты! Убийца!

Снизу послышался звон, будто что-то разбилось. Дик вздрогнул, выходя из оцепенения, и, почти не понимая, что делает, метнулся к двери. Пробежав по лестнице и гостиной, мимо застывшей у стола подавальщицы, он выскочил во двор, а оттуда — на тёмную улицу. Позади снова кто-то закричал. Дик, не разбирая дороги, понёсся прочь, и камни мостовой гудели под его ногами, будто подсказывая путь. Он пришёл в себя лишь на морском берегу — в том самом месте, где провёл несколько последних вечеров. Тучи ушли, огромная агарисская луна освещала серо-чёрные скалы и сонное море. Шатаясь, Дик сделал несколько шагов вперёд и упал на колени.

Нереу.

Как ты мог, Нереу?

Он задыхался, перед глазами его плясали огненные круги, сердце болело надрывной тупой болью. Как же так? За что?! Он попытался вдохнуть поглубже и скорчился — морской воздух невыносимо вонял плесенью.  Дик застонал от отвращения и ужаса. Он убил человека! Или не убил? Что же де…

— Дино!

Знакомый голос был полон ласковой грусти.

— Дино, ты как дитя. Прости меня, я не мог поступить иначе. Всё уже улажено, клянусь, это толстый балбес отправился к себе… Дино, пойдем скорей. Поедем со мной. Все тебя ждут и волнуются. Давай же!

Дик изумлённо смотрел на невесть как отыскавшего его Нереу. Любовник нежно улыбнулся и протянул к нему руки, а за его спиной тихо фыркнула приземистая лошадь — в полумраке масти было не разобрать. Нереу всё говорил и говорил, маня Дика к себе — тот, словно заворожённая змеёй птичка, шагнул вперёд — и едва не полетел вверх тормашками, споткнувшись о большой камень. В памяти вдруг вспыхнуло: лес, голоса кэналлийцев с дороги, валун, который задержал его, не дав выскочить прямо в руки ищеек герцога Алвы… Дик шарахнулся назад — и словно эхом от его стука хруста гальки под его ногами, вокруг загудели скалы. Лицо Нереу сморщилось.

— Пошли вон! — взвизнул он не своим — тонким, почти детским — голосом, — вон пошли, слышите! Мой он! Всё моё! Я другого короля хочу, но этот обещался! Вон пошли, уродские вы каменюки!

Скалы загудели громче. В этом яростном звуке Дик слышал презрение и ненависть столь всепоглощающие, что его пробила дрожь. Галька под ногами шуршала, камешки постукивали друг о друга — ритм складывался в слово, повторяемое раз за разом. Оно словно отдавалось во всем теле Дика, бурлило в его груди, просилось наружу — и вырвалось наконец, короткое и повелительное:

— Верни!

— Шиш тебе, шиш, свинёныш! У-уу, дрянь поганая! Шиш тебе!

Дик заледенел. Нереу исчез — вместо него по берегу металась полуголая, одетая лишь в ночную сорочку девочка — маленькая, уродливая, мучнисто-бледная. Дик никогда не видел её прежде, но что-то в плоском жабьем лице показалось ему знакомым и напугало до оцепенения. Глаза девочки светились призрачным зеленоватым светом, будто две гнилушки, а широкий рот был перекошен от злобы.

— Не отдам, хоть ты лопни, не отда… ай!!!

Девчонка вдруг по колено увязла в гальке. Камешки ползли к ней, спешили — она словно проваливалась в трясину, с каждой секундой погружаясь всё глубже и глубже. Дико заржала лошадь. Дик увидел, что та тоже тонет в обезумевших камнях. Девчонка несколько раз бешено рванулась, потом скривила лицо и залилась слезами.

— Подавись, свинёныш! Другого отыщу!

Она швырнула что-то в Дика, попав в грудь — и он успел поймать брошенное, прежде чем оно упало наземь. Девчонка зашипела, как потревоженная гадюка.

— Ловкий, зараза… пустите, сволочи, пустите, болит у меня всё!

