Actions

Work Header

Прекрасные дилетанты

Chapter Text

— Рождественская ель?
— У-у.
— Платье из латекса?
— У-у.
— Может быть, пирамиды?..
— У-у!
— Тупая собака, — Кристиан покачал головой. Разговор сегодня не заладился.

Он мрачно смотрел на бетонную стену в причудливых пятнах сырости. В дождливые дни влага рисовала на серой поверхности сказочные очертания: дворцы, башни, радостные города южных стран. Иногда это были пейзажи: бушующие моря, хвойные леса с остроконечными кронами и ломаные гряды гор. В последнее время Кристиану виделись в основном горы еды.

— Пирожки, — на пробу сказал Кристиан. Контуры и вправду напоминали ему съестное, сложенное в витрине пекарни. Целый Эверест свежей выпечки… — Булочки? Ну?
— У-у… — тоскливо провыла старая дворняга. Людские глупости её больше не интересовали. Она лежала, примостив седую морду между передними лапами и, по всей видимости, ждала смерти.
— Ладно, — парень потрепал собаку по холке и поднялся с матраса. — Я что-нибудь принесу.

Пора было работать. Перед осколком зеркала Кристиан старательно расчесал волосы — вылинявшие до бледно-лилового, так они казались чуть менее грязными, — подкрасил глаза и отрепетировал в очередной раз улыбку. Она никак не хотела получаться дружелюбной и соблазнительной, а в последнее время вообще напоминала оскал. Пары зубов сбоку уже не хватало.

Улица встретила его рёвом машин и мельтешением огней. То ли от запаха бензина, то ли от голода голова у Кристиана закружилась особенно сильно. Он шёл, касаясь стены левой рукой, чтобы при случае опереться — не хватало ещё упасть при всех в обморок. Какие-то люди уверенно пёрли ему навстречу, задевая плечами, матерились — один старик даже остановился и с чувством сказал что-то насчёт правостороннего движения. Смачный, любовно подобранный матерок. Бессмыслица.

Кристиан продолжал — рукой по кусачей искрошенной штукатурке, ногами — по выщербленному асфальту, запинаясь о рытвины. Боль помогала оставаться в сознании. Временами он думал, что сам стал похож на этот город — грязный и искалеченный. И, если честно сказать, умирающий.

Уже второй месяц Кристиан ходил на Цоо. Правда, успеха особого там не имел — даже чтобы отсасывать всем этим жалким педикам, требовалась некоторая сноровка. Это оказалось не самое простое дело на свете, как он решил почему-то, встав в первый раз между колонн у вокзальной стены. Тогда-то его вообще вырвало прямо на спущенные брюки клиента. Хорошо, додумался взять деньги вперёд — и быстро бегал. Тогда он ещё мог бегать…

Внезапно кто-то тёмный, массивный преградил ему путь. Кристиан улыбнулся ассоциации — ожившая мебель. Шкаф. Или гроб. Лицо поднимать не хотелось.

— Эй, ты что, англичанин? — голос был гнусавый, противный, но звучал вроде приветливо.
— Не твоё дело, — Кристиан огрызнулся, и лишь в следующий момент понял шутку. — А, нет. Нет.
— Это хорошо. Значит, мы сможем договориться, — тихонько затрясся шкафоподобный.

Кристиан вздохнул... с облегчением: сегодня можно будет не идти на вокзал.

— Я видел тебя на Цоо, — пояснил гнусавый обладатель внушительных габаритов, видимо, опасался, что парень может передумать и выдать матерную тираду на тему «да за кого ты меня принимаешь?!»

— Ммм, — невнятно промычал Кристиан, то ли соглашаясь, то ли опровергая, и поднял голову.

Незнакомец осклабился, когда парень невольно попятился — они всегда так реагировали. Все.

— Я не заразный, — он положил массивную ладонь на костистое плечо Кристиана и крепко сжал.

Кристиану оставалось лишь кивнуть — отсутствие носа случайного клиента было результатом какой-то травмы, а не запущенного сифилиса. Похоже, хирурги пытались придать оставшимся мягким тканям хоть какую-то форму, но получилось не слишком удачно — разделённые тонкой перегородкой ноздри-провалы напоминали деформированный свиной пятачок. А сам мужик был похож на стереотипного заключённого из дешёвых американских киношек: массивная челюсть, толстая бычья шея и, конечно же, внушительный разворот плеч. Хорошо хоть у него не было низкого лба и глубоко посаженных маленьких глазок, иначе выглядел бы он карикатурно. Пожалуй, раньше, когда у него ещё был нормальный нос, он даже мог считаться привлекательным — для любительниц бруталов и особо мужественных типажей.

— Убедился? Пойдём, — в голосе безносого не прозвучало ни капли раздражения — наверно, уже привык, что его каждый раз вот так разглядывают. Кристиану даже сделалось неловко — он вовсе не хотел так явно пялиться и лишний раз напоминать клиенту о его недостатке: не из деликатности, просто представил себя на его месте. Что, если бы на него все смотрели так же? Постоянно. Брр…

Клиент, сомкнув цепкие пальцы на подрагивающем плече, повёл Кристиана за собой. Тот не спрашивал, куда они идут — не важно, главное, не потерять сознание прямо тут, посреди улицы. Он был уверен, что если упадёт, его попросту растопчут — занятые своими проблемами, благополучные бюргеры будут наступать на него, не глядя под ноги — ломать ставшие хрупкими кости, топтать, превращая в кровавое месиво, плоть. И никто не посмотрит вниз, не оглянется — ни один...

— Давай здесь.

Кристиан растерянно осмотрелся, вынырнув из мрачных, откровенно глупых мыслей. Они прошли по двору — грязному и унылому, с парой давно высохших, мёртвых деревьев и растрескавшимся асфальтом, и теперь находились в тёмной подворотне, отрезанной от улицы завалом какого-то лома.

— Я беру двадцать марок, — Кристиан угрюмо посмотрел на клиента, привалившегося плечом к исписанной стене и преградившего путь к отступлению. Он знал, что сейчас последует долгий и нудный процесс — мужик начнёт торговаться, сбивая сцену, и хорошо, если в итоге они сойдутся на пятнадцати марках.

— Хм, — клиент окинул его оценивающим взглядом, выдержал паузу и кивнул: — Годится.

Кристиан в волнении облизал сухие, потрескавшиеся губы: кажется, сегодняшний вечер можно назвать удачным…

— Ну, приступай.

Кристиан послушно опустился на корточки и начал торопливо расстёгивать ремень и джинсы клиента. Запустив дрожащие от слабости пальцы под резинку трусов, он прикрыл глаза — не хотелось разглядывать очередной грязный хер. Зачастую недостаток зрительной информации заметно облегчал процесс работы. Немного мускусный запах ударил в ноздри — терпимо, похоже, этот мужик за гигиеной следит.

Кристиан обхватил ещё вялый член губами. Не сказать, что за эти два месяца он овладел искусством минета, но самые примитивные навыки освоил. После пары плавных движений головой вперёд и назад, член стал твёрдым и неприятно заполнил рот. Тяжёлая ладонь легла Кристиану на затылок, побуждая взять глубже.

Безносый возбуждённо сопел, наматывая длинные волосы Кристиана на кулак, и резко двигал бёдрами, толкаясь во влажное горло. Кристиан смаргивал набегающие от боли слёзы и изо всех сил старался сдержать рвотный рефлекс. Дышать было трудно, и напряжённые челюсти уже устали, но он не смел оттолкнуть клиента — двадцать марок, всё-таки… за них стоило потерпеть.

И всё же Кристиан закашлялся, когда горько-солёная сперма хлынула в глотку. Больно стукнувшись коленями об асфальт, он судорожно кашлял, отплёвываясь и вытирая навернувшиеся слёзы.

— Глотай, — зло прошипел безносый, дёрнув его за волосы. — Глотай, сучёнок.

Кристиан с трудом проглотил остатки и попытался поднять голову. Изуродованное лицо, перекошенное оскалом, пугало. Кристиан мотнул головой в попытке освободиться, но был грубо вздёрнут на ноги — вестимо, клиенту понравилось держать его за волосы, и он решил содрать с него скальп. На память.

— Шавка, — голос прозвучал почти ласково, а затем последовал удар по лицу. Ещё. И ещё один.

Кристиан дрожал, жмурясь и тщетно пытаясь отвернуться. Сопротивляться бесполезно — даже когда он был в хорошей форме, против такого громилы у него не было никаких шансов, а уж теперь, когда ослаб от голода и болезни — тем более.

Безносый бил его по лицу открытой ладонью — видимо, не собирался уродовать, но оплеухи были полновесными и болезненными. Кажется, он что-то говорил, но Кристиан не слышал — предобморочный звон в ушах всё перекрывал. Кровь из носа уже не капала редкими каплями на грязную футболку, а текла двумя ровными ручейками, но, похоже, этого мучителю было мало. Страх и какая-то детская, нелепая обида, слились в одно — за что он так? Бесполезно спрашивать. Наверно, ему просто нравится мучить тех, кто слабее. В детстве, небось, мухам лапки отрывал, а потом котят топил.

— Да убей уже, — отчаянно, из последних сил выкрикнул Кристиан. — Ну!
— Не-ет, это слишком просто, — ласково, как несмышлёному ребёнку, улыбнулся безносый и, замахнувшись, снова ударил.

Кристиан задохнулся от новой вспышки боли, белой молнией сверкнувшей под сомкнутыми веками, и, наконец, потерял сознание.

***

Когда Кристиан снова открыл глаза, небо в узком проёме меж домов было уже совсем тёмным. Он с минуту лежал, в оцепенении глядя на тусклые, неузнаваемые звезды. В детстве он любил их и знал все по именам — даже хотел стать астрономом, вот глупости же. Кажется, как это было недавно…

Внезапное ощущение комка в горле заставило его сглотнуть и тут же закашляться. Кристиан почувствовал, что задыхается. Он резко сел — перед глазами снова всё поплыло, — и уткнулся лицом в колени. Что-то инородное было в горле, оно царапало и раздирало гортань. Кристиан подумал на долю секунды, что умирает. Но нет — нет, этого не может быть, нет, только не так…

С силой ударив себя по диафрагме, каким-то чудом он смог выдохнуть, выхаркнуть то, что мешало — и с удивлением смотрел на смятые, изжёванные купюры. Клиент все-таки заставил его проглотить. Кристиан усмехнулся и утёр набежавшие от кашля слезы. Двадцать марок. Хоть в этом громила был честен.

Чувства возвращались не сразу — ноги были словно чужие, шею и плечи сводило судорогой. Но он жив, чёрт подери, жив. Это уже хорошо. Кристиан провел рукой по лицу — кровь засохла и больше не пачкала. Ещё лучше.

Держась за грязную стенку, он поднялся с земли. Отбитые колени заныли противной, назойливой болью; челюсть наверняка теперь будет щёлкать неделю. Следов другого насилия, однако же, не было. И — двадцать марок!

Даже шум улицы казался теперь не таким уж пугающим. Город жил — радостной загробной жизнью. Голова снова кружилась, но не так сильно как раньше. Кристиан поймал себя на мысли, что проглоченное, видать, усвоилось — и хохотнул хрипло, испугав пару пожилых бюргеров. Да он почти что вампир. Инкуб — или, учитывая способ питания, суккуб. Мифология была вторым его интересом после астрономии.

Кристиан прикинул, из какой забегаловки его выкинут не слишком жёстко. Турецкое бистро не подходило, а в «Бургер Кинг» он и сам бы не рискнул сунуться из-за вечно вопящих личинок. Остановив свой выбор на ближайшем «Макдональдсе», Кристиан проскользнул в стеклянные двери — и мимо охраны, мимо касс, мимо ровных рядов пластиковых жёлтых столов чумным божеством прошествовал в мужской туалет.

Подперев дверь изнутри шваброй, он стянул через голову испачканную футболку и долго плескал водой в лицо. Нацедив жидкого мыла в ладонь, попытался почистить зубы — челюсть тут же свело от холода. Кристиан ожесточенно тёр дёсны, растирал скулы, шею — тщетно, знал ведь, что грязь не отмыть.

«Шавка». Тот человек назвал его шавкой. Кристиан принюхался — казалось, от одежды и вправду тянуло псиной. Не удивительно — если он спит в обнимку со своей собакой. Ночи-то холодные в августе. Кристиан поднёс к лицу сальную прядь. Вот, даже волосы пропахли…

Неделю назад у него был клиент — богатый, но, сука, жадный: сторговались с ним на десяти марках, и то с трудом. Этот милый на вид старичок привел Кристиана в свою квартиру, и лишь заперев дверь, рассказал, чего именно хочет.

— Побудь собачкой.
— В смысле? — тупо переспросил Кристиан.
— Скажи «гав», — пояснил извращенец.
— Ну, гав.
— Нет, как собачка…

И Кристиан выполнял всё, что просил старый педик: ползал на четвереньках, приносил вещи, гавкал на все лады. Даже поел из миски собачий корм — это, впрочем, он сделал почти с удовольствием. Наконец, старик попросил:

— А теперь пописай на меня. Как собачка.
— Да без проблем, — обрадовался Кристиан. — Гав-гав, блядь.

В дверь постучали. Кристиан замер — с намыленной головой, полуголый, — но кто-то снаружи был не слишком настойчив. Пока. Значит, у него есть ещё пара минут, прежде чем охрана вышибет дверь.

И когда через сто девятнадцать секунд ручка ударила в кафель, Кристиан стоял спиной к зеркалу, невинный и почти что чистый. С улыбкой школьного старосты он протянул взбешённому администратору высушенную купюру.

— Два больших молочных коктейля, пожалуйста, — и галантно уточнил: — Мне с собой.

***

— Собака, — позвал Кристиан, войдя в сквот. — Эй, собака.

Ему нравилось, что у дворняги нет клички — это было очень по-экзистенциалистски. Ещё круче было бы завести кота и назвать его Человек. «Кис-кис-кис! А это наш Человек. Сиамец!» Но Кристиан не хотел звать «своим» ни одно из живых существ. Он сам по себе, и они свои собственные. Тем не менее, он волновался.

— Тупое животное... Не выходишь меня встречать, да?

Он открыл дверь своей комнаты ногой — руки были заняты парой стаканов. Быстро окинул всё взглядом: гостей за время его отсутствия не было, ничего из вещей — матрас, зеркало — не пропало…

— А, вот ты где!

Собака лежала в углу, свернувшись клубком, и мелко дрожала. Кажется, за пару часов ей стало хуже.

— Ну, чего ты?.. — протянул Кристиан.

Он опустился на корточки, осторожно коснулся лохматого уха — она даже не пошевелилась. Кристиан попытался развернуть к себе её морду: хотел влить в пасть немного молочного коктейля — ну а вдруг? — но понял, что это уже не нужно. Животное умирало. Его собака, мать её, умирала!

Кристиан медленно поднялся с пола. Вышел из комнаты — стараясь не слишком шуметь, сдерживая рвущийся из груди вой. Закрыл дверь — и впервые за весь этот день заплакал по-настоящему.

***

Кристиан похоронил собаку в песочнице, которая каким-то чудом сохранилась во дворе его сквота. Перед самой смертью дворняжка ткнулась мордой ему в ладонь, как будто прощалась.

Грязный песок затвердел и с трудом поддавался, но Кристиан упорно, с ожесточением рыл его, ломая ногти и раня руки. Как назло, ничего пригодного для выкапывания ямы и последующего зарывания во дворе не нашлось.

Он вернулся к себе в комнату, привычно скользнул взглядом в облюбованный собакой угол. Грязная подстилка — вот и всё, что осталось. Кристиан сморгнул снова набежавшие слёзы и вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь, как будто боялся потревожить тишину.

Сейчас он как никогда остро почувствовал своё одиночество. Приступ жалости к себе был настолько сильным, что Кристиан даже подумал, не вернуться ли ему домой.

Да, это был вариант. В конце концов, никто ведь его не выгонял. Но от одной мысли становилось невыносимо — родители так гордились им, а он не оправдал их надежд. И всё из-за глупой, демонстративной выходки. Тогда-то он чувствовал себя почти героем…

Нет, домой нельзя. Мать начнёт сюсюкать, убеждая его (и себя в первую очередь), что «волчий билет», с которым его выперли из школы чуть ли не перед выпускными экзаменами, это ничего: можно освоить какую-нибудь рабочую профессию — это гораздо практичнее, чем много лет учиться на биолога или астронома, и уж конечно он всегда сможет заработать, потому что плотники (как отец) или там сантехники всем нужны, а диссертации, исследования какие-то… это так, неважное совсем, мало кому понятное, и не приносящее стабильного дохода. Отец будет просто молчать, всем своим видом подчёркивая, что всегда знал — ничего из Кристиана не выйдет: умными словами он говорить научился, а вот чему-то действительно полезному — нет. Брат и сёстры… о, эти язвы наверняка не дадут ему покоя.

Думая об этом, Кристиан отмыл руки, истратив запас питьевой воды. Значит, придется опять складывать двухлитровые бутылки из-под минералки в одолженный у Рэта рюкзак и тащиться до ближайшей водоразборной колонки — пережитка довоенных коммуникаций. Вода из неё текла грязная, зато бесплатная. Но за водой лучше идти потом, утром. Сейчас там уже слишком темно — поблизости не было ни одного целого фонаря, а набирать воду практически вслепую, подсвечивая себе зажигалкой, занятие не самое простое, как он уже мог убедиться однажды. Но находиться в сквоте теперь казалось слишком тягостным, а значит, оставалось одно — пойти на Цоо и попытаться ещё немного заработать.

Кристиан содрогнулся, представив себе, что встретит там безносого. Заодно дал себе зарок — иметь дело только с вокзальными клиентами, никаких случайных встреч на улице. Конечно, и на станцию приходили совершенно отмороженные типы, однако там хотя бы можно было отказаться идти с ними непонятно куда и предложить в качестве альтернативы тамошний мужской туалет.

Кристиан не боялся столкнуться на вокзале с кем-нибудь из знакомых — они бы его не узнали. Даже мать прошла бы мимо, отводя взгляд от болезненно тощего парня, не признав в нём старшего сына. Оно и к лучшему. Раз в месяц он звонил домой из телефона-автомата, насобирав оброненные на улицах монетки, и уверял её, что с ним всё хорошо.

***

На станции всё было по-прежнему: граффити на стенах и колоннах, грязный пол, дрыхнущие на лавках пьянчуги и бухоловы, обчищающие их карманы, снующие пассажиры, парни и девушки с землистыми лицами, старательно делающие вид, что просто прогуливаются, и их клиенты, маскирующиеся под пассажиров. Глядя на своих «коллег», Кристиан каждый раз думал, что у него ещё не всё так плохо: пусть он вечно голоден, а от недостатка витаминов шатаются зубы и ноют суставы, зато он не сидит на эйче — ему не приходится тратить заработанные жалкие гроши на очередную дозу, пресмыкаться перед пушерами и опасаться облав. Хотя бы одно преимущество.

Он стоял, привалившись к шершавой колонне, и наступал носком стоптанного ботинка на пластиковый стаканчик. Хруп, хруп-хруп, хруп, хруп-хруп. Нервный ритм. Стоявший неподалёку парень-джанки бросал на него раздражённые взгляды. Кристиан не был игловым, и потому его не считали «своим». А он-то наивно полагал, что найдёт своё место среди сверстников. Собственно, поэтому он и пошёл на Цоо. Ну и в силу стойкого отвращения к физическому труду: думал, там можно прилично заработать — быстро и легко (ха!), да и как дерзко, бунтарски. Сейчас он бы с радостью взялся разгружать машины, рыть ямы, стоять на кассе — да что угодно, только вот сил у него теперь хватало лишь на то, чтобы держаться прямо и не особенно часто спотыкаться при ходьбе.

Кажется, сегодня ничего не обломится. Клиенты деловито, с видом покупателей в мясной лавке оценивали живой товар, и неизменно проходили мимо него, как будто не замечали. Наверно, стоило вернуться в свою сырую комнатушку, но Кристиан был пока не готов к этому — без собаки сквот сразу стал казаться чужим. Забавно — он ведь обзавёлся там друзьями, а ближе всех оказалась старая дворняга.

Друзья… Кристиан тяжело вздохнул. Все эти бунтари, панки, искатели приключений из благополучных семей (вроде него) и бегущие от всеобщей воинской повинности были в большинстве своем отличными ребятами, но всё-таки не теми, кто понимал его. Вот с Эндрю — другое дело, ему можно было полностью доверять, и скучно с ним не было. Жаль, что родители услали его в Амстердам под предлогом обучения — Кристиан подозревал, что на самом деле они перестраховывались и помогали ему избежать службы в бундесвере. Вдруг освобождение от призыва на территории Западного Берлина отменят? По крайней мере, Кристиану гораздо больше нравилось думать так, чем признать, что, скорее всего, родители просто решили оградить Эндрю от его «дурного влияния».

Он отпихнул в сторону растоптанный стаканчик и скучающим взглядом оглядел платформу. Ничего интересного. Мимо, гордо задрав нос, прошла девушка в клетчатом платье. Очень похожа на его бывшую. Уж не она ли? Кристиан пристально смотрел ей вслед. Нет, походка как будто не та. Впрочем, так могло казаться потому, что она держалась неуверенно на высоких каблуках. Нет, всё-таки, не она. Вроде бы. Да и какая разница?

Через неделю после того, как Кристиан ушёл из дома и ещё чувствовал себя невъебенно крутым бунтарём, он заявился к подруге с букетом каких-то голубеньких цветочков, сорванных с клумбы перед городской ратушей. Букет она приняла, кисло улыбнувшись: «Извини, Крис, ты больше не должен сюда приходить — папа запрещает мне общаться с тобой», — и захлопнула перед его носом дверь. Папа запрещает… ну конечно, он же теперь больше не председатель ученического совета — в иерархической пирамиде Кристиан переместился с верхушки в самый низ. Он тогда стоял на её пороге, как оплёванный, и не мог поверить — а как же все многочисленные заверения в том, как сильно-сильно она его любит? И как же та ночь в походе, когда они впервые переспали, ускользнув от бдительных учительских очей? Она что, встречалась с ним только из-за статуса? Чтоб одноклассницы, всячески пытавшиеся привлечь его внимание, локти себе погрызли от зависти? Впрочем, после грандиозной попойки, которую устроили его новые соседи, дабы поддержать морально, Кристиан о бывшей почти и не вспоминал — всё-таки подозревал в глубине души, что его привязанность к ней не имела ничего общего с любовью.

Все его отношения заканчивались подозрительно легко. Напрашивалось два вывода: либо он не умел любить, принимая за это чувство обыкновенное влечение к представительницам противоположного пола, либо ценность любви значительно преувеличивали. Кристиан едва сдержался, чтоб не рассмеяться — стоя на Цоо, только и размышлять о высоких чувствах.

— Сколько берёшь? — деловито осведомился кто-то.

«Сколько дают» — хотел было огрызнуться он, но сдержался и поднял взгляд на потенциального клиента.

Это был пожилой мужчина в чёрном пальто, худой и высокий. Очень приличного вида, отметил Кристиан. Такого не ждёшь встретить вечером на вокзале. Похож на какого-то пастора — ну, священника точно. Седина, лысина… И нос на месте, что радует.

— Так сколько?
— Двадцать марок, — выпалил Кристиан — так и не научился произносить свою стоимость спокойно, с ленцой, как завсегдатаи. Наверное, даже покраснел, идиот.
— Мгм, — мужчина поджал губы.

— Эй, привет! — вдруг возникла опять девушка в клетчатом платье. Она поднырнула откуда-то слева и влезла между «пастором» и Кристианом.
— Я беру пять, а делаю то же, — громко заявила она, нагло косясь на проходившего полицейского. — Пять марок, а, старичок? Здесь, где угодно, — и выдула пузырь ярко-розовой жвачки.

Кристиан ощутил отчаянное желание намотать на кулак волосы этой маленькой дряни — красивые, кстати, каштановые и длинные, — и ударить её пару раз лицом об колонну. Эти джанки совсем обнаглели!

— Пойдем, — коротко бросил старик.
— Ой, хорошо! Так куда ты сказал?..
— Я обращался к нему, — «пастор» смерил девушку ледяным взглядом и, развернувшись, направился к выходу в город.

— Это тебе так просто с рук не сойдёт! — прошипела девчонка в лицо Кристиану. Глаза у неё были совсем чёрные от расширенных в подступающей ломке зрачков, кожа вблизи походила на серую обёрточную бумагу. Точно, джанки. Как будто могло быть иначе…
— Ну-ну, — усмехнулся Кристиан. — Удачного вечера. — И, замирая от непонятного волнения, поспешил за клиентом — высокая фигура уже терялась в толпе.

«Такси, блин — вся в клеточку. И чья взяла? Он выбрал меня. Теперь бы ещё денег дал…»

— В машину.

Кристиан послушно залез на переднее сидение старенького трабанта, серого в темноте. Ему случалось несколько раз отсасывать клиентам прямо в их автомобилях на парковке перед Цоо. Этих людей заводила опасность быть обнаруженными — или они брезговали станционным туалетом. Сегодняшний, кажется, был как раз из чистюль.

Кристиан на мгновение крепко зажмурился, собираясь с духом. Раз-два, он это сделает. Ничего сложного. Он уже облизал губы и потянулся к ширинке водителя, когда услышал вдруг звук мотора.

— Я не понял, — произнес он, стараясь, чтобы голос не очень дрожал.
— Мы едем ко мне.
— Так, говорю сразу — я могу только отсосать. За остальным вам лучше к кому-то другому, — Кристиан отодвинулся, насколько позволяло сиденье.
— Почему ты не в школе? — вдруг произнес «пастор» бесцветным голосом.

Кристиан поперхнулся слюной. Ну и поворот! Не рассказывать же этому педику всю свою подноготную?

— Я спросил, почему ты не в школе, — повторил старик, выруливая с парковки.
— Ну так ночь же, — хмыкнул Кристиан. — И август. А, и вообще, я закончил.
— Не ври.
— Я не вру! Мне уже восемнадцать.
— Ты выглядишь слабым и хилым, — процедил «пастор». — И больным.
— Уж какой есть, — огрызнулся Кристиан. Происходящее нравилось ему всё меньше и меньше.
— И ты дурно воспитан, — добавил старик.

С минуту они молчали. Фонари проносились мимо рыжими пятнами, неоновая реклама сверкала с быстротой стробоскопа. Время приближалось к полуночи, и улицы были заполнены праздной толпой горожан и туристов, наркоманов и шлюх, солдат и карманников. И никому в этой толпе не было дела до неприметного серого автомобиля, который ехал по Курфюрстендамм.

— Знаете, я лучше пойду, — собрав всю храбрость, выпалил Кристиан. — Остановите где вам удобно…
— Тридцать марок, — каркнул старик. — А если будешь прилично себя вести и делать, что я скажу, ты получишь ценный подарок.
— Х-хорошо, — кивнул Кристиан. Двери машины всё равно были заблокированы.

***

— Раздвинь ноги шире. Не сдвигай. Да, вот так.

Сжав зубы, Кристиан повиновался. Он стоял на коленях лицом к белёной стене, сцепив руки за спиной и обхватив локти. Где-то над головой у него висел тёмный крест, протестантское простое распятие. Злая, богохульная шутка, пародия на таинство исповеди. Полностью обнажённый, Кристиан чувствовал себя освежёванным, вывернутым наизнанку. Лицо у него пылало от мучительного стыда, все мышцы ныли от напряжённой унизительной позы. Но он терпел — не каждый день выпадает шанс получить тридцать марок.

— Не сдвигай, я сказал! И не шатайся ты так.
— Постараюсь, — примиряющее кивнул Кристиан.
— Молчать. Знаешь, что по-хорошему надо делать с такими, как ты?

Кристиан пожал плечами. Ему-то откуда знать?

— Вас надо сечь, — голос старика, скрипучий и наставительный, доносился откуда-то сзади. — Стегать розгами по вашим молодым наглым задницам, пока кровь не польётся рекой. Бить часами, чтобы кожа превратилась в лохмотья, а у вас появилось хоть немного уважения к старшим.

«К тебе-то оно вряд ли появится», — злорадно подумал Кристиан и едва удержался от стона — ноги совсем разъезжались, песчинки с пола впивались в колени.

— Слушай внимательно!

«Окей, окей. Весь внимание».

— А знаешь, что надо сделать с тобой?

«Заплатить и отпустить восвояси?»

— Что бы я хотел с тобой сделать?.. Выставить на площади в таком виде, с раздвинутыми ногами, — старик довольно причмокнул. — По-хорошему, их стоило бы тебе отрубить. Я хочу, чтобы каждый мог тобой пользоваться. Люди брали бы тебя по очереди — десятки, сотни людей, всех рас и сословий, старые и молодые, святые и грешники. И каждый изливался бы тебе вовнутрь, — голос старика дрогнул. — Твой живот раздулся бы от их семени, оно смешивалось бы с твоей кровью, пока мера блудодеяний твоих не исполнилась бы…

«Если бы да кабы… Господи, что за безвкусный мрачняк?»

— Ведь ты же шлюха, подстилка… Тебе нравится чувствовать внутри большой член. Сколько их поместится в твоей растраханной дырке? Два? Может, три сразу? Только и думаешь, как насадиться поглубже, — любовно шептал сумасшедший. — Маленький педик. Сучка. Любишь, когда тебя жестко дерут, да?

Кристиан до боли сжал зубы. Нет, тридцать марок определенно не стоили таких унижений. Слова, безумные и обидные, жалили его в самое сердце. Да как этот урод вообще смеет?!!

— Ты только и годен на то, чтобы скакать на хуях, целыми сутками… как маркитантка. Будешь моей походной женой, девочка?..
— Бля, заткнись, — Кристиан обернулся.
— Что? — не понял старик.
— Деньги давай. Двадцати хватит.
— Но мы не закончили, — жалко улыбнулся «пастор». — Я хотел…
— А я не хотел. Всё, — Кристиан встал с пола. — И… мне не нравится, когда… Я никому не даю себя трахать. Вот, — с глупой гордостью выпалил он.
— Значит, не нравится? Кажется, твой «приятель» другого мнения, — ухмыльнулся старик, опуская взгляд.

***

Кристиан корчился на матрасе, задыхаясь от ненависти к себе. Там, у старого психа, он смог всё обратить в шутку: дескать, понравился голос настоящего мужика («пастор» улыбался криво и жалко). Посоветовал даже, где искать более подходящих кандидатов — в конце перрона, ближе к туалетам, стоят те, кто не только берут в рот, но и дают в зад — в любой последовательности и без гигиенических процедур. Особенно отличается небрезгливостью одна девушка в клетчатом платье, вот её и ищите.

Кое-как он добрался до дома: старик дал ему тридцать марок и «ценный подарок» в придачу — новенькую мини-библию, пахнущую типографской краской. Кристиан книгу не открывал — смотрел в окно автобуса. Получилось даже не плакать.

А теперь его наконец-то пробило на беззвучную сухую истерику. Кристиан старался дышать равномерно, давил руками на диафрагму — но всё равно как-то нелепо втягивал, втягивал воздух, не чувствуя в нём кислорода. Отвратная, бесконечная ночь. Проклятая жизнь!

Никогда раньше он не позволил бы делать с собою такие вещи. Ладно отсосы, ладно побегать на четвереньках — но этот старик его поимел, и не суть, что морально. А Кристиан никому не позволил бы себя трахать.

Он вздрогнул и усмехнулся. Ну, как никому… Теперь — не позволил бы.

Весной, когда всё казалось ещё невинно и просто, он решил бороться с собственным унылым мещанством всеми возможными способами. Для начала Кристиан отправился в самое весёлое место — гей-клуб, благо уже стал большой. Это был подвал — бывшее бомбоубежище на окраине Кройцберга, — известный среди школьников как «Тёткин дом» (или там было ещё более нелепое название?).

На удивление, его пустили. Даже не спросили паспорт, продавая коктейль. Кристиану это понравилось — его признали достаточно взрослым, и он с первым же глотком «Пьяной вишни» почувствовал ко всем в зале невероятное расположение. Со второго стакана оно превратилось в любовь. Все мужчины, молодые и старые, накрашенные и в цивиле, ему оч-чень нравились. Они разговаривали оживлённо, шутили, целовали друг друга при встрече и на прощание… Пожалуй, он тоже не прочь был стать геем.

Кристиан сидел в ватной густой тишине и зачарованно следил за мерцанием гирлянд в баре. Какой-то парень подсел к нему и угостил новым коктейлем, заботливо уточнив, что он должен быть крепче двух предыдущих. Они поболтали — Кристиан не видел чётко лица собеседника, но успел рассказать, что в древнем Египте выделяли семь видов души. Он-то в этот момент ощущал явное их единство.

Парень предложил пойти в парк. Кристиан согласился — звёзды должны были в эту ночь светить офигенные, и он мог многое про них поведать. Они со спутником брели по аллее, и Кристиан постоянно дергал того за рукав: смотри, а это Плеяды! — когда парень вдруг покачнулся и повис на Кристиане, вжав его спиной в дерево.

Это было так странно, что Кристиан в первую минуту не сопротивлялся, а потом было поздно. По-звериному лизнув щёку, парень начал целовать его шею — Кристиан мотал запрокинутой головой, но не отталкивал. Быть геем ему пока нравилось.

А потом началось совсем странное. Парень рухнул вдруг на колени, — Кристиан хотел уже его поднимать, но не был уверен в своей координации, — и потянулся к брючному ремню. Кристиан вздрогнул от внезапного холода, когда спутник стянул его штаны до середины бедра вместе с бельём. В следующую секунду он задохнулся от стыда и восторга — парень взял в рот его член.

Несмотря на опьянение, у Кристиана мгновенно встал. Ситуация будоражила — в конце аллеи шумела группа студентов, кого-то били, — а парень выделывал губами такие вещи, что Кристиан чувствовал — ещё секунда, и он стечет вниз по стволу лужицей расплавленного металла. Он изо всех сил сжимал зубы, стараясь не застонать, не выдать себя — и лишь беззвучно скулил, когда парень заглатывал его член почти до основания, а потом мучительно медленно подавался назад, и снова двигался головой навстречу.

— Оближи их, — спутник поднял руку и поднес к лицу Кристиана два пальца, средний и указательный. Тот, чуть наклонившись, с удовольствием выполнил просьбу. Пока что гейство казалось ему очень приятным и ненапряжным занятием.

В следующую секунду он изменил свое мнение — пальцы оказались в опасной близи от его самой стратегически важной точки. Кристиан хотел уже возмутиться, мол, как-то это по-пидорски — руки в жопу совать, но парень уже вошел по вторую фалангу и начал мягко вращать пальцами внутри в такт движениям ртом.

И тогда Кристиан почувствовал, что его уносит уже абсолютно. Он не знал, сколько это продолжалось. Поначалу было чуть неприятно и странно, но потом небольшая тягучая боль отступила перед захлестывающим, выворачивающим каким-то чувством внутри…

— Какой ты узкий, — хмыкнул парень, поднимаясь с колен. Кристиан попытался светски заметить, что он вообще-то довольно широк в кости, просто сейчас похудел, когда его развернули лицом к шершавой коре. В следующий миг он почувствовал между раздвинутых ягодиц влажный холод какого-то крема. А потом была настоящая боль. И вот её он уже терпеть не мог.

— Ну, прости, я не знал… что я у тебя первый. Я думал, ты… а, впрочем, неважно, — парень нервно курил, сплёвывая то и дело на землю комочки белёсой пены.
— Что — я?!! — проревел Кристиан. — Ну, говори!
— Более… опытный. Прости, прости.
— Ты мне там всё повредил! — выл Кристиан. — Мне теперь сидеть больно!
— Дай я посмотрю, — попытался исправить ситуацию парень. — Могу поцеловать, где болит…
— Не надо ничего целовать! И я не пидор! Не надо вообще меня трогать! — Кристиан задыхался в истерике.
— Ну ок, ок, — парень нахмурился. — Слушай, пусть это останется между нами. Никому не рассказывай, хорошо?

Кристиан хаотично помотал головой. После того, как самая нежная часть его тела испытала такие приключения, он сделался несколько невербален.

— Вот, — парень протянул ему пару смятых купюр. — Держи на мороженое. И мой совет — не ходи больше по взрослым клубам. Лады?
— Очень надо, — фыркнул Кристиан, машинально засовывая купюры в карман.

Мог ли он знать, что пару месяцев спустя этот жест станет для него одним из самых привычных?..