Галька отхлынула, как вода. Девчонка, хромая, кинулась к лошади, вскарабкалась на неё и ударила пятками в одутловатые бока. Потом обернулась, вытерла зарёванное лицо, злобно погрозила Дику кулачком и исчезла во мраке. Скалы продолжали гудеть — теперь их неумолчное пение казалось Дику мягким, как полузабытая колыбельная старой Нэн. Он посмотрел в ладонь — в лунном свете тускло блестел неприметный чёрный камешек. «Время, — пели скалы. — Мы поможем… Время пришло...»

Дик, не помня себя, кинулся вперёд — и с размаху упал на всё ещё бурлящую гальку. Последним ощущением его стала твёрдость зажатого в пальцах камешка и другая твёрдость — она заполнила грудь, задушив то чувство лёгкости, что было с ним последние полгода.

* * *

Солнце.
Утро.
Море.

Как странно всё помнить. Как… больно.

Рокэ — я предал тебя… А ты меня? Ведь правда? Ты знал. Я не уверен, но чувствую это. И я выясню, клянусь.

Катари — я тебе не помог. А ты — ты хотя бы пыталась помочь мне? Значит, спутала моего отца с королём… забыла… ложь, всюду ложь. Как теперь просто её распознать.

Эр Август. Вы всегда оказывались рядом — когда было нужно. Вопрос только — кому? Вы всегда говорили понятно. Говорили то, что я хотел услышать. Ничего, у меня будет время, чтобы узнать подлинный смысл ваших слов.

…Негоциант, конечно же, жив. Но возвращаться в гостиницу не нужно. Нереу… смешно, а я ведь и правда тебя любил. Ну или думал, что люблю. Что ж, это моя ошибка — а ты живи. Живи, как знаешь.

И в Талиг мне не нужно. Время пришло, сказали скалы — но это ещё не то время. Когда-нибудь… не сейчас. Сейчас надо выждать до вечера — и в порт. Денег в кошельке совсем немного, но… вербовщики. Дриксен и Гаунау нужны солдаты. Хорошая мысль. Я начну всё сначала. С самых низов. И пусть это будет в другой стране — своей я не нужен. Пусть. Это не странно, и почти не больно — к этому просто надо привыкнуть. И я смогу.

…Когда будет возможность, надо будет повесить карас на цепочку. Камень на груди — и камень в груди. Неплохое сочетание.

Самое подходящее для Повелителя Скал.

Глава 4. Марсель Валме

…Создатель, моя голова!

Даже эта короткая мысль причинила боль. Она словно царапнула череп изнутри, и Марсель, застонавши, как под пыткой, сдавил лоб ладонями. Глаза его — абсолютно бесстыжие, следует признать — ни в какую не желали открываться. В горле пересохло, словно в багряноземельской пустыне, а низ живота распирала тяжесть столь объемная, что впервые со времён младенчества виконт Валме всерьёз испугался: не успеет добежать до отхожего места и постыдно оросит ковёр. С превеликим трудом он встал на четвереньки, поморгал и, ругаясь обморочным шёпотом, пополз туда, где надеялся отыскать выход.

Выход отыскался довольно скоро, но вот уборная или хотя бы подходящая размерами цветочная ваза — нет, а ситуация грозила вот-вот выйти из под контроля. Пришлось выползти из дома и справить нужду с крыльца, как деревенскому мальчишке. В саду было по-утреннему свежо, лёгкий ветерок пах морем и хвойной горечью пиний, и в голове немножечко прояснилось, хотя тело по-прежнему не желало слушаться: дважды Марсель едва не сверзился с крыльца, да ещё и щедро забрызгал собственные босые ноги. Его основательно затошнило. Марсель обвёл исполненным страдания взором садовый пейзаж и внезапно обнаружил поодаль небольшой фонтанчик. В мраморном бассейне этого фонтанчика он спустя минуту обрёл успокоение.