Chapter Text

Кристиан проснулся среди ночи. Точного времени он не знал — обменял дешёвые наручные часы на кефир ещё в июле. Он зажал уши, чтобы не слышать пьяных радостных воплей, доносящихся со двора, но тщетно. Нормально выспаться ему не дадут. Кто-то, гнусавя и жутко фальшивя, распевал незамысловатую песенку про Сида Вишеса-Сатану, судя по хромающей рифме, собственного сочинения. Кристиан содрогнулся, представив, что это безносый, но быстро прогнал эту мысль — он знал, кто так голосит.

Скинув кусачее одеяло, стащенное из ночлежки, Кристиан медленно, чтобы не закружилась голова, поднялся и вышел из комнаты. За соседней дверью громко и на разные лады храпели — везёт же им, упьются, и канонадой не разбудишь. Он прокрался на тёмную лестницу и, привычно ведя рукой по выщербленной стене, стараясь не оступиться, спустился вниз.

Компания панков, жгущая во дворе костёр, оказалась незнакомой. Кристиан знал только поющего, Гнуса. Звали его так не только из-за гайморита — характер у него был действительно гнусным. Остальные были новенькими, поселившимися тут пару дней назад, Кристиан видел их всего раз или два.

— Эт чё такоэ? — когда Гнус закончил завывать, один из «стаи» попинал ботинком холмик в песочнице, на бортике которой все они примостились.
— Я вот тоже смотрю, смотрю, вроде как есть чёй-та там, — подал голос прыщавый пацанёнок лет четырнадцати.
— Мож, бухло закопали, типа спрятали? — с надеждой предположил обладатель синего примятого ирокеза.

Кристиан очень пожалел, что его друзей загребли за массовую драку, и никто не поможет ему прогнать этих горластых… с могилы.

— Э-э-э! — возмущенно воскликнул он, когда двое пришлых принялись деловито разрывать песок. Он столько времени потратил, чтобы похоронить собаку, а они собрались её беспокоить, никакого уважения к мёртвым! — Нет там бухла, вообще ничего такого нет.
— А ты откуда знаешь? — с подозрением уставился на него бритый тип.
— Да уж знаю, — насупился Кристиан, сунув руки в карманы норовивших соскользнуть джинсов.
— Дык это ж его псина! — узнал Гнус седую морду, показавшуюся из-под грязного песка. Он вскочил и, размашисто прошагав к Кристиану, схватил его за ворот футболки. — Ты чё ж это, еблан-баклан, антисанитарию разводишь, падаль всякую прямо под окнами закапываешь?!

В любой другой ситуации услышав от не слишком-то дружившего с гигиеной Гнуса об антисанитарии, Кристиан бы посмеялся, однако сейчас момент к тому не располагал — Гнус, невзлюбивший его сразу, с первого дня знакомства, наконец-то нашёл повод докопаться, и взгляды его собратьев не предвещали ничего хорошего.

— Её нужно было похоронить, — Кристиан зло смотрел на Гнуса с высоты роста, сверху вниз. — И не хуй её трогать!
— Уёбушек, ты, кажись, не догоняешь — ситуация не в твою пользу, — панк легонько тряхнул его за ворот. — Я ж могу тебя рядом с этой падалью прикопать.
— Антисанитария, — напомнил Кристиан и получил лёгкий тычок в живот. Почти даже не больно.
— Вали отсюда по-хорошему. Нечего пидорам тут делать.
— Чт… чт… — от изумления Кристиан даже утратил дар речи: он глупо открывал рот, как выброшенная на берег рыба, и таращил глаза.
— Думаешь, никто не знает, что ты на вокзал ходишь? — скривился Гнус.
— Я…
— Выметайся отсюдова, вот прям щас!
— Посмотрел бы я, как ты будешь объяснять Рэту, куда я делся, — оскалился Кристиан. Рэт был крут, и Гнус его боялся.
— А чё объяснять? — Гнус пожал плечами и ещё раз тряхнул Кристиана — по-настоящему не бил, брезговал, руки об «пидора» пачкать не хотел. — Скажу, что домой к мамке свалил, всем привет передавал.

«И ведь так и скажет. И поверят», — от этой мысли Кристиану сделалось по-настоящему обидно.

— Давай, уёбывай, — дохнул на него гнилью Гнус. — Считаю до трёх.
— Дай хоть вещи забрать.
— Нет.

Кристиан прекрасно понимал, чем продиктован отказ Гнуса: наверняка подозревал в просьбе уловку, чтобы вернуться в сквот и найти кого-нибудь из знакомых. Уж тогда бы Гнусу не поздоровилось, и хуй ему, а не матрас (на него этот гнилозубый крысёныш давно зарился). Выждал-таки удобный момент, подсуетился. Да ямбись оно всё хореем! Лучше и правда уйти по-хорошему, а то станется с этого ублюдка его обшмонать (деньги Кристиан спрятал под стельку в ботинок, но кто знает, вдруг эта дегенеративная компашка увлечётся).

— Ладно, я ухожу, — согласился он. Панки, внимательно наблюдавшие за этой сценой, кажется, сочли Гнуса невъебенно крутым — практически без единого удара, одной только силой убеждения он изгнал с территории её законного обитателя.

Гнус гаденько усмехнулся и отпустил Кристиана. Будь вместо этого доходяги кто посильнее, он бы уже огрёб. Панк щурился, стоя спиной к костру и сверля взглядом тощую фигуру, понуро бредущую к лазу в заборе, и в глубине души радовался: комнатушку отжал и впечатление произвёл. Херово будет, если этот задохлик где-то пересечётся с Рэтом и всё ему расскажет, но Гнусу не впервой было выкручиваться.

— Ненавижу, блядь, гнусавых, — с чувством сказал Кристиан, протиснувшись в лаз между занозистыми досками.

***

Только пройдя три квартала, Кристиан понял, какую глупость совершил. Все его вещи остались в сквоте — лёгкая куртка, бритва, припрятанная в тайнике сумка с паспортом и фотографией матери… и даже новая библия. Вот кретин! Испугался компании малолеток…

Мимо подозрительно медленно проехал чёрный автомобиль, дребезжа, словно мусоровоз. Кристиан на всякий случай отошел от обочины и вжался в холодный кирпич. Если кто-то хочет его похитить — пусть отрывает от стенки вместе с водосточной трубой. Но машина скрылась вдали, и Кристиан выдохнул почти что разочарованно — да кому он может быть нужен?..

Оставалось утешать себя — он вернётся. Вот рассветёт, и он сможет забрать свои вещи, найдет другой сквот… или друзья помогут. Точно, помогут. И всё будет ещё хорошо.

В то же время в глубине души он знал — это конец. Мироздание устало, наверное, делать намёки. Собака уже умерла, теперь его очередь. Оставался только один досадный вопрос.

Способ смерти.

Бритвы не было, высоты он боялся, а плавал наоборот хорошо — сказывались годы принудительного посещения бассейна. Отраву нужно было глотать, для петли требовалась верёвка… Кристиан усмехнулся — рано или поздно он сдохнет от голода. Только ждать было… скучновато.

Тридцать марок натирали ногу сквозь дырку в носке. Деньги… как глупо. И вдруг Кристиан понял, что делать.

Вокзал встретил его предутренней тишиной. Последние джанки слонялись между колонн, похожие на мертвецов — изжелта-серые, одутловатые или иссохшие. Нежить. Кристиан решительно направился к группе зомби.

— Мир! — гаркнул он. — Где вы мазь берете?

Три пары пустых крабьих глаз бессмысленно уставились на него.

— Ну, вмазаться. Джанк. Эйч, — Кристиан с каждым словом терял уверенность.
— Там. У Крстаны спрси, — мертвец кивнул в направлении туалетов.
— Спасибо.

Девушка в клетчатом платье стояла у края платформы. Сейчас она выглядела куда лучше, чем с вечера — и явно бодрей: весело оглядывалась по сторонам и едва ли не пританцовывала. Наверное, был хороший клиент. И качественный порошок.

— Привет, — робко сказал Кристиан и махнул зачем-то рукой.
— Ты?!! — джанки подняла брови.
— Ага, — подтвердил Кристиан. — Я просто…
— Здра-авствуй, — протянула девица. — Ты что-то хотел?
— Да нет, собственно. Мы вчера… — начал Кристиан и вдруг понял, что девушка обращается не к нему. Он обернулся.

Невысокий толстяк в тесной косухе мялся у него за спиной, всё никак не решаясь заговорить.

— Я беру пять, — наркоманка показала растопыренные пальцы. — Пять марок, лады?
— Хорошо, — сглотнул коротышка, кивая на Кристиана. — А он?
— А он ничего не берёт и идёт отсюда вообще! — прошипела девушка, умудряясь сохранять милое выражение лица.
— А я думал, что вы вдвоём, — огорчился толстяк. — Ну, тогда…
— Двадцать марок, — твёрдо сказал Кристиан. — Каждому.

***

— И чего же ты хочешь?..
— Просто немного вдохновить публику.

Чёрный автомобиль нёсся куда-то на окраину французского сектора. Район был незнакомый, чужой. На востоке небо уже светлело, и Кристиан подумал: неужели эта чертова ночь наконец-то закончится?..

— Что конкретно нам следует делать?
— Развлекайтесь себе, не сходите с кровати и не пяльтесь на наших гостей. Всё.
— Отлично, — девушка смотрела в окно, но Кристиан с легкостью представлял, какое у неё сейчас перекошенное лицо.
— Как насчёт забивания колышков?
— Всё что угодно.

Кристиану не понравилась легкость, с которой наркоманка на всё соглашалась. Колышки? Это что, ландшафтный дизайн? Они, как бы, не похожи на парочку садовых гномов…

— Кстати, как твоё имя? — толстяк сделал попытку быть дружелюбным.
— Следи за дорогой.
— Какое оригинальное, — восхитился водитель. — Но надо же мне как-то тебя называть.
— Кристиана, — буркнула девушка.
— А тебя? — толстяк очень рискованно обернулся.
— Кристиан, — сам не зная зачем, он назвал настоящее имя.
— У вас что здесь, Союз христианской молодежи? — заклокотало, забулькало где-то в недрах косухи.
— Давай за каждую тупую шутку ты будешь накидывать нам по две марки? Каждому, — огрызнулась зло Кристиана.
— Договорились, Следи За Дорогой, — развеселился толстяк пуще прежнего.

***

Их провели в квартиру с чёрного хода, по узкой и сырой лестнице. Одежду пришлось оставить в какой-то кладовке — там же и раздевались, задевая друг друга и путаясь в рукавах и штанинах. Кристиан стыдился своей худобы и выпирающих рёбер. Девушке явно было уже всё равно — быстрым жестом она стянула через голову платье. Белья она не носила. Кристиан невольно скользнул взглядом по тощей фигуре: а она ничего. Узкая талия, небольшая высокая грудь… И даже свежие недвусмысленные синяки на предплечьях её не портили.

— Не пялься.
— Прости.
— Я знаю тебя всего полчаса, но уже крепко и горячо ненавижу, — призналась Кристиана.
— Взаимно, — Кристиан с издёвкой кивнул.
— Так. Готовы? — толстяк сунулся в дверь. — Идёте вон туда и поехали, — он кивком указал в центр комнаты, где на небольшом возвышении полярным айсбергом белела кровать с массой подушек.

Кристиана требовательно протянула ладонь:
— Деньги вперёд.
— Но…

Девушка демонстративно взяла платье с вешалки, и толстяк, вздохнув, полез за купюрами.

— Теперь пошли. — Очаровательно улыбаясь и зажав деньги в кулаке, Кристиана увлекла своего тёзку на свет божий.

Квартира — а вернее, огромная студия — казалась претенциозной пародией на «Фабрику» Уорхола: серебристые стены, окна под потолком; мебель в стиле хай-тек чередовалась с явно найденными на помойке стульями и диванами. Вечеринка была в самом разгаре. Пьяно покачиваясь, гости спорили и громко смеялись. Мужчины в растянутых свитерах и бледные девушки с длинными чёлками — Кристиан ощутил укол ненависти к этой псевдо-богеме. Слишком уж они были чистые. Наверно, хорошо рассуждать о театре жестокости и смерти автора, когда у тебя есть банковский счёт…

— Бля, это пати эк-зис-тенц-тциалистов, — процедила Кристиана уголком рта. — Смотри, платье как у Анны Кариной в фильме… как его там… ну, про банду.
— Пошли, — Кристиан коснулся губами её виска. Он знал, как умильно это выглядит со стороны.

Нельзя сказать, чтобы их появление произвело фурор. Публика скользнула намеренно усталыми взглядами по голым телам, — а потом принесли новый поднос с коктейлями, и скучающие девочки отвернулись. Кристиана это даже порадовало. Всё-таки, не так стыдно.

Они стояли на коленях лицом к лицу в центре огромной кровати, чуть утопая в мягком матрасе. Кристиан скользил губами по шее девушки, проводил рукой по спине, каждый раз целомудренно останавливаясь в районе поясницы. Кристиана вовсю подыгрывала — запрокидывала голову, закрывала глаза и кусала потрескавшиеся губы.

— Я хочу тебя, — негромко сказал Кристиан, надеясь, что сможет сейчас… воодушевиться.
— Я тебя тоже. Убить, — прошептала ему на ухо Кристиана. Её позиция явно отличалась непримиримостью.

Ласково улыбаясь, Кристиан толкнул зазнавшуюся суку в грудь. Девушка навзничь рухнула на кровать — водяной матрас весь всколыхнулся, — и ловкой подсечкой повалила на себя Кристиана.

— Не торопись, — посоветовала она, когда Кристиан старательно процеловал путь от её пупка к подбородку. — Постарайся растянуть свой энтузиазм хотя бы на час.

Кристиан хмыкнул. Что за фантастика?.. Он же не порноактёр-марафонец.

— Сама попытайся, — шепнул он, целуя родинку под левой грудью девушки.
— Я на джанке, я не кончаю, — философски посетовала Кристиана и выгнулась, застонав: — Да, да, пожалуйста…

Кажется, люди, наконец, заметили их присутствие. Кристиан понял это по наступившей в комнате тишине. Момент был критический.

— Кондомы всегда под подушкой, — прерывисто выдохнула Кристиана.
— А тебе не всё равно уже? — Кристиан впился поцелуем в подставленное горло. Наверное, останется след.
— Клиент хочет, чтобы мы их использовали, — и, зверея от инертной непонятливости партнёра, Кристиана сама извернулась и полезла в ворох подушек. Там и вправду пестрели россыпи грешных излишеств.

Предоставленный на время самому себе, Кристиан сплюнул в ладонь и провёл несколько раз по отвердевшему члену. Им ведь платят за процесс, а не результат, правда же?..

— Смотри, что я нашла, — Кристиана пихнула его в бок, уже совсем не романтично. — Круть какая!

Кристиан в ужасе смотрел на ярко-розовый искусственный фаллос с креплением из ремней. И сейчас Кристиана оборачивала эти ремни вокруг своей талии. Двадцать сантиметров блестящего латекса выглядели весьма угрожающе.

— Что ты собираешься делать? — сдавленно просипел Кристиан.
— Смени выражение лица, — Кристиана наклонилась к его уху: — И помоги застегнуть.

Она повернулась спиной, и Кристиан, словно во сне, защёлкнул крепление. Наверно, со стороны это выглядело как проявление высшего доверия у нежно любящей пары. Всё так же во сне он позволил поставить себя на колени и локти. Почему-то не верилось то, что сейчас произойдёт. Она же шутит? Правда, она не всерьёз?..

— Ты чистый? — осведомилась Кристиана, игриво касаясь латексом его бедра.
— Ну… да, — кивнул Кристиан, почему-то решив, что речь идет о джанке.
— Ясно. Растягивай себя сам, — девушка подпихнула ему под руку открытый тюбик клубничной смазки. — Можешь не торопиться.

Кристиан выдавил на ладонь немного блестящего геля. Тот выглядел странно съедобным и пах чем-то кондитерским, так что Кристиан не выдержал и лизнул ладонь. Публика встретила этот жест бурной овацией — всё внимание в комнате давно уже было приковано к происходящему на кровати. Гель оказался горьким.

Кристиана, тем временем, равномерно покрыла смазкой страпон и теперь с хлюпающим влажным звуком проводила сжатой ладонь вверх-вниз. При этом она чуть закатывала глаза, облизывала сухие губы и часто дышала — в ней явно пропадала актриса. Театра жестокости после смерти автора.

— Ну, готов? — прошептала она, склонившись к уху Кристиана и мазнув скользким членом его по спине.

Но Кристиан не был готов. Он даже и не начинал — от одной мысли о предстоящем его била нервная дрожь.

Подавив тяжкий вздох, Кристиана смочила пальцы в лубриканте. Всё приходилось делать самой.

— Тише-тише-тише, — зашептала она. Кристиан дёрнулся, почувствовав внутри её тонкий палец с длинноватым для подобного ногтем. — Расслабься. Да-да. Не выталкивай, — указание было неправильным, и она хорошо это знала. — Насладись процессом сполна.

Кристиан сдавленно заскулил. Наверное, это было отдаленно похоже на стон страсти. Краем глаза он видел, что кто-то в толпе их фотографирует.

— Вот так, — Кристиана с трудом ввела внутрь второй палец. — Ну же, не зажимайся, хороший мальчик…

Слегка вращая рукой, она преодолевала сопротивление мышц, пока, наконец, не вошла на всю длину пальцев. Кристиан чувствовал мозоли и выступающие костяшки — это раздражало, но само ощущение заполненности было скорее приятным. Он застонал, и теперь вполне искренне. Насколько это слово было применимо к их ситуации.

— Ладно, сойдет, — Кристиана вздохнула, осторожно покачивая, вынула пальцы… В следующий миг Кристиан почувствовал холод и противную влажную тесноту — девушка лихо выдавила остатки смазки в его многострадальную задницу прямо из тюбика.

— Люблю такие упаковки, — радостно заметила Кристиана, покрепче обхватывая бока своего вынужденного любовника. — Ну, поехали.
— «Поехали», пфф! Тоже мне, нашлась… — зашипел Кристиан тихо, сквозь зубы, — ГагаААААААарин!

— Ух ты, как концептуально, — не расслышав начало фразы, восхищённо выдохнул один из псевдоинтеллектуалов в искусно подклеенных скотчем очках.
— Она вторгается в него как в космос? — с видом заправского эстета предположил бородач в нелепом свитере с мухоморами.
— А мне кажется, Гагарин тут вообще ни при чём, — высказалась девушка, которая, манерно отставив мизинчик с неровно обкусанным ногтем, держала тяжёлый бокал с коктейлем. — Подозреваю, тут кроется какая-то шовинистическая метафора…
— Почему шовинистическая? — встряла в разговор высокая блондинка. — Скорее, феминистическая — она же его…
— То-то и оно! После сексуальной революции мужчины жалуются, что женщины смещают их с привычных социальных ролей, они опасаются, что на смену фаллоцентрической культурной парадигме придёт вагиноцентрическая и они окажутся в жо… в положении угнетённых! — взмахнула бокалом девушка, едва не облив собеседницу. — Думаю, это визуализация мужских страхов.

Окружающие согласно закивали.

Кристиан слышал эти и другие реплики как сквозь вату. Он судорожно стискивал простыни, стараясь сдержать слёзы и не заорать. Кристиана крепко вцепилась в него, впилась ногтями в бока и трахала с таким остервенением, словно он воплощал собой универсальный образ всех её клиентов — с воображением у неё наверняка было хорошо, поскольку под типаж среднестатистического извращенца с Цоо он не подходил.

— Посмотрите, какое одухотворённое страдание на лице этого юноши! — восклицал кто-то тоном искусствоведа. — Как он поднимает вверх в безмолвной мольбе полные слёз глаза! А эти проступающие сквозь полупрозрачную кожу рёбра! Воплощение беззащитности! — бился некто в эстетическом экстазе.

— У меня, между прочим, тоже рёбра выпирают, — зло прошипела Кристиана и в очередной раз яростно двинула бёдрами. Её бесило, что всё внимание досталось этому щеглу.

Кристиан мотнул головой, чтобы волосы упали на лицо — хотелось спрятаться, сбежать. От очередного грубого толчка руки подломились, и он тяжело повалился на матрас. Плевать, что так поза выглядела ещё бесстыднее и, судя по возгласам, это пришлось по душе собравшимся выпендрёжникам — он не хотел, чтобы кто-то из них видел его лицо и горячие дорожки слёз, ползущие по щекам. Кристиана хлопнула его по костлявой заднице — со всей силы, от души, и Кристиан понадеялся, что она отбила руку.

Крепко зажмурившись, он терся щекой и грудью об гладкую ткань, с тоской думая, сколько ещё эта экзекуция будет продолжаться. Зрители не теряли к ним интерес, кончить он не мог, сучке со страпоном было вообще зашибись.

Чьи-то пальцы бесцеремонно убрали волосы с его лица. Кристиан открыл глаза и с ужасом увидел склонившегося к нему безносого. Тот с презрительной ухмылкой демонстративно медленно убрал руку, пропустив пряди между пальцев, и отступил назад, к зрителям. Волна ужаса накатила на Кристиана, в глазах потемнело.

Девушка, заметив, что он вот-вот вырвется, налегла на него всем телом и, делая вид, что целует его в плечо, раздражённо прошипела:

— Чего дёргаешься?
— Тот… безносый…
— А, Бертрам, — в шёпоте Кристианы слышалась неприязнь пополам со скукой, будто речь шла об обыденных неприятностях, незначительных, но неизбежных. — Познакомились уже, да? — прозвучало злорадно.
— Ч…что он тут делает? — обречённо всхлипнул Кристиан.
— Ну, он тоже какой-то прибогемнутый. Журналист или что-то типа того, — пояснила девушка, обхватив его давно опавший член — душу она отвела, и развлечение начало ей надоедать.

«Валить отсюда. Срочно», — Кристиан кусал губы, пытаясь переключиться на действия Кристианы. Надрачивала она умело, но доведённые до автоматизма движения руки и боль убивали всё возбуждение.

— Да кончай ты уже, я отсасывать тебе не собираюсь!
— Да не дай бог, — искренне ужаснулся Кристиан перспективе.
— Давай уже, а то эти интеллигенты херовы последние канапешки сожрут, — увещевала девушка.

Каким-то чудом Кристиан всё-таки сумел возбудиться и кончить. Видимо, благодаря профессионализму Кристианы — недаром у неё такие мозоли на ладонях. Эякуляция была встречена овациями.

— Ну вот и всё, — Кристиана с хлюпаньем вытащила из него страпон и принялась расстёгивать ремешки. Кристиан вытянулся на постели и глубоко дышал, втягивая воздух сквозь зубы — внутри всё горело и саднило, несмотря на обилие смазки. Наверное, нечто подобное испытывали посаженные на кол.

— Что ты с таким страдальческим видом развалился? — сварливо пихнула его в бок девушка. — Крови нет, я всё хорошо смазала — мог бы за это спасибо сказать.

Кристиан окинул её тяжёлым взглядом.

— Ты это заслужил, — прошептала она ему на ухо девушка, имитируя поцелуй. — Будешь знать, как уводить у меня клиентов.

Сил возразить, что «пастор» сам к нему подошёл, не осталось. Кристиан медленно поднялся и сел рядом с ней, стараясь сдержать порыв и не придушить эту суку на глазах у всех. Впрочем, местная публика вполне могла решить, что это очередная метафора.

— Прелестница, могу я угостить вас шампанским? — какой-то хмырь в очень недешёвой рубашке склонился над Кристианой и поцеловал ей руку.
— О, вы так любезны, — защебетала девушка, грациозно поднимаясь и увлекая галантного кавалера к столу со снедью. Нагота ничуть её не смущала.

Кристиан с опаской обвёл комнату взглядом — Бертрам был занят беседой с компанией хипповато выглядящих снобов и не обращал на него внимания. Ну в самом деле, не станет же он бить его на глазах у всех?.. Надо было подняться, одеться, поживиться халявными канапе или что там у них, забрать у Кристианы свою долю и двигать в сквот — может, Рэта уже выпустили, или Гнус сворой свалили, и получится забрать хотя бы паспорт…

— Привет, — на место Кристианы уселся тёмноволосый парень в старомодном пиджаке, заляпанном белой краской. Голос незнакомца звучал дружелюбно, но Кристиан внутренне подобрался — он теперь не доверял людям гораздо больше, чем прежде.
— Пока, — пробурчал он и отвернулся. Хватит с него богемы. И так уже сидеть больно.

Парень вздохнул и спрыгнул с кровати — матрас заходил волнами. Кристиан ощутил подобие благодарности — хоть этот не стал приставать. Сейчас ему меньше всего хотелось с кем-либо разговаривать.

Вечеринка приближалась к концу — позёры медленно расходились, за окнами разгорался рассвет. У шведского стола Кристиана с понимающим видом кивала на излияния своего собеседника, методично уплетая при этом бутерброды с двух рук. Кристиан подивился такому аппетиту у джанки — или она всё-таки винтовая?..

А потом он снова заметил Бертрама. Стоя в дверях, тот смотрел на Кристиана в упор и улыбался. Их взгляды встретились, и безносый дёрнул вдруг головой, запрокинул лицо — за шумом разговоров и звоном посуды не было слышно, но Кристиан догадался — тот сопит, пародируя его недавние всхлипы.

— С сыром или с тунцом? — тёмноволосый снова плюхнулся рядом с Кристианом. В руках он держал два стакана с чем-то вишнёво-красным, накрытых парой добротных сэндвичей.
— С сыром, — машинально ответил Кристиан. Бертрам уже ушёл, но ему всё равно было не по себе. Что-то в этом обезображенном типе сквозило нечеловеческое.
— Отлично, — парень протянул Кристиану сэндвич и стакан. — Потому что я больше люблю с рыбой.
— А я рыбу не ем, — зачем-то признался Кристиан. — И мясо.
— Вегетарианец? — его собеседник поднял бровь и с удовольствием откусил от своего сэндвича. — Кстати, приятного аппетита.
— Нет. Просто… — Кристиан едва удержался, чтобы не начать рассказывать этому общительному типу про свой бунт против трупоедов-родителей. — Спасибо.

Парень кивнул и принялся усердно жевать, и Кристиан последовал его примеру. Сэндвич и вправду оказался очень вкусным, а вишнёвый сок — освежающим и в меру сладким. Даже недавнее унижение казалось теперь не таким уж и страшным. В конце концов, никто из этих людей не знает его имени, и тем более — не скажет родителям. Для них он просто безликий джанки, метафора очередного какого-нибудь «-изма» . А сам он уж как-нибудь всё забудет.

Кристиан ел и косился на своего благодетеля. Похож на художника, благо пиджак в краске — хотя это не факт. Острые скулы, чуть смуглая кожа, взъерошенные тёмные волосы. Но прежде всего, привлекали внимание глаза — светло-голубые, холодные. Кажется, такие называют «льдистыми».

Кристиан хмыкнул себе под нос — видать, он и вправду перековался на педика, раз подбирает эпитеты к цвету глаз незнакомых парней. Обычные совершенно глаза. У него самого точно такие же…

— Это была твоя идея? — «художник» вдруг кивнул куда-то за спину, на гору подушек.
— В смысле? А, нет. Не знаю. Не моя, — Кристиан почувствовал, что краснеет.
— Это хорошо, — парень с облегчением выдохнул и отпил из стакана.
— Почему? — Кристиан пристально смотрел в худое лицо. Глаза всё-таки были льдистые.
— Потому что плоско, убого и пошло, — тёмноволосый передернул плечами. — Я рад, что ты был лишь исполнителем. Вольфганг, — он отставил стакан и протянул руку.
— К-кристиан.
— Очень приятно, — заверил Вольфганг, сжимая его ладонь своей, сухой и горячей.
— Взаимно.

«Господи, что за реверансы?.. Он что, охмурить меня хочет? И руки-то какие горячие…»

— Поднимай свою жопу, терпила! — Кристиана, уже одетая, нависла над ними. — Держи, — она швырнула Кристиану на колени ворох тряпья — его майку и джинсы. Было такое впечатление, что одежду специально жевали. Грязные ботинки, конечно, оказались внутри.

Вид у Кристианы был настолько суровый, что Вольфганг невольно улыбнулся — лукаво и тонко. За что также немедля огрёб.

— А ты чего тут? Рыщешь в поисках вдохновения? — девушка изобразила руками порхание — видимо, музы. Или очень медленного колибри.

Вольфганг молча манерно кивнул Кристиану и встал с кровати. Не отвечая на риторические вопросы, он поднял с пола стакан и удалился смешной, чуть загребающей походкой. Вот же странный…

— Резче давай, — Кристиана пихнула парня в плечо. — Живо-живо-живо!
— А я думал, это ты у нас резкая… — попытался съязвить Кристиан. — Ай! Больно!
— Я тебя ещё не так ткну. Оделся? Пошли.

Вместе с последними гостями они выскользнули из студии. Какое-то время шли со всеми, а потом, чуть отстав, свернули на одну из маленьких улочек. Уже почти рассвело, и фонари не горели — мир тонул в сероватой утренней дымке. Шаги отдавались эхом по гулкой брусчатке.

— Надо разделить деньги, — наконец, твердо сказал Кристиан. После пережитого он решил стать суровым и чётким. Как раньше. — Там должно быть по двадцать марок на каждого.
— Да бери всё, — девушка махнула рукой. И, видя, что он не верит, повторила: — Бери-бери. Пользуйся, пока я добрая.
— Ааа, — только и выдохнул Кристиан, когда недавняя агрессорша вложила в его ладонь четыре смятых бумажки.
— А волшебное слово?
— Спасибо. Ты… правда очень добра, — вспомнил Кристиан о приличиях.
— То-то же, — Кристиана зажмурилась от удовольствия. Наверно, она выглядела даже счастливей, чем в момент, когда смогла загнать в него все двадцать сантиметров своей феминистической мести. Лицо у неё светилось ангельской кротостью истинного величия, и Кристиан подумал: а она и вправду может быть ничего.

Посмаковав еще с полминуты своё великодушие, Кристиана добавила:

— Просто у меня есть кое-что получше. Бумажник того придурка. А им я с тобой делиться не собираюсь.

Тут Кристиану оставалось лишь восхититься: спереть подобную вещь, будучи голой — это талант. А любой талант заслуживает уважения.

***

— Держи свою сумку, — Кристиана утёрла с лица пот и кровавые брызги. — Уфф, запарилась.
— Что ты с ними сделала? — осторожно спросил Кристиан. Он был очень рад снова видеть свои вещи, но методы девушки его немного пугали.
— «Что-что». Тебе разве не всё равно? — Кристиана весело усмехнулась.
— Да в общем-то… Да.

Они стояли во дворе сквота. Утро пришло, и верхушки кирпичных стен розовели неприлично ярко и весело. Новая жизнь, все дела.

— Ладно, пока, — Кристиана уже отвернулась, когда вспомнила что-то. — Слушай, есть мысль. Хочешь в долю?
— В смысле?
— Будем устраивать подобное регулярно. Типа странствующий цирк уродов. Тебе тридцать процентов, а?
— Н-нет, спасибо, — Кристиан не знал, пугаться ему или ржать. Перспектива не радовала — всё-таки, он же был не геем.
— Ну, как знаешь, — Кристиана пожала плечами. — Пока, терпила, — она махнула худою рукой и побрела в сторону дыры в заборе.
— Пока, Следи За Дорогой, — с чувством произнёс Кристиан.

Ночь наконец-то закончилась.

Chapter Text

Кристиан швырнул сумку на постель и первым делом прошёл в душевую. Хотелось наконец-то нормально вымыться — для этой цели он даже раскошелился на новую мочалку, взамен стащенной, шампунь и мыло. Деньги начинали таять на глазах. Десять марок за номер в этом клоповнике — самом дешёвом мотеле, какой сумел отыскать в Кройцберге, — казались сущим грабежом.

Кристиан с опаской повернул вентили и дал скопившейся ржавчине пробежать. Впрочем, вода всё равно текла грязная. Он брезгливо посмотрел на покрытый то ли налётом, то ли плесенью поддон, похоже, ни разу не мытый со дня установки. Кое-как поборов брезгливость, Кристиан разделся и встал под душ. Трубы надсадно гудели, горячая вода еле текла, лейка подозрительно болталась, грозя вот-вот отвалиться, но всё-таки ему удалось вымыться. Он даже почувствовал себя лучше, хотя внутри до сих пор неприятно саднило. Теперь осталось постирать вещи.

Прополаскивая футболку, Кристиан всерьёз задумался, как будет переживать осень. Кроме того, что на нём надето, да лёгкой курточки в сумке у него ничего больше не было. Впереди замаячила вполне реальная возможность умереть от переохлаждения или, если особенно не повезёт, от пневмонии. Наведаться за вещами домой — не вариант. Во-первых, мать удар хватит, когда она увидит дорогого сынулю, во-вторых, все его вещи как всегда уже вовсю донашивает брат.

Кристиан передёрнулся от перспективы снова идти на Цоо. Давно нужно было найти какой-то другой способ заработка, но он, несмотря на отвращение, всё цеплялся за надежду, что сможет заработать на вокзале больше, чем подметая улицы. А теперь кто даст ему работу, когда он в таком состоянии?

Он повесил вещи сушиться на спинку кровати, на солнцепёк, а сам решил пока отоспаться.

На застиранной простыне виднелись какие-то подозрительные застарелые пятна — следы не то месячных, не то ранения. Кристиан не мог позволить себе брезгливость. Он забрался под одеяло и прижался щекой к подушке. Наволочка неприятно кололась и по жёсткости смахивала на мешковину. Но это всё мелочи — по крайней мере, он будет спать под крышей и даже не на полу.

Кристиан свернулся в позу эмбриона, обхватив острые колени, и попытался заснуть, вопреки настырному солнечному свету, лезущему под ресницы. Ночь выдалась долгой и тяжёлой, ему было необходимо хоть немного отдохнуть, чтоб не свалиться от усталости.

Но заснуть не получалось. Жаль, что не существует способа прерывать поток мыслей, отключаться, как какой-нибудь телевизор. Щёлк — и ты не думаешь ни о чём, пока очередной мудак трахает тебя в рот так, что потом в глотке саднит. Щёлк — и ты сразу же засыпаешь.

Кристиан не мог перестать думать о том, как быть дальше. Здравый смысл подсказывал: возвращайся домой, подлечись, поступи в профтехучилище… Ну нет!

Если поначалу, до первой облавы, жизнь в сквотах казалась ему увлекательным приключением, то теперь он усвоил, как тяжело бывает на улицах, и что если ты был крут в школе, то это ровным счётом ничего не значит — тут другие законы. И пускай было сложно, иногда опасно, но… всё равно лучше, чем дома. Кристиана воротило от патриархальности, мещанского уклада и обывательского ханженства. Грёбаное болото. Он задыхался там. И с детства мечтал стать учёным только затем, чтобы не быть как отец.

Да если б он узнал, чем сын занимается, убил бы его, не иначе. Кристиан с отвращением вспомнил, как папаша бубнил, смотря вечерние шоу: и этот педик, и тот… у, ур-р-роды! Кристиан однажды не выдержал и спросил: может, он из сторонников проверенного временем способа — заклеймить всех «уродов» розовыми треугольниками да к стенке? Отец тогда посмотрел на него мрачным, тяжёлым взглядом, как будто подозревал в непростительном, по его мнению, грехе мужеложства, и сквозь зубы процедил: нет, он так не считает. Этих извращенцев просто нужно изолировать от общества и лечить. Мать ему поддакивала. Периодически она начинала увещевать Кристиана подстричься: нет-нет, она не против длинных волос, разрешила же Штефу носить модную стрижку — до плеч, так почему бы и ему самому не сделать такую же? «Это неправильно, — робко начинала она. — Такие длинные волосы носят только девочки или хиппи. Но ты не девочка, да и фенечек я что-то не вижу…», — и смотрела на него с такой тревогой, словно уличила в примерке платья сестры. Причём, младшей. Чтобы избавиться от унизительных подозрений, Кристиану всё-таки пришлось носить феньки — идиотская маскировка, но мать вроде как успокоилась. По крайней мере, у неё хотя бы появилось стереотипное, понятное объяснение, почему её старший сын выглядит не как полагается.