Прохладная вода потушила пожар в глотке, смыла с кожи все неприличные жидкости, и это было истинное блаженство, куда там Рассветным садам. Марсель почти решился остаться в этом славном месте навечно, но вскоре обнаружил малоприятное соседство: на листе кувшинки сидела немалых размеров буро-зелёная лягушка и таращилась на господина офицера по особым поручениям глазами золотистыми и до обидного равнодушными. Взметнув тучу хрустальных брызг, Марсель подпрыгнул и с неприличной поспешностью выбрался из фонтана. Лягушек он боялся — этот страх, как и привычка грызть ногти в минуты волнения, оставались с ним с раннего детства, к вящему неудовольствию батюшки. К счастью, в саду не было никого, кто мог бы сообщить графу Валмону о поведении его наследника. Тем не менее, следовало поскорее вернуться в дом и хоть что-нибудь на себя надеть — после купания Марселя потряхивал похмельный озноб. Он прошлёпал босиком по каменным плитам садовой дорожки и вернулся в гостиную.

Ни Джильди, ни Алвы не было. В комнате царил невероятный кавардак: ковёр устилали кучки сброшенной одежды, на кушетке, бесстыже выпятив голый зад, спала то ли Ариадна, то ли Латона, а Клелия валялась на полу и храпела как пьяный  сапожник. Воздух пропитала убойная смесь из запахов пота, пудры и рыбного душка немытых женских гениталий — тошнотворный будуарный аромат, который никогда не позволял Марселю насладиться утренним блаженством после свидания, чуть было не заставил его сплюнуть. Отчего же женщины так хороши вечером и так отвратительны по утрам?.. Хотя, вопрос этот не имеет ответа… Марсель вздохнул и занялся поисками своей одежды. Рубашка, штаны и чулки были скомканы и залиты вином — виконт представил, в каком виде ему придётся ехать по улицам Фельпа, и затосковал. Потом выгреб из угла камзол и выругался шёпотом, но от души: от камзола невыносимо разило гнильем, не иначе, какая-то дрянь подтёрла изделием фельпских умельцев-портных блевотину. Просто беспримерная невоспитанность!

С террасы донёсся знакомый баритон. Марсель отбросил безнадёжно испорченную одежду и пошёл на голос — настроение его, и прежде дурное из-за похмелья, портилось с каждой секундой, и с этим надо было что-то делать. Он не прогадал: при виде Алвы, который развалился на резной скамье в компании бутылки и невесть откуда взявшегося кота, душа Марселя воспряла и запрыгала, как молоденький козлик. Первый маршал будто с картины сошёл: интересная бледность, тени вокруг синих глаз, придающие взгляду бездонную глубину, водопад смоляных волос, а уж эти ноги… Вот ещё один вопрос: отчего некоторым мужчинам удается быть восхитительными целые сутки напролет и каждый день в году, и отчего бы женщинам не брать с них пример? Марсель чуть было не высказал свое любопытство вслух, но вовремя приметил в углу террасы помятого Луиджи и прислушался. Разумеется, Алва и Джильди обсуждали бордонских красоток.

— А вам, монсеньор… Какая из дам понравилась вам? — вклинился в разговор Марсель, выползая на террасу. — Рокэ, умоляю, вина! Умираю…

— Сейчас в Фельпе умирают многие.

Алва не был бы Алвой, если бы не ответил в своём духе. Однако, он хотя бы проявил милосердие и открыл новую бутылку.

— Пейте… А что до дам, то три из четырех были весьма неплохи во всех отношениях.

Беседа возобновилась, но шла ни шатко, ни валко. Марсель, натужно улыбаясь, глотал вино и пытался уловить в Алве какое-то напоминание о прошедшей ночи. Сам не понимая, почему, он желал этого, но и отчаянно боялся: вчера Алва одной-единственной репликой отымел его, как крестьянскую девчонку на сеновале, и теперь имел право заклевать окончательно. Тем не менее, он даже виду не подавал, что помнит о случившемся.  Да хоть бы бровью дернул, нахмурился или скривился… нет. Ничего сверх обычного. Это равнодушие казалось почти оскорбительным. Но более всего Марселя бесил проклятый красотун Луиджи. Фельпец так явственно набивался в друзья Алве и смотрел ему в рот с таким простодушным восторгом… О, Марсель знал цену такому вот простодушию! В какой-то момент у него даже мелькнула пренеприятнейшая мысль: неужто Рокэ опробовал лишь трёх бордонок потому, что четвёртую заменил ему бравый капитан?  Милашка Луиджи слишком уж смазлив — кто знает, как он на деле относится к имперским забавам, и не были ли умницы-пантерки правы насчёт… Да чтоб тебя! К счастью, Алва вдруг скосил глаза на всё выше поднимающийся солнечный диск, и велел им собираться. В пути Марселя разморило от тепла и, прибыв во дворец, он немедля отправился спать, а потом появилась молодая адмиральша Скварца — и жуткая, так и не разгаданная история с её супругом отвлекла Марселя от мрачных размышлений.