Уж лучше вскакивать среди ночи, потому что «быки»-полицаи накрыли сквот, мёрзнуть и питаться через раз, чем возвращаться к нравоучениям, подозрительности, «кушай мяско», не выделяйся, будь как мы, будь как все…

 

Проснулся Кристиан в сумерках. Надо было сходить поесть и, если магазины ещё открыты, всё-таки прикупить что-нибудь из одежды. А потом пойти на Цоо и разыскать там Кристиану — прошаренная девчонка наверняка знает, кому нужен неприхотливый сосед. Осенью всё-таки лучше снимать с кем-нибудь квартиру, а не селиться в заброшенных домах.

Волосы так толком и не просохли, одежда — тоже. Особенно противно было натягивать сырые носки. Кристиан переложил часть денег, которой хватило бы на еду, из-под стельки в карман и вышел из номера. Что хорошо в мотелях — у каждого отдельный вход. Не хотелось лишний раз попадаться на глаза — вдруг тут поселился кто-то, кто может его узнать.

Настороженно оглядывая пустую парковку, Кристиан запнулся об бордюр.

— Блядство блядское!

Подошва стоптанного ботинка с лёгкостью оторвалась и едва держалась в районе пятки. Ну вот, а он-то надеялся сэкономить на обуви… Матерясь сквозь зубы, и подволакивая ногу, как зомби из ужастика, Кристиан побрёл на поиски обувного магазина.

***

Цены кусались. Кристиан с тоской разглядывал ботинки с высокой и низкой шнуровкой, на массивной рифлёной подошве и на тонкой, но все они были ему не по карману. Точнее, он твёрдо решил экономить, чтоб было чем заплатить за жильё. Он нашёл две пары по более-менее приемлемой цене, но они развалились бы через неделю, если не через пару дней.

— Молодой человек, вы что-нибудь выбрали? — неприязненно осведомился консультант, ходивший за Кристианом по пятам и действовавший на нервы.

Кристиан промычал нечто нечленораздельное, что можно было интерпретировать как утверждение, отрицание или посыл на хуй. «А зачем мне именно ботинки? Осень же… дожди, лужи… Резиновые сапоги надо брать. Точно. Они и дешевле».

Из магазина он вышел в новеньких чёрных сапогах. Смотрелись они неуместно – август выдался сухим, но ему было плевать. Главное, что удобно. А скоро (если всё пойдёт как надо) он купит нормальные зимние ботинки.

За остальным Кристиан решил сходить завтра – нежелательное внимание продавца неожиданно испортило настроение. Зато появилось время хорошо обдумать, что ему нужно. Тёплый свитер, носки потолще, куртка… вроде бы всё. Может быть, даже хватит на новые джинсы — эти уже протёрлись на коленях. Наведаться к Армии Спасения или ещё каким-нибудь благотворителям, раздающим страждущим одежду бесплатно? Этот вариант Кристиан оставил на самый крайний случай — он мог подбирать недоеденные булки со столиков на верандах кафе, спать на грязном полу, мыться водой, которая больше смахивает на жидкую ржавчину, облизывать немытые херы, но надеть чужую, ношенную непонятно кем одежду… нет, это уже слишком. Ему казалось, что стоит переступить эту последнюю грань, и всё — он скатится в самый низ, потеряв всякое самоуважение.

Кристиан купил в кафетерии большой бутерброд с сыром, бледный, мерзкого цвета чай и на сдачу яблоко. Быстро поел, машинально работая челюстями, не чувствуя вкуса, и вышел на улицу. Ветер дул уже по-осеннему холодный, всё ещё сыроватая футболка неприятно липла к спине. Кристиан смирился с мыслью, что точно простынет. Он откусил от жёлтого яблока — зубы опасно зашатались, а рот наполнился кровью.

«Твою ж мать, опять!»

В последнее время он почти не мог есть ничего твёрдого, а дёсны кровоточили постоянно, но Кристиан тешил себя глупой, наивной надеждой, что всё пройдёт само собой. Он с грустью посмотрел на надкушенное яблоко — на бледной мякоти остались мазки крови. Так хотелось его съесть, но не судьба. И выбросить было жалко…

***

Кристиана уже была на точке. Одетая в тонкую чёрную водолазку и мини-юбку в складку, выглядела девушка очень хорошо. Товарно. Кристиан вздохнул с облегчением — всё-таки она тут. Когда он уже подходил к вокзалу, то засомневался — Кристиана ведь обчистила того позёра, зачем ей выходить на «работу»? Но она была здесь, и это казалось даже немного неправильным.

— О, привет, терпила! — помахала она ему рукой. — Что, надумал?
— Нет, — Кристиан покачал головой и протянул ей яблоко: — Будешь?

Девушка взяла его и не глядя откусила.

— Я думал, ты сегодня не работаешь.
— Я и не работаю, — подтвердила Кристиана. — Я жду.

Кристиан кивнул — уточнения были не нужны, и так ясно, кого ждёт Следи За Дорогой.

— Ты чего хотел-то? — деловито осведомилась она, зорко обводя взглядом платформу.
— Тут такое дело, — замялся Кристиан, — не знаешь, кто-нибудь…

Кристиана увидела нужного человека в толпе и отмахнулась:

— Потом поговорим, лады?

Кристиан смотрел, как она уходит с дилером и зло сопел. «Потом поговорим». А нужно сейчас! Ладно, денег пока хватит, чтобы перекантоваться в мотеле эту ночь, но завтра-то куда идти? Мысль о том, чтобы пойти в какой-нибудь другой сквот он отмёл: нужно было понравиться другим жильцам, доказать свою полезность, беспроблемность, готовность следовать установленным порядкам — напряжно.

— За сколько отсасываешь? — вырвал его из раздумий хрипловатый голос.
— Тридцать марок, — зло ответил Кристиан.
— Ты чё, какой-то особенный, что ли? — ухмыльнулся мужик.

Хамить клиенту — себе дороже. Кристиан промолчал и лишь загадочно улыбнулся, украдкой скользнув по нему взглядом: прилично одет, наружность не отталкивающая – видимо, пришёл на Цоо не потому, что иначе никто не даёт, а так, для разнообразия.

Уединяться в туалетных кабинках было куда безопаснее, чем идти неизвестно куда, но Кристиану не нравился и этот вариант. Во-первых, было тесно, во-вторых, мерзко воняло хлоркой и мочой, в-третьих, в соседние кабинки постоянно кто-нибудь заходил, и, сделав свои дела, начинал прислушиваться, а то и взбирался на унитаз, чтоб подсмотреть. Один лошара так ногу вывихнул, отпрянув и попав ступнёй в слив, когда разозлившийся клиент показал ему увесистый кулак.

«Не думай. Не думай. Не думай ни о чём», — как мантру повторял Кристиан, вылизывая член клиента, покрытый сетью выпуклых вен. Мужик попался привередливый: то «языком поиграй», то «губы сожми», то одно, то другое. Челюсть опять начало сводить судорогой.

«Не думай. Не думай». Занявшись самовнушением, Кристиан утратил контроль, и напряжённые челюсти всё-таки непроизвольно сжались.

— Ах ты мразь, кусаться! — взревел клиент и с силой приложил Кристиана головой об стенку кабинки. Внутри черепа как будто что-то взорвалось, перед глазами всё поплыло и тонкий, противный зуммер зазвенел в ушах.

«Бля, кажется, у меня сотрясение», — отстранённо подумал парень. В следующий миг клиент вздёрнул дезориентированного Кристиана на ноги и ударил кулаком в живот.

— Уу, выблядок, — зло процедил он сквозь зубы, прижав парня за горло к стенке, и деловито сунул руку в карман его джинсов — забрал свои выторгованные пятнадцать марок, а в придачу к ним вытащил наличку из второго кармана – остатки вчерашнего заработка. Плюнул на прощание, стараясь попасть в завесившие лицо волосы, и ушел.

Кристиан обессиленно сполз на пол и уткнулся лицом в ладони. Чёрт, знал ведь прекрасно, что могут избить и всё бабло отобрать, так ведь нет же, считал себя везучим — раз за два месяца ничего такого не случилось, так не случится и впредь. Идиот!

Себя было жаль, но оставшиеся почти шестьдесят марок – ещё жальче. Обычно он хранил деньги в ботинке, но переобувшись в сапоги, машинально сунул всю наличку в джинсы, вместо того, чтобы положить в карман одну бумажку на перекус. Теперь у него не осталось ни гроша. Надежда на съём комнатушки с кем-то ещё таяла как дым. Надо было подняться, умыться и вернуться на платформу — может быть, удастся раздобыть хоть пять марок. И то не факт — спросом он не пользовался, снимали его далеко не каждый день, так что вряд ли повезёт. А даже если кто-то и обратит на него внимание, он не в том состоянии, чтоб отработать.

Кристиан плакал, не сдерживаясь, всхлипывая и глотая слёзы — от боли, из-за денег, от ненависти ко всем этим уродам, снующим по Цоо. А главное — от обиды. Бессмысленности, алогичности жизни — Кристиан не мог сейчас подобрать высоколобо-научного названия своему чувству: в более спокойную минуту он охарактеризовал бы его «онтологической катастрофой», а сейчас мог только выть, кусая костяшки пальцев. Казалось бы, вчера всё закончилось почти хорошо — хотя задница немного болела, в кармане было семьдесят марок, а теперь?.. Утром придется покинуть мотель, и — здравствуй, улица?

Кто-то зашёл в туалет. Кристиан вздрогнул — неужели клиент вернулся избить его по-настоящему? Но сейчас это был кто-то другой, худой и высокий. Наверное, простой пассажир — хотя вёл он себя отнюдь не обычно.

Кристиан мрачно смотрел сквозь щель в облезлой фанере, как некий обладатель красных вельветовых брюк вдохновенно чудил: присвистнув, повертелся на месте, пробежал вдоль ряда кабинок туда и обратно два раза, подпрыгнул, заглянув в крайнюю, и… танцующей походкой ушёл.

— И что это было? — вслух сказал Кристиан. Звук собственного голоса до странности ободрил его. Он был жив. Надо было двигаться дальше.

Кое-как умывшись, Кристиан пошёл на платформу. На краю перрона он натолкнулся на Кристиану, сейчас — бодрую и самодовольную. Девушка смерила его презрительным взглядом, говорившим: «Ну что, проебался? А иначе и быть не могло».

— Привет... ещё раз, — решимость разом его покинула. — Ты занята?
— Нет. Я гуляю.

«Да не гуляешь ты, а барыжишь», — огрызнулся про себя Кристиан, а вслух сказал:

— Я тут спросить хотел. В общем, ты не знаешь, где…
— Тебя человек ждёт, — Кристиана прищурилась и кивнула куда-то в сторону касс и наиболее невинной публики.

Кристиан резко обернулся — и окаменел. Прислонившись к столбу, у крайней кассы стоял безносый. Массивная фигура в чёрном плаще казалась инородной в пёстрой толпе пассажиров — мёртвое среди живого.

«Бертрам… или как его там. За мной пришёл, — пронеслось в голове. — Журналист. Впрочем, какая разница?..»

— Эй. Э-эй!
— Что? — Кристиан тупо помотал головой.
— Не висни. Подкинешь потом пару марок мне за наводку? — Кристиана широко улыбнулась. Зубы были чуть желтые, но крепкие и пока все, и Кристиан машинально отметил — у неё-то цинги нет.
— Да, конечно, — он кивнул и медленно, механически побрёл к кассам. Он знал — если Бертрам нашёл его здесь, достанет и где угодно. Судьба.

Перед глазами всё снова кружилось. Кристиан шёл, не оборачиваясь, уставившись в грязный асфальт перрона — и не видел, как за спиной Кристиана подаёт ему отчаянные знаки.

Не увидел он и стоящего у другого столба смуглого парня в красных брюках и заляпанном белилами пиджаке, и огорчения в его — всё-таки льдистых — глазах.

— Двадцать марок, — хрипло произнёс Кристиан. Безносый чуть приподнял в удивлении брови.
— Двадцать марок! — повторил Кристиан. И пусть не ломает комедию, будто не ждал встречи.
— Идет, — усмехнулся Бертрам и мотнул головой: — В город.

***

Шершавые руки перебирали пряди волос на затылке, тянули, царапали, гладили — словно щекотало назойливое насекомое. Но надо было терпеть.

В комнатушке, куда клиент привёл Кристиана, была всего одна дверь, и та сейчас крепко запертая. Потертый диван, стол с пыльными горами бумаг и печатной машинкой, книжный шкаф: может, и вправду этот урод — журналист… Остальное Кристиан не успел разглядеть — Бертрам опустил руки ему на плечи, заставляя встать на колени. А потом перед глазами были не лучшие виды.

— Тебя били? — Бертрам с тревогой коснулся вдруг свежей ссадины.

Кристиан промычал утвердительно — с чужим членом во рту довольно сложно давать развернутые ответы, а кивнуть он боялся.

— Вижу, ссадина. Били, — с сожалением произнёс Бертрам, отстраняясь.

В следующую секунду он с силой толкнул парня, прикладывая затылком о стену. Кристиан задохнулся от боли. Казалось, голова разрывается, пульсируя в такт с ударами сердца. Перед глазами потемнело.

— Мало били, — усмехнулся Бертрам, опять загоняя член в машинально раскрывшийся рот.

Кристиан позволил клиенту делать всё: почти не дышал, чтобы не прерываться, брал глубоко, пытаясь убрать зубы, расслабить горло... сделать так, чтобы мучитель скорей отпустил его.

Наконец, Бертрам вздрогнул и вцепился ему в волосы особенно сильно. Пальцы судорожно сжимались, выкручивая и вырывая ломкие пряди, Бертрам хрипел, повторяя неразборчивые ругательства — кажется, сегодня он получил гораздо больше удовольствия, чем в прошлый раз.

Сперма хлынула в горло — Кристиан давился, но старался глотать. И когда клиент наконец оставил его, нервно дрожащего, готового зарыдать от изнеможения и боли, Кристиан первым делом вытер губы и несколько раз провёл пальцем по дёснам — не осталось ли где ещё капель. Это было правильно — в следующий миг Бертрам потребовал, одышливо, хрипло:

— Покажи рот.

Кристиан послушно улыбнулся. Дёсны опять кровоточили.

— Открой. Шире.

Кристиан запрокинул лицо, раскрыл рот — насколько мог. Должно быть, скорбное зрелище.

— Молодец. Ты быстро учишься, — Бертрам старательно мял, комкал что-то в ладонях. — Двадцать марок.

С отвращением Кристиан почувствовал на языке привкус грязной бумаги, острые, ломаные грани банкнот. Бертрам был в своём репертуаре.

— Можешь закрыть. А теперь улыбнись в камеру. Она вон там.

И Кристиан с ужасом увидел поблескивающий на шкафу среди книг объектив.

Он выплюнул — прямо на пол, неважно сейчас — бумажный комок, заплетающимся языком пробормотал:

— Но… зачем? Зачем тебе?..

Бертрам пожал плечами. Помедлил, застёгивая, наконец, ширинку. Потом ответил, как будто нехотя:

— Это работа. Ты меня заинтересовал.

«Так он просто порнограф… Но нет, нет, это блеф! Камера даже не подключена. Или?..»

— И потом, не хочу являться к твоим родителям с пустыми руками, — Бертрам хрустнул суставами, разминая шею. — Как насчёт сеанса семейного просмотра?

«Да мать такого как ты на порог даже не пустит», — хотел процедить Кристиан, но вместо этого прозвучало жалкое:

— Нет. Не надо... пожалуйста.
— Может, это и не потребуется. Если они поверят мне на слово.
— Нет! — заорал Кристиан, нелепо дёрнувшись — жалкое, раздавленное насекомое. — Ты не сделаешь этого, слышишь?!!
— Ты не в том положении, чтобы требовать, Кристиан Эмерик, — почти ласково проговорил Бертрам.
— Нет, прошу! Нет! — подступавшие рыдания душили, заставляя бессмысленно повторять, словно мантру: — Нет. Не надо. Нет!
— А твоя экспрессия утомляет.
— Да пошёл ты! — выхаркнул в ответ Кристиан. Утомился он, ишь ты.

В следующую секунду он уже корчился на полу, свернувшись в клубок и вздрагивая от резкой боли — Бертрам с размаху ударил его ногой в живот.

— Сучёнок, — Бертрам покачал головой.
— Да. Пошёл. Ты, — повторил Кристиан.

В глубине души он надеялся, что второй удар проломит рёбра, расколет череп, убьёт его. Он закрыл глаза и повторял про себя: ну же, давай, закончим уже. Хватит болтать, убей меня, ну! Хотя бы на этот раз.

Но удара не последовало. Вместо этого Бертрам опустился на корточки и вкрадчиво зашептал:

— Я знаю о тебе больше, чем ты сам, маленький жалкий ублюдок. И это лишь за два дня. Вы так быстро ломаетесь — все, все. Представляешь, как это скучно?

Кристиан внутренне поразился перемене в лице садиста — если минуту назад оно было жестоким и туповатым, то сейчас — почти вдохновенным.

— Я знаю, в какую школу ты ходил, прежде чем устроил этот дурацкий фокус с поджогом. Знаю твоих родителей. Твою девушку. Знаю, сколько раз вы с ней трахались. Могу перечислить позы. Всё просто, Кристиан. Всё очень просто.

Бертрам встал и прошёл к двери — дощатый пол прогибался под его весом. Открыл хитроумный замок и обернулся к лежащему Кристиану.

— Раз ты будешь менять жильё, могу посоветовать адрес. Пять марок в сутки вместо десяти — гораздо удобней, не так ли?

Кристиан, сжав зубы, кивнул.

***

Кристиан с ненавистью смотрел в грязное, испачканное мыльными брызгами зеркало. Да что с ним не так? С каких пор он стал таким… виктимным?

На глаза снова наворачивались слёзы. Чёрт, никогда ведь не был рёвой, даже в раннем детстве, а теперь… С тех пор, как не стало собаки, он только и делает, что наматывает сопли на кулак. Похоже, настала действительно чёрная полоса.

Кристиан сделал три глубоких вдоха, умылся, с ожесточением растирая лицо, и вышел из туалета, громко хлопнув облезлой дверью.

По сравнению с этой гостиницей, мотель, где он вчера останавливался, казался очень даже уютным. По крайней мере, там с потолка не сыпалась штукатурка, и в номере был совмещённый санузел, а не как здесь — туалет на четыре комнаты и одна душевая на весь этаж.

По-хорошему, надо было валить отсюда.