* * *

Две с половиной недели пронеслись с такой быстротой, словно бы и не было их вовсе. Алва проводил время то со своими новоявленными фельпскими дружками, то с прибывшим в город маршалом Савиньяком. Марсель скрашивал одиночество Франчески Скварца, почитывая ей стишки, распевая грустные романсы и с некоторым даже нетерпением гадая, как скоро страдалица распахнёт для столь тонко чувствующего кавалера двери спальни. Про виллу Бьетероццо, впрочем, тоже не забывал. Пару раз он пытался сманить туда Алву, а заодно уж и Савиньяка, и черноокий графчик даже дал согласие, но господин Первый маршал изволил отшутиться тем, что не пойдёт без юного Арамоны и генерала Вейзеля. Марсель плюнул и прекратил попытки: если утреннее чудовище ещё могло привлечь бордонских кошечек свежестью ненадкусанного плода, замшелый артиллерист вызвал бы у них лишь приступ хохота. Если бы его вообще удалось затащить на виллу — Марсель подозревал, что подобное можно провернуть, только связав старого дурня по рукам и ногам.

После визита Гампаны и последовавшего за ним непонятного и неприятного разговора, Марсель впал в глубокую тоску. Грядущий отъезд в Ургот его не расстроил: кошки и с дождями, и с дядюшкой Шантэри, зато вместо опостылевших физиономий дуксов можно будет полюбоваться мистериями и блеснуть на зимних балах. Но беседа Рокэ с красавчиком Савиньяком вызвала у Марселя прегнуснейшее ощущение собственной тупости и ненужности. Он даже поймал себя на желании влезть в разговор о возможном перехвате писем из Олларии — не потому, что имел, что сказать, а потому, что сгорал от желания быть замеченным Алвой. Хотя бы ненадолго. Но Алва не желал замечать Марселя — дошло до того, что он даже предложил ему остаться в Фельпе! Марсель до глубины души возмутился, напомнил господину Первому Маршалу, что он был и остаётся его офицером для особых поручений, и… На миг ему показалось, что взгляд Алвы потеплел — от этого сердце забилось часто, как, провались оно всё, у влюблённой дурочки… Впрочем, маршал лишь коротко улыбнулся и до конца вечера на Марселя более не смотрел.

Потом «Влюблённая акула» наконец-то встала на якорь на рейде Фьянтины, Марсель пережил знакомство с герцогом Фомой и смирился с гостеприимством дядюшки и перспективой незнамо сколько времени терпеть урогтские хляби небесные. Но тут грянуло пушечным выстрелом известие о смерти Сильвестра. Кардинала Марсель видел считанные разы и скорбеть о нём не собирался — лишь подумал грустно, что с уходом старого хитреца кончилась, пожалуй, целая эпоха. А вот Алва скорбел. Ночь, проведённая с ним рядом за вином и чтением прощального письма кардинала, показала это Марселю даже чересчур явно. Он чуть ли не впервые увидел в несгибаемом Вороне простые человеческие черты, осмелел сдуру и полез с советом — за что немедленно получил отповедь. Последующие дни Алва провёл в меланхолии, перемежающейся приступами буйного веселья. Марселя преследовало крайне неприятное чувство: он боялся лишний раз взглянуть в глаза маршала. Так обречённо, как Алва, смотрели лишь  самоубийцы, напоследок пирующие с друзьями, изображая счастливых любимцев судьбы — в то время как в задних комнатах их уже ждала ванна с горячей водой и наточенная бритва… Но он ничего не говорил, и Марсель решил просто ждать. В конце концов, время залечивает любые раны, и маршал наверняка станет прежним — а там, возможно, и отдаст приказ возвращаться в Талиг, чтобы навести там порядок, как умеет он один. Махнув на всё рукой, Марсель целиком ушёл в подготовку к дню рождения принцессы Елены, увлёкся грядущей мистерией и по полдня проводил в герцогском дворце. В очередной раз вернувшись оттуда, усталый и довольный, он предвкушал приятный вечер и крепкий сон — но едва войдя в особняк, понял, что произошло что-то страшное.

Вечера в доме на улице Жеребца обычно протекали весьма приятным образом: после ужина дядюшка созывал всех в гостиную, и перед горящим камином затевались любопытные разговоры. Алва даже в меланхолии был отменным рассказчиком, дядюшка умел иногда довольно тонко пошутить, заглядывающий на огонёк Луиджи просто радовал глаз своими прелестями, а юный Арамона вовремя подливал всем присутствующим вино. Марсель всегда наслаждался этими мирными посиделками. На сей раз, однако, в гостиной было пусто. Подумав, Марсель постучал в дверь комнаты маршальского порученца. Арамона немедля выскочил на стук — лицо у него было бледным и перепуганным.

— Г-господин виконт, эт-то вы… — мальчишка даже заикался, чего прежде с ним не было. У Марселя похолодело в груди.

— Что случилось? — спросил он торопливо. Арамона обшарил взглядом коридор и вдруг, вцепившись в рукав Марселя, втащил того в комнату.

— Не знаю. Думаю, да. Что-то в Олларии… а может, и в Кэналлоа. Что-то плохое для монсеньора! — выпалил он.

— Да говорите уже! — гаркнул Марсель. Арамона лихорадочно кусал губы.

— Вы знаете господина Суавеса?

Имя было Марселю вроде бы знакомо, никак не мог вспомнить, где его слышал. Впрочем, через несколько минут всё стало ясно: из сбивчивого рассказа Герарда Арамоны виконт понял, что этот самый Суавес, управляющий столичным домом Алвы, два часа назад неожиданно приехал в дядюшкин особняк. Его провели в комнаты Рокэ. Дежуривший у дверей лакей рассказывал на кухне, что какое-то время там царила тишина, а потом раздался рёв: маршал, за все время пребывания здесь ни разу не поднявший голоса, орал на своего визитёра так, что стены тряслись — кэналлийского лакей, конечно же, не знал, но понял, что Алва просто в бешенстве. Потом послышался звук удара, лакей пришёл в ужас и сбежал. Ещё через час Суавес уехал — по словам конюха, правая скула у него была разбита в кровь, а вид он имел понурый до невозможности. Алва же вызвал лакея, приказал принести вина и заперся. К ужину он не выходил, на стук не реагировал. Граф Шантэри сказал, что если он не откроет и Марселю, придётся ломать замок.

Едва трясущийся Арамона смолк, Марсель вихрем полетел к комнатам Алвы и, вне себя, забарабанил в дверь кулаками. Несколько страшных мгновений ничего не происходило, потом заскрипел ключ — створки распахнулись, и Первый Маршал, хмурый, бледный ещё более обычного, в залитой вином рубашке, встал на пороге. Марсель онемело таращился на него, не зная, что сказать. Алва смерил его взглядом и поморщился.

— Ах, это вы, — вином от него разило, как из только что откупоренной бочки. — Что ж, это к лучшему. Валме, передайте графу Шантэри мои извинения. Сегодня я не расположен к беседам. И пусть меня не беспокоят до утра.

— Рокэ, — Марселя колотило, думать о субординации не были никакого желания, — что происходит? Что-то в Талиге? Ваш управляющий…

— Мой управляющий, — Алва прищурился то ли с ненавистью, то ли с презрением, — всего лишь болван, неспособный исполнить простейшее поручение. Не тревожьтесь. К государственным делам это не имеет значительного отношения… вероятно. А теперь ступайте отсюда — кстати, раз уж пришли, велите принести мне ещё пару-тройку бутылок. У вашего дядюшки неплохой погреб, между прочим.

Знакомый скучающий тон в сочетании с мёртвенно-белым лицом и пустыми глазами был ужасен. Забывшись, Марсель подался вперёд  и положил руку на плечо Алвы. Он приготовился к тому, что на него сейчас заорут или просто отшвырнул прочь, но он недооценил маршала. Алва вновь поморщился и, не произнеся ни слова, просто снял его ладонь с плеча — брезгливо, двумя пальцами, словно пойманную вошь. Марсель задохнулся от унижения.