Бертрам сам отвёз его за вещами, и высадил в этом клоповнике. Удобно — теперь-то «случайные встречи» подстраивать не надо. Кристиан содрогнулся от мысли, что его «благодетель» может вернуться в любой момент. Нет, всё-таки надо вытрясти из чёртовой сводни-джанки информацию. Может, она даже пустит его на пару дней… и не сдаст Бертраму.

***

Кристиана всё ещё «гуляла». Кристиан решительно подошёл к ней, но прежде чем успел хоть что-то сказать, девушка напустилась на него:

— Ты что, совсем придурок?! В детстве часто на голову роняли?! Ты зачем с Красавчиком Берти пошёл?!
— Но ты же…
— Тебя другой спрашивал, — зло глядя исподлобья процедила Кристиана.
— Теперь уже не важно, — Кристиан тяжело вздохнул. Ему очень захотелось взять себя за волосы и пару десятков раз приложить лицом об ближайшую колонну. — Мне жильё нужно.
— Ты же сквоттер, не? — прищурилась девица. — Один раз на тебя наехали — и уже зассал?

Кристиан устало прикрыл глаза и помотал головой.

— Подходящие квартиры пока никто не сдаёт — ещё не сезон, насчёт соседей… не знаю, поспрашиваю, — смилостивилась Кристиана, видимо, рассудив, что этому болезному и так не везёт, ни к чему трепать ему лишний раз нервы.

— А… — Кристиан неловко сглотнул, — про Бертрама этого ты что-нибудь ещё знаешь?
— Информация стоит денег. Да ладно, потом рассчитаешься, — отмахнулась она, заметив, с каким страдальческим выражением Кристиан полез в карман. Она подхватила его под руку и усадила на ближайшую скамью.

— Короче, этот тип… он немного маньяк. Всю твою подноготную может вызнать. Он, походу, как-то неправильно понял фразу «кто владеет информацией — владеет всем», — нервно хохотнула Кристиана. — Одним просто нравится унижать, бить — сам процесс, а ему этого мало. Его прёт оттого, что жертва день и ночь находится в страхе. Я с ним впервые столкнулась, когда у него ещё нос был на месте. Прикинь, Берти реально ничего так был.
— А потом с ним что случилось? — не смог побороть любопытство Кристиан.
— А потом он тут нашёл себе паренька одного, ну и начал на нём свои… психологические опыты ставить. Избивал, не без этого. А паренёк не выдержал, да и откусил ему нос! Это тут, на парковке было, — охотно пояснила Кристиана.
— И… и что с этим парнем стало?
— Передознулся. Но всем понятно было, что он просто с собой покончил, иначе Бертрам его точно грохнул бы.

«А мне-то что делать?! — едва подавил Кристиан вопль отчаяния. — В петлю лезть?!» Стоп. Кристиана же с ним вроде как пересекалась — и ничего.

— Слу-ушай, а ты… ну это, — замялся Кристиан, — он ведь тебя не трогает.

Кристиана горделиво фыркнула, отпугнув робко приблизившегося к ним абстяжного зомби.

— А со мной у него не прокатило. Ну бил он меня несколько раз — так бывало и хуже. А как-то заснял наши кувыркушки и матери с отцом отправил, анонимными бандерольками — они в разводе, так он не поленился копию сделать, прикинь.

Кристиан в ужасе вытаращился на неё: так значит, это не пустая угроза!

— Но родители и смотреть не стали. Они и так в курсе, чем я занимаюсь.

«А мои — нет», — хотел сказать Кристиан, но в этот момент наркоман всё-таки собрался с духом и встал перед скамейкой.

— Иди, я занята, — девушка столкнула парня с насиженного места и усадила собрата-джанки. Кристиан вяло махнул ей рукой и, опустив голову, побрёл с вокзала. Всё было плохо. Просто отвратительно.

***

Разменяв пять марок у кассы и получив огромную гору мелочи, Кристиан позвонил домой. Уж лучше признаться самому…

— Вы вообще в курсе, что звонить после девяти вечера — как минимум неприлично? — сварливо осведомился женский голос из трубки.
— Мам…
— Крис! Дорогой ты мой, как я рада! — запричитали на том конце провода. Кристиан слушал весьма эмоциональный монолог, и не знал, с чего начать.
— … живём на одной стороне, а уже сколько тебя не видели! Мне иногда кажется, что ты за Стену переехал…
— Мама, — перебил Кристиан, — я тебе кое-что сказать должен…
— Погоди! — выпалила женщина. — Пока я не забыла: к нам Эндрю приходил, а я и объяснить-то ему не могла, где тебя найти. Он уехал уже. Сказал, что потом позвонит. Я ему пообещала…

Кристиан усмехнулся: хорошая уловка. Или же Энди действительно был у них… тогда очень жаль, что так и не увиделись.

— Ма, когда он позвонит, попроси его, чтоб продиктовал свой адрес — я ему письмо напишу. Поняла?
— Да-да, обязательно, так и скажу.

Кристиан кидал в прорезь таксофона монетку за монеткой, слушая бесконечные наставления матери и заверяя её, что всё именно так и делает.

— Так что ты хотел сказать? — наконец спохватилась она.

Критический момент. Действовать нужно быстро.

— Вы там поосторожней с посылками.
— С какими? — опешила мать.
— Людям споры сибирской язвы рассылают, — ляпнул Кристиан и закатил глаза.
— Да что ты такое говоришь? По телевизору ничего…
— Ничего не скажут, — веско произнёс он. — Не хотят панику поднимать. А пострадавшие уже есть, я тебе точно говорю.
— Это что же, РАФ… опять, — пробормотала она неуверенно. Сценарии, касающиеся внутренних врагов, стремящихся пошатнуть основы государства, всегда действуют беспроигрышно. Проверено историей.
— Вот это пока неизвестно. Слушай меня внимательно, — придав голосу как можно больше авторитетности, начал Кристиан: — Если вдруг придёт извещение или посылка с неизвестного адреса или анонимная, а тем более, если её подкинут сразу в ящик — не вздумайте открывать, сразу выбрасывайте.
— А как же… властям сообщить…
— Не рекомендую. Некоторые сообщали, так за них чуть ли не госбезопасность взялась.
— Ой…
— Просто тихо выкинь её, ясно?
— Д-да… Ты б вернулся, м? Вон как неспокойно, — жалобно, чуть ли не со слезами проговорила мать.
— Не переживай, со мной всё будет в порядке, — Кристиан закинул очередную монетку, подивившись, как быстро истаяла целая горсть. — А… вы видик-то купили?
— Пока нет, — усмехнулась мать, радуясь, что разговор переключился на простое, житейское. — Габи на него ещё не заработала.
— Привет ей передавай, и остальным тоже.

Кристиан попрощался с матерью, ещё раз выслушал её наставления, и облегчённо вздохнул. Да, ложь про сибирскую язву получилась наивной, детской, но у него не было времени измыслить что-то более достоверное. А учитывая, как легко мать верила всему, что пишут в газетах и показывают по телевизору, не усомнится и в этом. Да и с чего бы сыну врать о каких-то посылках? С её точки зрения, мотива у него нет, подозревать не в чём. Ну а даже если Бертрам пришлёт кассету, и её вопреки наставлениям не выкинут, посмотреть-то всё равно не получится — старый видеомагнитофон очень зрелищно расколотила об пол сестра, когда её не пустили на свидание.

Кристиан ссыпал оставшуюся мелочь в карман и вышел из телефонной будки. Тоскливо оглядел пустую улицу. Возвращаться к себе в номер он боялся, идти на Цоо… хватит с него и лёгкого сотрясения. Головная боль, звон в ушах и головокружение никак не проходили. Хорошо хоть координация движений в норме. «Хуже уже не будет», — решил он и вопреки здравому смыслу направился на поиски ближайшего бара. Остро хотелось напиться и не думать вообще ни о чём.

Как назло, заведения попадались сплошь пафосные — с тяжёлыми шторами, алыми и золотыми, ветвистыми канделябрами и прочей поебенью в витринах. Бедный район словно тщился хоть так компенсировать своё убожество. А может, это были притоны, замаскированные бордели… Кристиан помотал головой — вот, он уже начинает во всём по-стариковски видеть грехи и пороки. Просто дорогие, и всё.

Все эти рестораны как один пустовали — дремали у стеклянных дверей охранники, лениво протирали стаканы бармены… Кристиан рассудил, что на выпивку в таком месте у него денег в жизни не наберётся, и пошёл дальше.

Продуктовые магазины манили — в пыльных витринах поблескивали пирамиды жестяных банок, высились горы бумажных брикетов, чёрствых сырных голов. Кристиан всерьёз призадумался: может, купить тушёнки? Набунтовался уже. Но что-то подсказывало — его организм вряд ли способен сейчас переваривать животную пищу. Может быть, ещё один бутерброд… Позже. Да и денег сейчас хватит только на выпивку.

Больше всего он боялся обернуться и увидеть Бертрама, его массивные плечи, бычью шею и масляный взгляд. Но нет — на сегодня веселье окончено. А вот что будет завтра… Кристиан вспомнил недавнюю сцену — он буквально почувствовал вкус денег. Хорошо, что он делает только минеты — интересно, тех, кто даёт в зад, «красавец Берти» фарширует купюрами?..

Кажется, он сделал уже круг по району — или все дома, послевоенные, ветхие, были похожи. Кристиан остановился, пытаясь понять, куда теперь. Внезапно откуда-то снизу раздался хриплый каркающий голос:

— Молодой человек! Вижу, вы тут затосковалися!

Кристиан вздрогнул. Поблизости никого не было. Наверно, почудилось.

— Молодой человек! Да, вы! Вы же! Помогите мне, а?

Кристиан потрогал висок. Голова, вроде, немного горячая. Точно глюки. Самое время... Он опустил взгляд.

Сквозь прорези канализационного люка на него смотрели глаза. Блестящие, чёрные, как у животного.

— Эй. Эй! Не деньгами помочь, если чо, — прокаркал кто-то опять. — Парень! Парень!
— Да. Ага, — Кристиан сел на корточки рядом с люком.
— Сними крышку! Я тут застрял.

Кристиан оглянулся в поисках чего-нибудь, что можно использовать в качестве рычага. Как назло, поблизости не было ни палки, ни тем более лома. Лишних свидетелей, впрочем, тоже.

— Она кверху сымается. Давай разом! — мотивировал кто-то из канализации. — Ну, взялись!

Кристиан послушно запустил пальцы в прорези — невольно вздрогнул, коснувшись чьих-то шершавых рук, — и изо всех сил потянул вверх.

— Давай-давай! — орал человек из подземки. — Ещё немного! Тяни, бля!
— Да я стараюсь! — прокричал в ответ Кристиан. — Тяну, бля!

От усилий слёзы навернулись у него на глаза, в ушибленном животе закололо, а голова опять закружилась, — но тяжёлая крышка наконец поддалась и съехала немного в сторону. Кристиану не потребовались указания, чтобы теперь её отодвинуть. Вернее, попытаться.

— О, пошло-пошло! Сыпасибочки! — доносились снизу хриплые крики. Кто-то больше радовался, чем толкал.
— «Пошло», бля! — рявкнул Кристиан, едва удержавшись, чтобы не вернуть всё в исходное состояние. Само пошло, можно подумать. Да он трудится уже из последних сил!

Проходившая мимо старушка воззрилась на него с ужасом, но промолчала. И правильно сделала, потому что отчаявшийся Кристиан был близок к рукоприкладству. Он надрывался, ломая ногти, пока не образовалась щель, достаточная, чтобы пролез человек. Задыхаясь, Кристиан сел на тротуар.

Из люка появилась рука, смуглая и когтистая. Пошарила, ища за что зацепиться. Кристиан галантно протянул ладонь, и в следующий момент чуть не свалился в глубины канализации — обладатель руки был отменно тяжёлым.

— Сыпасибочки ещё раз, — заявил возникший перед ним человек.
— Не за что, — тихо прошелестел Кристиан.

Появившийся был крепко сбитым, загорелым и очень грязным. Чёрная борода по периметру как-то окружала лицо и доставала до пояса, камуфляжный комбинезон местами был прорван, а на ногах красовались чёрные сапоги — прямо как у Кристиана.

— Штольц, — рявкнул освобожденный из андеграунда.
— Кристиан, — он медленно кивнул.
— Так, уже ручкались… Я деньгу доставал, а меня и закрыли. Вот, — новый знакомый показал Кристиану большую монету, тускло блеснувшую в грязных пальцах. — Пойдём пить.
— Пойдём, — сглотнул Кристиан.

***

Странный человек привёл Кристиана в какой-то подвал, душный и тёмный. С полдюжины таких же диких бородачей курили и резались в карты за круглым столом. Все взволнованно обернулись на дверь, но подземный махнул им рукой, мол, этот парень со мной, и игра продолжилась.

Моряцкой походкой пройдя к подобию стойки, Штольц гаркнул в темноту:

— Твоего лучшего пойла! — и по дуге шлёпнул на стойку монету. Кристиан успел разглядеть её — потёртый иоахимсталер, — прежде чем появившийся бармен по-обезьяньи ловко сгрёб деньгу.
— Нашёл сегодня, — пояснил Штольц. — А потом в люк уронил, руки в сраке. Полез доставать, а меня и закрыли. Бывает.

Кристиан в изумлении смотрел на компанию странных людей — заросшие, чёрные, они напоминали разбойников. Кажется, теперь он попал в настоящий притон.

— Могильщики мы, — пояснил Штольц. — Могилы копаем. А ты чо подумал?

Кристиан предпочел промолчать. Это был не худший вариант, в конце концов.

— Ну, за встречу, — новый знакомец толкнул к нему мутноватый стакан.

Кристиану уже не так чтобы сильно хотелось напиться. Он знал, что в нынешнем состоянии алкоголь для него может быть смертелен — но послушно чокнулся, пролив треть в стакан Штольца, и так же послушно проглотил обжигающе ледяной самогон.

***

Из кабака они шли очень весело. Луна на небе кружилась вовсю и приплясывала. На душе стало светло и спокойно — правда, желудок скручивало отчаянно, но Кристиану было уже всё равно.

— Это бывает, — продолжал Штольц. — Всякое. Иной раз человека хороним живого, а он там скребётся. Один раз почти вылез, пришлось заново зарывать. Но ничего, не ушел, — Штольц усмехнулся. — А ты… чем промышляешь?
— А я сосу члены, — признался вдруг Кристиан. Почему-то слова дались ему легко — всё сейчас было легко и не страшно. Вот такой камин-аут.

— Да, я сосу чужие хуи, — с наслаждением повторил Кристиан. — Каждый день.
— Фигурально или практически? — Штольц поднял мохнатую бровь.
— Второе.
— А, ну тогда ладно, — успокоился гробокопатель.
— Тебя… это не смущает? — обиделся Кристиан.
— Понимашш, — Штольц поднял грязный палец, — если ты членосос, можно быть педиком. Знаешь, ме-ерзеньким голубым гадом… манерным таким…
— Ага, — кивнул Кристиан, хотя не знал никого, кто подходил бы под описание. — Брр.
— А можно быть пидором. Боевым. Ха! — могильщик рассек воздух чумазой ладонью. — Так вот, Кристиан, ты пидор. Да, ты пидор! Как ты не испугался, а! А как крышку сдвинул-то! А? — Штольц пихнул парня в бок.
— А. Сыпасиба, — пробормотал Кристиан благодарно, и его вырвало самогоном прямо на луну в луже.

— Вот здесь я остановился, — Штольц указывал на старый, покосившийся какой-то дом.
— Я… я тоже! — воскликнул Кристиан. Он узнал ночлежку, куда его привёз сегодня Бертрам.
— Значит, соседями будем! — обрадовался Штольц.

Кристиан в этот момент снова блевал, поэтому не ответил. Но он тоже был очень рад.

И он позволил втащить себя вверх по лестнице — через плечо, заливая комбинезон Штольца слюной. После они долго мыкались по этажам, пока не нашли нужную комнату, и наконец, Кристиан дал уложить себя в постель — предусмотрительно на живот, — и накрыть одеялом.

— Ночью не блюй, — пригрозил Штольц и растворился в темноте коридора.

Кристиан утвердительно замычал. Впервые за долгое время он был почти счастлив.

Chapter Text

Сентябрь выдался хорошим — тёплым и без дождей. Сухую, ещё не подмёрзшую землю копать оказалось не так уж сложно.

Кристиан и помыслить не мог, что встреча со Штольцем даст шанс выбраться из западни, в которую он сам себя загнал.

Наутро после знакомства, Кристиан, мучаясь от головной боли то ли из-за сотрясения, то ли из-за непривычно крепкой выпивки, проклинал себя: вот зачем вчера про хуи сказал, как будто бравировал этим. Оставалось надеяться, что новый знакомец ничего не вспомнит или они вообще больше не пересекутся.

— Тук-тук-тук! — в дверь просунулась жизнерадостная, заросшая густой чёрной бородой физиономия. — Живой?
— Живой, — обреченно вздохнул Кристиан. В любой момент мог явиться Бертрам и… даже думать об этом не хотелось.

— Я тебе поись принёс, — Штольц протиснулся в приоткрытую дверь, неся в одной руке не очень чистое блюдце с внушительным бутербродом, а в другой — кружку с чаем. — Завтрак в постель!

Обрадовавшийся было Кристиан насторожился: могильщик подкатывает, что ли? Везде ему теперь мерещились грязные намёки.

— Ешь-ешь, чего вылупился? — Штольц сунул ему в руки подношения и уселся в ногах.
— С-спасибо…
— Не буду выпытывать, как ты докатился до жизни такой, но вижу… эт-та… сложности у тебя. Мы народ простой, но понятия у нас есть — ежели ты мне помог, так теперь я тебе отплатить должон.

Кристиан торопливо прожевал кусок и, повинуясь отчаянному порыву, выпалил:

— Мне нужна работа! И жильё!
— Так это запросто! — обрадовался Штольц. — Нам в бригаде всегда люди надобны.
— Сомневаюсь, что вообще смогу удержать лопату…
— Да не парься, чо-нибудь придумаем. Доел? Собирай манатки и айда со мной!
— Куда? — растерялся Кристиан. События развивались слишком быстро.
— Тебе ж жильё было нужно.