— Я сказал — ступайте. В данный момент я не нуждаюсь в ваших услугах.

  Перед носом виконта Валме звучно хлопнула дверь. Он моргнул, беспомощно огляделся — и, к полнейшему ужасу своему обнаружил, что его дебют в мистерии под названием «Отвергнутая помощь» не остался незамеченным: в конце коридора возвышался дядюшка собственной персоной, рядом с ним маячил багровый Арамона. Это стало последней каплей. Марсель, не пытаясь сохранить хотя бы видимость достоинства, отскочил от двери и кинулся к себе.

В спальне он отослал слугу, трясущимися руками налил себе выпить, скинул прямо на пол одежду и залез в постель. Думать о том, как он завтра столкнется с Алвой, и чем всё это закончится, было невыносимо. Впервые Марсель пожалел, что не остался в Фельпе, впервые его восхищение — и, что уж там, нечто большее, чем просто восхищение — уступило место ненависти, а потом, когда от нее закружилась голова — безнадежной, детской какой-то обиде. Будь Марсель годами десятью младше, он бы рыдал в подушку, как сопливый унар, придумывая Алве всяческие кары. Сейчас он молча завернулся в одеяло, обхватил колени руками и притих. Во рту было горько, в груди царила пустота, и даже желание узнать, что всё-таки стряслось с Алвой, исчезло. Хотелось только забыться сном. Марсель долго лежал в тишине, постепенно впадая в странную, болезненную дремоту, из которой его вырвал только тихий  скрип открывающейся двери.

Алва вошёл в спальню без стука. Первая мысль Марслеля была «Явился… неужели с извинениями?» — и он неожиданно почувствовал злое удовлетворение. Однако Алва молчал. Он поставил рядом с кроватью полупустую бутылку, вздохнул и знакомо провёл ладонями по лицу. «Точно — с извинениями... а я не извиню! В конце концов, что бы ни случилось, с его стороны это было…», — додумать Марсель не успел. Первый Маршал изволил заговорить — и сказал нечто, от чего все мысли из головы виконта Валме вылетели, как стая ласточек из-под стрехи.

— А вы, оказывается, очень недурно смотритесь в постели.

— Что? — тупо спросил Марсель, не веря своим ушам.

Маршал не ответил. Не отрывая взгляда от ошалевшего виконта, он шагнул вперёд и начал раздеваться.

Марсель заворожено следил за движениями Алвы, то ленивыми, то резкими. Маршал неторопливо вытянул из штанов полы рубашки — и тут же раздражённо вцепился в тугой узел кушака. Марсель сдуру решился помочь ему и сел, но небрежный вроде бы толчок в плечо опрокинул его обратно, и не осталось ничего, кроме как вернуться к наблюдению. К любованию, вернее — знакомое уже, но не менее от того восхитительное тело сверкало в полумраке, Марсель увлечённо разглядывал его, забыв всю свою обиду и чувствуя себя чуть ли не великим Коро, перед которым обнажался прекрасный натурщик. Потом дыхание у него перехватило: Алва откинул одеяло и, улегшись в постель, совершенно спокойно провёл прохладной ладонью по бедру своего офицера, которому, судя по всему, вот-вот предстояло выполнить самое особое из всех возможных особых поручений. Марсель сглотнул. Ладонь Алвы переползла на его живот, погладила небрежно, пальцы зарылись в волосы на лобке — более однозначного жеста и представить себе было нельзя, но на всякий случай Марсель решил уточнить диспозицию.

— И как же мне следует всё это понимать, Рокэ?

Он прикусил губу, поняв, что голос его звучит вовсе не шутливо, как хотелось — а весьма нервозно. Алва вдруг покачал головой, словно бы дивясь чужой глупости.

— Ты же так этого хотел. Из кожи лез. И что — уже испугался? Так быстро?

Грубость этих слов, рваная речь маршала, неожиданно резко проступивший в ней акцент и непонятная, то ли страстная, то ли злая интонация были совершенно непривычны. Прежде Алва так не говорил — похоже, он не владел собой, был пьян чуть ли не до беспамятства, и Марселя вдруг, точно молнией, прошило возбуждением. Он буквально увидел, как могучий кэналлийский жеребец, обернувшись покорной кобылкой… буйная фантазия, коей виконт Валме, к вящему неудовольствию батюшки, отличался с детских лет, совершенно пошла вразнос. Взявши Алву за плечо, Марсель попытался уложить его на отороченную кружевом подушку, чья белизна должна была в полной мере оттенить смоль роскошных кудрей маршала… и вскрикнул от неожиданности, когда подушка эта самым неприятным образом ткнулась ему в нос. На какое-то время он утратил интерес ко всему, кроме боли в вывернутом запястье, а когда пришёл в себя, обнаружил, что лежит ничком, в позиции, которой подходило лишь одно название: «крайне уязвимая». Алва же, как и подобало лучшему стратегу современности, расположился сверху — более того, между раздвинутых марселевых ног.

Виконт Валме затрепыхался, чувствуя себя пойманной рыбёшкой — ощущение усиливало то, что со страху у него пропал голос. Алва что-то пробормотал и вдруг прикусил его ухо, а потом облизнул горячим языком. Это было, пожалуй, даже приятно, однако впечатляющая твёрдость, которая давила между ягодиц Марселя, казалась совершенно лишней. Алва, впрочем, был другого мнения. Он размеренно тёрся о Марселя, поглаживая его предплечья, целуя в шею, шепча очаровательные пошлости — и через пару минут страх отступил. После очередного поцелуя Марсель тихо застонал, понимая, что бастионы его рискуют пасть, и, к вящему собственному изумлению, сознавая, что полная и безоговорочная капитуляция кажется сейчас наилучшим выходом. Потом Алва куда-то делся. К этому моменту Марсель был расслаблен почти полностью — за исключением члена, который наоборот, изрядно отвердел — и лежал в блаженном предвкушении, краем уха слыша какой-то дребезг и тихие кэналлийские ругательства. А, кажется, Алва ревизует его запасы ароматических масел и притираний… воистину великий полководец, коему подобает заботиться о благе своих воинов! Ощутив, что сильные руки маршала берутся за бёдра и заставляют встать, как говаривал незабвенный Жанно, «на четыре кости», Марсель ни чуточки не возражал. Возражения у него появились спустя несколько секунд — когда его погладили влажными пальцами в весьма непристойном месте и этими же пальцами туда надавили. Нет, София порою тоже не брезговала подобным, и Марсель иногда позволял затейнице-бордоночке придать их играм лёгонький привкус гайифского греха, но сейчас он как-то внезапно осознал, что игры-то кончились. Алва не играл. Он готовил Марселя — готовил для себя, для своего удовольствия, как если бы проверял, хорошо ли затянуты подпруги седла перед конной прогулкой или переливал в кувшин вино, чтобы отдышалось. И отчего-то в этом чудилось нечто куда более дурное, чем простое унижение. Марсель дёрнулся, норовя увернуться, или хоть ноги пошире развести, да хоть пошевелиться, хоть как-то… себя проявить. Но куда там. «Клинок» Первого Маршала Талига разил без промаха и промедления — он вонзился прямёхонько в непривычное к такому обращению место на всю длину. По крайней мере, на масло Рокэ не поскупился... Это была последняя связная мысль виконта Валме. В следующую секунду он заорал и завертелся на маршальском оружии — орудии, провались этот безжалостный ствол к кошкам! — как сумасшедший. Разинутый рот тотчас заткнули чем-то прохладным.

— Кусай.

Мало что соображая, Марсель, тем не менее, благодарно всхлипнул и от всей души сомкнул челюсти. Сверху послышалось рычание, и до одурманенного болью виконта дошло, что он терзает зубами запястье Алвы. Но сил остановиться не было: неумолимое и размеренное — туда-обратно, туда-обратно — движение внутри было уже не столько болезненным, сколько пугающим. Марселю всерьёз казалось, что его или насквозь проткнут, или наружу вывернут. Однако вскоре ему полегчало — чему весьма способствовали прохладные ладони, поглаживающие бока, и новые поцелуи в шею. Марсель отпустил почти до крови прокушенную руку маршала и уткнулся в неё носом, проклиная всё на свете, в особенности Алву, его член, его улыбку, глаза его невозможные… Алва задвигался мельче, чаще, снова рыкнул и замер, тяжело дыша. Внутри стало посвободнее. Марсель неуверенно подался вперёд и рухнул плашмя на кровать. Из задницы текло, но он предпочёл не думать, какое зрелище сейчас наблюдает его светлость, герцог Кэналлоа. Пусть наслаждается, тварь… закатная.