Кристиан отдал Штольцу блюдце и кружку, откинул одеяло, торопливо натянул носки и сдёрнул со спинки кровати затёртые джинсы. Штольц увидел синяки на его коленях, но промолчал. Застёгивая молнию джинсов, Кристиан задрал мешавшийся подол футболки, и этого короткого момента Штольцу хватило, чтобы заметить на впалом животе две свежие, чёрно-фиолетовые гематомы. Ещё и на виске ссадина.

— А эт у тя откуда? Нешто подрался? Али навернулся где?

Вопрос застал Кристиана врасплох. Он наклонился, чтобы вытащить сумку из-под кровати, да так и застыл.

— Э… да. Типа того. Всё, я готов, — Кристиан поморщился, распрямившись, и потянулся было к животу, но сделал вид, что поправляет ремень сумки.
— Повезло тебе вчера меня встретить, — благодушно похлопал его по тощей спине Штольц. — Я, значицца, когда выпивать иду, всегда тут комнатушку снимаю — жона пьяных не любит.

Кристиан кивнул – и в самом деле повезло. Впервые за два проклятых месяца ему хоть немного полегчало. С Цоо было покончено. Оставалось надеяться, что и Бертрам потеряет его след.

Теперь Кристиан жил в бараке для рабочих, куда его привёл Штольц. Там было шумно, постоянно протекали трубы и донимали полчища жирных наглых тараканов, а все квартиры, даже двухкомнатные, были маленькими и тесными, как клетки для кроликов, но зато было тепло. Кристиана поселили у другого могильщика, Рыжего Гюнтера — он перебрался к своей пассии, живущей на соседней улице, дородной барменше, и к себе забегал изредка — проинспектировать, всё ли на месте. Кристиану он милостиво разрешил спать на своём продавленном диване и пользоваться постельным бельём и посудой.

Не все жильцы барака были могильщиками, но поимённо и в лица Кристиан знал только их. Могильщиковы жёны, показавшиеся сначала сварливыми бабами, прониклись к нему симпатией и подкармливали. От мяса Кристиан по-прежнему отказывался, но не воротил нос от кислой капусты — старался восполнить нехватку витамина С. Вроде бы, улучшения были: зубы реже шатались и дёсны меньше кровоточили.

С работой предсказуемо возникли сложности — не хватало сил, чтобы копнуть как следует, к тому же, он быстро уставал. Новые коллеги снисходительно прозвали его Кристи и предложили альтернативу: раз уж трудиться он не может, пока не отъестся, пусть что-нибудь рассказывает, только интересное.

— Рыть скучно, — пояснил Штольц, — эт-та, монотонно, во. А под разговор-то дело идёт веселее.

Пока могильщики рыли ямы (сам Кристиан брался за лопату только когда в поле зрения попадал бригадир), он опирался на свой заступ и начинал вдохновенно пересказывать школьный курс отечественной и зарубежной литературы. Особенный успех имело «Преступление и наказание» — убийство старухи-процентщицы раскололо бригаду на два лагеря: одни считали, что так ей и надо, другие категорически не соглашались. За героев известных произведений переживали как за живых людей, и вскоре Кристиан понял, что для них они и есть живые, настоящие, когда-то и где-то жившие или живущие люди.

Физически работа его не особенно утомляла: рано утром они получали от бригадира указания и расходились по названным участкам, по два человека на каждую могилу, а поскольку участки в основном находились рядом, Кристиан развлекал рассказами большую группу рабочих. Обычно к девяти утра начинались похороны. Во время церемоний могильщики терпеливо ждали в стороне. Обычно Кристиан помогал закапывать, и тут уж было не до рассказов. Управлялись обычно четырём дня, но иногда возникали особые случаи, когда могилы отправляли рыть после шести вечера, а то и затемно – заранее. А вот психологически было сложнее: каждый день видеть множество плачущих, скорбящих людей оказалось тяжело. Штольц и его сотоварищи относились к этому философски, они уже давно привыкли. Несколько раз Кристиан напивался после работы — утром легко было рассказывать и шутить, но вечером, ближе к ночи его настигало тягостное ощущение бессмысленности существования. В такие моменты Кристиану казалось, что у него начинался самый настоящий экзистенциальный кризис.

Кристиан пытался отвлечься, думать о чём-нибудь другом, и с какой-то досадой заметил, что всё чаще мысли переключаются на парня, представившегося Вольфгангом. Кто он такой? Почему заговорил тогда с ним? Скорее всего, тоже какой-нибудь извращенец. Но… хотя бы, привлекательный.

Несколько раз Кристиан фантазировал, каково бы это было… с ним. Что, если бы Вольфганг снял его?.. Кристиан представлял насмешливые светло-голубые глаза и тёплые, сильные (судя по пожатию) руки, гладящие его бёдра, обхватывающие член…

Задыхаясь от стыда и возбуждения, он вставал среди ночи и торопливо передёргивал в общем туалете, уткнувшись лбом в потускневшую облицовочную плитку на стене.

Это было естественно — всё, за исключением объекта желания. Кристиан окреп достаточно, чтобы не падать каждый день в обморок, и вернулись простые нужды и радости тела. Ему снова был небезразличен вкус пищи, пить он предпочитал — по возможности — не самогон, по утрам порою хотелось поваляться подольше на промятом диване… и по утрам же так и подмывало бросить всё и сбежать на Цоо, найти там этого парня и отсосать ему в ближайшей кабинке. Вольфганг, такой насмешливый и уверенный, будет ошарашен, смущён, и даст ему сделать всё — и сделать всё хорошо. И он станет запрокидывать голову и биться затылком в фанерную стенку, и просить, неразборчиво всхлипывать и постанывать в такт, но Кристиан не позволит ему кончить так быстро, он… Чёрт. К возвращению Гюнтера всё белье придется хорошо постирать. Причём самому. Жён могильщиков просить о таком не вариант — засмеют.

Почему-то в мечтах Кристиан всегда допускал, что этот Вольфганг с небесным взглядом приходит на вокзал каждый день и ждёт его, с нетерпением, с тоской, как преданный пёс, мечтая о встрече. Как мечтал о встрече он сам.

В другие разы — и даже чаще — всё случалось у них не на вокзале. Кристиан представлял некую абстрактно большую постель, застеленную снежно-голубой простынёй, на которую он падал (почему-то плашмя, как доска). Вольфганг подлезал откуда-то из темноты, по-змеиному мягко, настойчиво раздвигал его ноги коленом и ложился сверху. Он смотрел в лицо Кристиана, опираясь на локти, потом наклонялся, чтобы поцеловать… а после застывал в недоумении. Кристиан просто не знал, как можно сношать лежащее на спине существо мужского пола. В его опыте подобного пока не было, так что и мысленный Вольфганг, немного побуксовав, ограничивался тем, что американские солдаты называли броским словом «handjob».

Такие картины всегда настигали Кристиана очень некстати. После того, как во время пересказа «Божественной комедии» он вместо «на хароновом челне» ляпнул «члене», Кристиан понял — надо принимать меры. Или бром.

Да и, кажется, Штольц начал что-то смекать (думая о своем благодетеле, Кристиан всегда невольно переходил на простоватый народный говор). Чёрные глаза порой буравили Кристиана, и он ждал, когда же могильщик наконец скажет: «Я тут подумал… Мы таких, как ты, не любим вообще. Шёл бы ты, а?» И прогонит его ко всем чертям в осенний холод. Вот тогда будут и вокзал, и кабинки, и всё, что душе угодно.

Но дни тянулись один за другим, листья желтели, а Штольц смекал — и молчал, заставляя Кристиана страдать от неопределённости. И Кристиан день за днём травил байки, стараясь избегать тем однополой любви («Портрет Дориана Грея» пришлось переделать в какую-то детективную пьесу для детского утренника, а Уолта Уитмена вообще оборвать на «Песне разных профессий»).

Был ветреный вечер в конце сентября. Бригада рыла двойную могилу для какой-то погибшей в автокатастрофе крайне дружной семьи, Кристиан привычно вещал:

— Странную, как парадокс, суровую истину я утверждаю: грубая вещность и невидимая душа суть едины! — вдохновенно скандировал он, чуть раскачиваясь в такт стиха.

Внезапно Штольц прекратил копать и уставился на Кристиана смятённым, недовольным каким-то взглядом. Кристиан понял: это конец. Его гейство стало заметно уже налицо.

Как раз накануне он впервые сделал одну вещь, которой очень боялся. Кристиан долго думал об этом, а потом решил — была не была! Оставшись ночью один, он не только привычно плюнул в ладонь, но и смочил слюной пальцы и попытался повторить то, что делала Кристиана в самом начале… перфоманса. Было снова чуть больно и непривычно, но Кристиан проявил завидное упорство и силу воли, и через минуту стало терпимо, а потом… Он добавил ещё слюны и попытался расслабиться.

За хлипкой дверью шаркали тапками женщины, причитали устало — кто-то пьяным вернулся домой и матерился вполголоса, налетая на сбитые углы коридора… Запах перегара был — хоть топором руби.

Кристиан задыхался и вздрагивал, насаживаясь на пальцы — он стоял лицом к стенке, уткнувшись лбом в потёртые обои, все в наклейках, росчерках и картинках от прошлых жильцов. Перед глазами плыло от мучительного, острого возбуждения.

— Курвы! Пся крев! — интеллигентно бесновался кто-то, может быть, Штольц. — Ууу, буржуазия!

«Нет, не он… он же всегда остаётся… когда пьёт…» — думал Кристиан одурело, рассеянно. Почему-то в голове возникла картина: сейчас бессмысленная пьяная туша навалится на его дверь, выбьет к чёрту хлипкий замок… Немая сцена. Да, сначала, конечно, Штольц обомлеет, раскроет прокуренный рот — а потом захлопнет дверь ногой и шагнёт к дивану, вжикнет молнией брюк…

— Жена моя! Богохульница! Где ты?!! — неслось из коридора.

Внезапно на дверь обрушился град ударов. Кристиан вздрогнул — неужели, сейчас… Он рефлекторно сжал мышцы, чувствуя, как по всему телу пульсирует в ритме сердца — в ушах зазвенело, дыхание прервалось… Потом ощущение стало захлёстывающим, Кристиан заскулил — и залил семенем приклеенный к стене портрет девушки Гюнтера.

— Повтори-ка, чего ты там говорил, — угрожающе потребовал Штольц.
— Что?.. — Кристиан тупо моргнул, отгоняя картинку.
— Ещё раз… эт-та… строчку последнюю.
— Мм… Грубая вещность и невидимая душа суть едины? — робко предположил Кристиан.
— Во как! — Штольц поднял палец. — Во как сказано, а? — он с восторгом оглядел свою бригаду.

Всем мужикам строчка тоже понравилась. Могильщики шевелили губами, усмехались под нос — и вправду. Красиво. Чего этот забавный парень только не выдумает…

— Потому что на свете как: вот есть предмет, есть душа. Она в нём же, не где-то там… в эмпиреях, — Штольц указал грязным пальцем в серые тучи. — Нихуя-я!

Это была самая экспрессивная критика концепции эйдосов, которую Кристиану доводилось когда-либо слышать.

— А в лопате душа есть? — спросил Рыжий Гюнтер. Он в последнее время приходил на работу счастливым, невыспавшимся, и с трудом входил в дискурс.
— Да везде! — радостно рявкнул Штольц. — Господи, бывает же, что вдруг всё так свернется, и опять развернётся! Ну, читай дальше! — махнул он рукой Кристиану и вдохновенно продолжил копать.

— Строительство домов, разметка, распилка брёвен; кузнечное дело, выдувка стекла, покрытие крыш железом, гонтом; судостроение, сооружение доков, засолка рыбы, мощение улиц, тротуаров… — с выражением декламировал Кристиан. Как назло, сейчас пошла не очень интересная часть.
— А про могильщиков там будет? — спросил Гюнтер, но на него цыкнули, чтоб не мешал.

Словом, в этот раз пронесло — только всё равно стало тревожно. Другим поводом для тоски был Бертрам. Кристиан не верил, что мучитель так просто оставил его — судя по рассказанному Кристианой, в отношениях «журналиста» с жертвой исход мог быть только один.

Поэтому, когда он увидел в сумерках у ворот кладбища знакомый чёрный автомобиль и массивный силуэт прислонившегося к капоту Бертрама, то испытал почти облегчение.

Он тащил к мусорным бакам огромный мешок палых листьев, которые сам же сгрёб, когда заметил безносого. Тот кивнул Кристиану — мол, я подожду, не торопись. Только что-то подсказывало — плата за ожидание будет высокой.

Кристиан машинально высыпал листья в бак, свернул пакет — в висках стучало, колени дрожали. Он нашёл его. Красавчик Берти его нашёл. А разве могло быть по-другому?.. Хозяйка ночлежки наверняка донесла, с кем он уехал. Возможно, у безносого полно агентов, осведомителей — среди могильщиков вряд ли, а вот среди нищих… А может, и вправду Бертрам знает всё — просто по извращённому капризу природы… такой дар…

— Чо ты бормочешь? Стихи повторяешь? — Штольц взял Кристиана за плечо и встряхнул.
— Я? А, нет, — улыбнулся он заискивающе.
— Пойдём погуляем, — бросил Штольц. — Поговорить надо.

Кристиан обернулся к ограде — широкая фигура темнела этакой чёрной дырой. Что же будет сегодня…

— Знакомый кто? — прищурился Штольц.
— Да так. Некрофил один, — усмехнулся Кристиан.

В следующую секунду он пожалел о своей шутке. Штольц цапнул прислоненные к баку грабли и понёсся к выходу с кладбища, дико крича:

— А ну, мразь! Щас ты получишь! Да, ты! А ну, стоять!!!

Кажется, Бертрам растерялся — поэтому первый удар настиг его, как возмездие неба — резко и неотвратимо. И по лицу.

— Ай! — хрипло воскликнул он, когда грабли опустились ему на голову.
— А ну-ка пиздуй отсюда, ты, погань! — ревел Штольц, позабыв, что мгновение назад требовал стоять на месте. — Я не позволю тут баловать!!!

Бертрама не потребовалось просить дважды. Весь как-то согнувшись, прикрыв окровавленное лицо, он скользнул в кабину. Долго не мог завести мотор — Штольц успел три или четыре раза со всей силы приложить автомобиль по капоту, прежде чем фары вспыхнули. Машина вся затряслась и рванулась с места скачком, как огромный испуганный кузнечик.

— Жаль, шины ему не проколол, — вздохнул Штольц и заорал вслед исчезающему огоньку: — Это моё кладбище, понял?!!

Кристиан содрогнулся — представил, что ждёт его в следующую встречу с «журналистом». Если она состоится.

— А о такой швали ты сразу мне говори, — отдуваясь, попросил Штольц. — Кстати, откуда ты знаешь, что он того?
— Да я… так. Подозреваю.
— А. Ну, всё равно, хоть размялся, — Штольц хрустнул шеей. — Я что сказать хотел.
— Да? — Кристиан вздрогнул. Кажется, могильщик всё знал.
— Вижу, ты снова затосковался, — Штольц смотрел на него в упор, и в темноте было не понятно — с осуждением или просто устало.
— Есть такое, — Кристиан с деланным равнодушием пожал плечами.
— Нехорошо эт, — Штольц огорчённо покачал головой. — Жизнь — она для радости…

Кристиан тем временем украдкой рассматривал его — будто впервые увидел. Борода, рваными клочьями окружавшая всё лицо по периметру, была скорее забавной, чем отвратительной. Грубые смуглые руки — сильными и умелыми… Нет, к чёрту, к чёрту.

— …так вот, не тоскуй. Ты парень молодой, невоцерковленный… — продолжал Штольц.

Кристиан подавился слюной — всегда почему-то считал весёлого гробокопа агностиком. В худшем случае, неоязычником.

— Здесь Берта. Ну, Берта. Цветы продаёт, — Штольц кивнул куда-то в сторону лавки ритуальных товаров. — К ней все ходят.
— А. Ага, — Кристиан изобразил живой интерес.
— Вот. К ней можно, — Штольц мечтательно улыбнулся. — Добрая она девушка. Душевная.

Видимо, он считал, что Кристиана это должно очень обрадовать.

— И берет дёшево. Подари ей что-нибудь. Только не цветок!
— Обязательно, — кивнул Кристиан.
— Зарплату завтра дают! — радостно заключил Штольц и хлопнул Кристиана по спине, заставив закашляться.

***

Вопреки логике, здравому смыслу и инстинкту самосохранения, Кристиан шёл на Цоо. В кармане джинсов лежал его первый честный заработок (пусть и весьма скромный), и это приятно грело душу.

Расписавшись в ведомости, Кристиан сразу решил, что пойдёт не в облюбованный могильщиками подвальный кабак, и уж тем более, не в гости к слабоумной Берте, а отправится на вокзал и убедится — Вольфганг (если, конечно, это его настоящее имя) не бродит между колонн, подобно скорбной тени из Лимба, и давным-давно о нём забыл. Заодно можно повидать Кристиану. Она, наверно, решила, что Бертрам давно его… сломал. Встречи с самим Красавчиком Берти Кристиан на удивление не боялся — вряд ли тот покажется на Цоо после того, как огрёб вчера граблями.

Кристиан вышел на платформу и завертел головой, выискивая свою знакомую. В этот момент его впервые посетила мысль, почему в его фантазиях фигурирует этот, предположительно, художник, а не Кристиана? Наверно, всё из-за того перформанса. Кристиана была привлекательной, вроде как неглупой, и, познакомься они при других обстоятельствах, он захотел бы с ней встречаться. Но воспоминания о двадцати сантиметрах розового латекса сразу отрезвляли.

Кристиана нашлась на длинной скамье возле касс, вне «охотничьей территории».

— Привет, — Кристиан широко улыбнулся, демонстрируя отсутствие первых верхних премоляров.

Кристиана подняла голову и уставилась на него стеклянным взглядом, как будто не узнавала. И вдруг выдохнула-воскликнула:

— Ты!

Кристиан сел рядом с ней. Сразу стало ясно, что желтоватый оттенок кожи — не эффект освещения. Склеры у неё были того же оттенка.

— Тебе в больницу надо.
— А то я не знаю, — скривилась Кристиана. Её заметно лихорадило. — Ты-то где пропадал? Я уж решила, что Берти тебя прикопал.
— Я работу нашёл.
— Мм, ну молодец, — девушке было откровенно не интересно. Живой — и ладно. Она демонстративно отвернулась в сторону касс, но тут же встрепенулась: — Слушай, а у тебя сейчас деньги есть? Сам видишь, у меня плохой день…
— И очень надо, — закончил за неё Кристиан, скривившись.
— Сечёшь, — Кристиана заглянула ему в лицо с плохо скрываемым отчаянием. — Если хочешь, я тебе отсосать могу.