— Прости, я был несколько грубоват.

Перед лицом столь чудовищного преуменьшения Марсель даже не нашёлся, что ответить. Он лишь осторожно пошевелил задом — в знак того, что маршальская реплика услышана. Потом почувствовал, что его обтирают чем-то мягким и переворачивают. Марсель зажмурился. Щеки осторожно коснулась ладонь, спустилась на грудь, потеребила сосок — и вдруг стиснула член, давно уже утративший первоначальный боевой задор. Марсель чуть было не присвистнул: если Алва решил его приласкать после всего, то, как говорится, знамя полковое ему в руки — все равно ничего не добьётся. И тут ладонь исчезла, живот защекотали мягкие пряди волос… Марсель охнул, дёрнулся и широко раскрыл глаза — нет, ну вот это он непременно должен увидеть.

Первый Маршал с чужим членом во рту смотрелся… изумительно он смотрелся, что и говорить. И этим ртом он совершенно точно умел работать так, как даже незабвенному Жанно не снилось — через минуту Марсель часто задышал и обеими руками схватился за что-то, направляя движения любовника — теперь точно любовника, а не бездушной скотины, осмелившейся… осмелившейся… о-оо… ещё вот так, Создатель, это ощущение пустоты внутри, которая осталась после… как непривычно… как… как сладко. А теперь за щеку, и языком, сильнее языком, и… Рокэ!

— Уши отпусти хотя бы.

— А-ах, ты… А?.. Ох, прости, это не было… намеренно.

— Чувствую себя обозной девкой.

— Не хочешь спросить, кем десять минут назад себя чувствовал я?

— Я извинился.

— И правда… Рокэ, ты что, проглотил?!

— Что вас удивляет, виконт? Труды и заботы помешали мне должным образом поужинать.

— А?!. Тьфу!

Марсель вновь рухнул на спину, изнемогая от стыда и смеха. Алва лениво облизнулся и сел, прислонясь спиной к резному столбцу полога. Он был хорош, этот безумец, со своими вспухшими губами, пьяным блеском глаз, красными пятнами на подбородке — хорош, притягателен и опасен,  как сам Леворукий. И так же бездушен. Восхитительный мерзавец.

— Завтра тебе стоит весь день провести в спальне. А в следующий раз я покажу тебе, что это может быть много лучше.

— Нет уж, уволь. — Марсель поморщился, прислушиваясь к ощущениям в заднице — и одновременно испытывая нечто вроде странного удовольствия от слов любовника. — Желания повторять это у меня нет. Но вот остальное…

— Как угодно. — Алва потянулся к оставленной на полу бутылке, прополоскал рот и сплюнул прямо на пол. Марсель вдруг испугался. Кошки его задери, это ведь тоже было приключение — приключение, каких у него не случалось прежде. И с кем. Главное — с кем.

— Нет, погоди. Погоди, Рокэ. Я не то хотел сказать. Просто позволь мне передохнуть некоторое время, и тогда…

Алва вдруг зло усмехнулся, и Марсель покраснел, как мальчишка. Надо же было так подставиться! Улыбка маршала неожиданно стала почти снисходительной.

— Времени у тебя будет предостаточно. Впереди у нас долгая осень, Марсель…

И верно. Марсель, разом успокоившись, растянулся на кровати. Забавно, но дождливая Урготелла более не казалась ему такой унылой — теперь он был почти уверен, что Первый Маршал найдет, чем разнообразить их досуг и без дворцовых мистерий. Конечно, хотелось бы знать, о чём всё-таки сообщил управляющий, и отчего это привело к такому скандальному поведению господина маршала … но интуиция подсказывала Марселю: об этом Рокэ Алву лучше не спрашивать.

По крайней мере, в ближайшие годы.