Кристиан молча протянул ей купюру в десять марок.

— Хватит?

Кристиана обрадованно закивала, сцапала деньги и крепко зажала в кулаке.

— Спасибо! Ты не представляешь…
— И представлять не хочу, — Кристиан поднялся со скамьи и махнул джанки рукой: — Ну, бывай.
— Ага, — рассеянно отозвалась Кристиана. В мыслях она уже выискивала своего дилера в толпе и покупала дозу с запасом.

 

Кристиан вышел с вокзала и остановился посреди тротуара, не обращая внимания на ругань натыкавшихся на него прохожих, зябко обхватил себя руками. Ну конечно, Вольфганга на Цоо не было. Делать ему нечего, только Кристиана поджидать… И всё равно стало горько. Бессмыслица какая.

Кристиан решительно тряхнул головой, отгоняя непрошеную грусть, и зашагал к ближайшему бару, вывеска которого зазывно переливалась впереди.

«Элегия». Название было очень по ситуации. Кристиан окинул взглядом полутёмное помещение, всё в сигаретном дыму — и вправду, невесело. С полдюжины столиков с клетчатыми скатертями и бар; на отделанных фанерой «под дерево» стенах репродукции — водопады, пейзажи Баварии, — воспоминание о прошлом, которого никогда не было. И заунывная, монотонная музыка — нечто псевдонародное в исполнении Нико. Наверно, этот колорит должен был скрасить тоску прибывших в Берлин провинциалов. Кристиану наоборот сделалось только хуже — вот жлобство же. Как в деревне.

Он прошёл к стойке, залез на высокий стул. Усталый бармен молча указал на меню. Вид у парня был нездоровый, чахоточный, и Кристиан подумал — ни за что не хотел бы работать в баре. Целый день наливать посетителям, таким же мрачным, разбавленный алкоголь… Брр.

Кристиан выбрал вишнёвый сок с коньяком — почему-то здесь не было школьных эвфемизмов типа «Пьяная вишня», все ингредиенты заявлялись честно и напрямик. Он специально искал сначала что-нибудь поэкзотичней, вроде светлого рома с ананасовым соком, но потом вспомнил — именно этот коктейль он пил в тот, прошлый раз. Когда впервые пошёл в свой первый клуб.

Бар был почти пуст — лишь одна пара занимала столик в углу: пожилой мужчина шептал что-то на ухо тощей девушке, наверняка встреченной здесь же, на вокзале. В другом углу сидел парень — Кристиан специально пригляделся, задержав взгляд чуть дольше, чем следовало — не Вольфганг ли? Но тот был какой-то совсем незнакомый, коротко стриженый. И очень печальный. Он призывно глянул на Кристиана блестящими, горячечными глазами, и Кристиан почувствовал, будто от него откусили кусок. Безумец какой-то… Он поскорей отвернулся.

Кристиан медленно пил ледяной алкоголь, удивляясь, как мягко обволакивает опьянение — от самогона могильщиков он обычно падал как от удара в лицо после двух-трёх глотков. Постепенно цвета стали тускнеть, музыка доносилась как из-под толщи воды. Картинки на стенах уже не раздражали, бармен казался не таким хмурым — и даже присутствие маньяка в углу больше не напрягало. Всё было почти хорошо.

Кристиан заказал себе вторую порцию коктейля и холодной воды. Бармен с равнодушным лицом принёс два стакана на тусклом подносе, аккуратно составил их на потёртую стойку. Кристиана это всё затаённо, чуть глупо радовало — с ним обращались как с настоящим клиентом. Никто больше не видел в нём шлюху с Цоо.

Ещё месяц назад он и представить не мог, что всё так изменится. Он уйдёт с вокзала, получит работу... Теперь не стыдно было завалиться в гости к родителям. Может, со следующей получки купить что-нибудь матери — да хотя бы цветов… А мелкая, Лекса, станет визжать от восторга и зависти, когда узнает, что он теперь настоящий гробокопатель — будет чем похвастаться в школе… В школе. Кристиан усмехнулся. Его одноклассники, наверное, уже все поступили в университеты — кто на биолога, кто на археолога... Вот неудачники. Он-то, в отличие от них, живёт настоящей, реальной жизнью.

Кристиан приосанился — и чуть не свалился со стула. Да, второй стакан явно был лишним.

Так вот, рабочая, реальная жизнь. И в то же время, не оставляло чувство, что это всё наносное, неистинное. Какие-то блуждания тела — есть, спать, украдкой дрочить, представляя актрис, случайно встреченных симпатичных незнакомок и того парня, Вольфганга. Скука.

Свет в баре совсем потускнел, будто заволокло всё туманом — или это только казалось?.. Кристиану вдруг сделалось мучительно тоскливо. Такое бывало и раньше, но тогда эта грусть маскировалась под внешние обстоятельства — смерть собаки, особенно грубый клиент, — а сейчас была беспричинна и всеобъемлюща. То, что называют Sehnsucht: Тоска с большой буквы, смертельное горение сердца, — будто радость всю в мире выключили.
И что дальше? Работать, целую жизнь копать ямы?.. Кристиан знал, и в эту минуту особенно чётко — его место не на краю свежей могилы, а в ней. А может, в станционном туалете — задушенным или со шприцем в руке. Или, ещё лучше — в парке.

Поэтому он сполоснул рот, расплатился — оставил марку на чай мелочью, чтобы бармен так не грустил, — и пошёл к выходу. Пол рвался из-под ног, но Кристиан смог принять красивую, должно быть, позу, когда на пороге обернулся и кивнул парню за дальним столиком.

Ночной воздух был обжигающе ледяным, но не отрезвлял. Огни плыли перед глазами, и всё в мире занимала Тоска — давящая, тёмная, почти родная в своём постоянстве.

И Кристиан даже не удивился, когда услышал торопливые шаги за спиной.

Может, тот парень и вправду маньяк? Не важно. Всё уже не важно. Лишь бы смерть была не слишком мучительной.

***

Кристиан свернул к темнеющему впереди парку. Носки недавно купленных ботинок то и дело цеплялись за выщербленную мостовую, как будто она старалась помешать, намекала — не ходи туда, пожалеешь, но его охватило пьяное равнодушие. Если ему суждено умереть, так зачем тянуть? Уж лучше сейчас, чем ждать ещё день, месяц, год, десять лет… Разницы-то, в сущности, нет.

Элегический незнакомец нагнал Кристиана возле густых зарослей акации, схватил за локоть — крепко, настойчиво, но не грубо.

— Давай здесь.

Кристиан согласился. Здесь так здесь. Что там у него? Нож? Удавка? Перед глазами всё плыло, и Кристиан даже не мог толком рассмотреть лицо своего будущего убийцы.

Лязгнула пряжка ремня. Вжикнула молния. Кристиан даже испытал некоторое разочарование — как всё банально, обыденно. Очередной клиент. «Последний», — зачем-то поклялся себе Кристиан.

Он опустился перед парнем на колени и замер, уставившись на его ботинки. Ему не нужны деньги, ему не нравится сосать чужие хуи, так зачем он это делает?

Сублимация. Точно.

— Эй, ты в порядке? — голос незнакомца прозвучал участливо, но немного раздражённо. Ещё бы, не слишком приятно стоять осенним вечером с приспущенными штанами.

Кристиан кивнул и обхватил губами короткий толстый член. Закрыв глаза, обнял незнакомого парня за ноги — сегодня он сделает всё как надо.

Потому что будет представлять Вольфганга.

Парень приглушённо стонал, кусая губы, и накручивал длинные пряди волос на пальцы, но не причинял боли. Кристиан ласкал его ртом, с полной отдачей, демонстрируя всё, что умел, стремясь доставить «Вольфгангу» как можно больше удовольствия. Ему было приятно слушать глухие стоны, и сам процесс впервые его возбудил: он не просто слюнявил кусок плоти — «пульсирующий хрящ» как говорят англичане, — нет, этим вечером он выплёскивал свои желания, осуществлял так некстати возникшие фантазии, надеясь от них освободиться. Хотя бы на время.

Где-то по другую сторону кустов послышались шаги — поздний прохожий замер на секунду, потом понял, в чём дело, и пошаркал дальше, наверняка посмеиваясь себе под нос. И очень хорошо, что ушёл, потому что в этот момент парень начал говорить.

— Чёрт… — произнёс он как будто бы удивленно. — Заебись!

Кристиан вопросительно поднял глаза. Несостоявшийся маньяк весь дрожал и дышал коротко и тяжело.

— Ты… пожалуйста, продолжай. Сука, — восхищенно выдохнул парень и нашёл в себе силы уточнить: — Я не тебе.

— Ммм, — протянул Кристиан, делая вид, что всё понял, и послушно продолжил. Он взял член глубоко, чувствуя, как сжимаются стенки горла. Больно не было. Он всё сделает хорошо.

— Блядь, блядь, сука, блядь! — заскулил незнакомец.

«Тихо. Пожалуйста, тихо».

— Ебать! Ебать… ты ёбаный трахальщик!

«У него что, это… синдром Турретта?..» — удивился про себя Кристиан, сглатывая выступавшую горьковатую смазку.

На соседней аллее вновь кто-то зашаркал. Это было уже совсем не прикольно. Кристиану не нравился голос, опьянение чуть схлынуло, и опасность быть обнаруженным его не радовала.

— Вот так… да, хороший мой, именно так… Аргх! — парень вскрикнул, подаваясь вперёд.

«Да тихо ты!»

— Чёрт, ааа… Ты… потрясающий… — бормотал парень и мотал головой, и бился затылком в живую изгородь. Кристиана эта экспрессия раздражала, но он опять постарался представить, что с ним Вольфганг — а ему он бы позволил всё что угодно.

Поэтому он продолжал — и губами, и горлом; пару раз вытаскивал член изо рта и проводил по щеке, выше, к виску, дразня и словно предлагая спустить на лицо. Чувствуя влажную мягкость кожи, он смаковал унижение — никогда так раньше не делал. Как настоящая грязная шлюха. Или как там?.. Трахальщик. Интересно, как он завтра будет смотреть в глаза приятелям-могильщикам. И Штольц опять ничего не заметит…

Но когда он сделал это в третий раз, парень что-то для себя понял. Секунду он смотрел на Кристиана мутным влюблённым взглядом — а потом рванул вверх, за плечи, за волосы, и развернул лицом в куст.

Кристиан вцепился в колючие ветки, спасая глаза. События начали принимать нежелательный оборот. Да ещё с той стороны зарослей кто-то заинтересованно сопел…

— Э-эй! — попытался воспротивиться Кристиан, когда оборотистый парень принялся расстёгивать его джинсы.
— Тсс, чего ты, нормально всё.

Кристиан нервно сглотнул. А, может, и правда «нормально всё»? Может быть, попробовать представить вместо этого неоригинального сквернослова Вольфганга? Ему бы он позволил…

Пока Кристиан сомневался, парень стащил с него бельё и поплевал на ладонь.

— Не-не-не-не! — взвился Кристиан. — Я не шлюха!

Парень аж вздрогнул и отшатнулся. За кустами кто-то разочарованно вздохнул, и послышались удаляющиеся шаги.

— Что, тоже бывшему мстишь?
— А… ага, — растерянно подтвердил Кристиан, подтянув джинсы, и обернулся. Его последний клиент немного огорчённо посмотрел на свой скукожившийся член и начал застёгивать штаны.

— Вот, возьми, — парень достал сложенные бумажки из кармана куртки и запихал их Кристиану в задний карман, попутно облапав костлявую задницу. — Было и правда круто, — он немного смущённо усмехнулся и пошёл прочь расслабленной походкой. Вся элегичность его как-то неожиданно растворилась.

— Тьфу ты, педик, — покачал головой Кристиан, всё ещё растерянный. Он сунул руку в карман и вытащил плату. На ощупь определил — не купюры. Бумага плотнее и, кажется, мелованная. Он усмехнулся: логично, с не-шлюхами деньгами не расплачиваются.

Кристиан подошёл ближе к фонарю и развернул листки. Мелованный оказался флаером, гарантирующим бесплатный вход на некое мероприятие в клубе «Джунгли» под поражающим своею вульгарностью названием «Ночь очаровашек». Дата стояла сегодняшняя, начало в полночь. Больше никакой информации на аляповато оформленном флаере не оказалось. Второй листок был схемой проезда, отпечатанной на чёрно-белом принтере, краска в котором, похоже, почти закончилась. До Нюрнбергштрассе можно было дойти минут за пятнадцать-двадцать. Почему бы и нет? Правда, закралось опасение, что в «Джунгли» его могут не пустить из-за несоответствия дресс-коду, но попытаться стоило. В конце концов, когда ему ещё выпадет возможность бесплатно пройти в один из самых крутых ночных клубов Западного Берлина?

Кристиан решил действовать стратегически. Если это ночь очаровашек, то и он должен выглядеть очаровательно. Откуда-то он твёрдо знал, что делать. Как хорошо, что многие жители Берлина настолько беспечны и старомодны, что сушат бельё на открытых балконах…

Он переложил флаер в карман куртки — теперь меньше всего хотелось бы потерять свой единственный шанс. Ещё немного покачиваясь, Кристиан прошёл по аллее, мимо колючих и цепких кустов и дальше к пруду. Звёзды над головой пульсировали и мерцали, сердце билось взволнованно, и ветер свистел в ушах, вдохновляя на приключения.

Но удача улыбнулась ему раньше, чем он ожидал. На берегу резвилась какая-то пара — визг и хриплые стоны разносились на добрый десяток метров вокруг. «Холодно же… А. Моржи», — понял Кристиан всё, сразу и бесповоротно.

И вправду, у самой воды неясно мелькали руки, коленки и чья-то белёсая задница. Вокруг были в спешке раскиданы вещи. Кристиан усмехнулся. Похоже, не только парень из «Элегии» сегодня решил мстить бывшим.

Он подошёл ближе. Это были мужчина и женщина. По-крайней мере, один из участников изначально был одет в женское — на чуть тронутой инеем жёсткой траве лежало красное платье, сейчас в полутьме грязно-бурое, рядом валялись и туфли. Кристиан медленно стал раздеваться: скинул куртку, стянул через голову майку, вышагнул из всё ещё слишком свободных джинсов…

Его заметили, но не испугались, — как он и предполагал, верхний шутливо махнул рукой, подзывая к себе, а нижний запрокинул массивный подбородок, посылая Кристиану соблазнительный поцелуй. Кристиан дежурно успокаивающе улыбнулся.

— Иди сюда, мальчик, — прогудела дама глубоким басом и игриво стукнула своего спутника пяткой повыше крестца.
— Ага, — сказал Кристиан, остановив взгляд на волосатых икрах красотки. — Спасибо большое.

В следующую секунду он уже мчался прочь, на ходу теряя ботинки. В руках он сжимал сцапанные с земли платье, пару лаковых туфель и свою куртку с остатками денег, а вслед ему неслись огорченные крики на редкость закалённого трансвестита.

Кристиан переоделся там же, в парке, на крайней скамейке — что-то подсказывало: ограбленные идиоты не станут искать его и носиться повсюду с расстёгнутыми штанами. И пусть даже не возмущаются! В конце концов, всё было по-честному — он им оставил взамен свою одежду? Оставил. Вот, всё.

Шёлк приятно скользил по телу, а вот туфли были мучительно неудобны, хоть и оказались ему почти впору. Кристиан клял женскую моду и тех гнусных педиков, которые отрекаются от мужской нормальной одежды в угоду нелепой блажи, но старательно ковылял на семисантиметровых каблуках в сторону «Джунглей». Если надо быть очаровашкой — он ею будет. Флаер в кармане куртки грел душу надеждой на месть всё-таки не ждавшему Вольфгангу.

***

За пару кварталов до клуба Кристиан зашёл в безликий «Макдональдс». Мимо остолбеневших кассиров продефилировал в женский туалет, прихватив по пути пару пластмассовых вилок, и смог неплохо расчесать волосы, прежде чем в дверь постучали, и сделать себе высокую причёску наподобие японской, прежде чем дверь вышибли.

Недаром в детстве он любил играть в парикмахера, да и мелкой случалось косички заплетать по утрам — получилось красиво. Кристиану на излёте опьянения и самому нравилось. Ветерок приятно холодил оголённую шею, когда он шёл последние пол-квартала до клуба. Сорвав с какого-то окна цветок поздней герани, Кристиан пристроил его за ухом и улыбнулся своему отражению в тёмном стекле. Очаровашка как она есть. Только бы ноги ещё так не натирало…

К его удивлению, перед входом не было ни толпы, ни драки. Пара пожилых женщин чинно прошла мимо охранника, высокого и странно худого для подобной работы парня с сумкой через плечо. Тот кивнул им, как давним знакомым.

Кристиан подковылял ближе, стараясь не слишком дрожать. Он очаровашка. Он… И всё равно, голос ему изменил.

— У меня флаер, — просипел он, глядя снизу вверх на охранника. Тот дежурно улыбнулся и протянул руку. Кристиан поспешно сунул тому глянцевую бумажку.

«Сейчас отбреет. Блин, он меня точно прогонит, — билось у Кристиана в голове. — Такие, как он, шуток не понимают. И ведь знал же я, что джинсу с платьем не носят…» Он готов был скулить от отчаяния.

Но секьюрити рассмотрел флаер с обеих сторон, потом так же без выражения вернул Кристиану и зачем-то полез в сумку.

«Я могу пройти внутрь?» — кольнуло радостное, невозможное. Кристиан почувствовал, что зубы у него громко стучат.

В этот момент охранник протянул ему небольшой, размером с ладонь капроновый свёрток.

— Чулки, — миролюбиво пояснил он. — Там можно надеть, — и кивнул в сторону закутка у себя за спиной.

И когда Кристиан, балансируя в ставших сразу скользкими туфлях, прошёл в сверкающий зал, первым, что он увидел, была толпа таких же переодетых мужчин. Юноши, почти подростки, зрелые и пара даже седых, напоминавших больше старух. И каждый из них явно чувствовал себя сегодня главной очаровашкой.

Chapter Text

Кристиана кольнуло разочарование — не один он оказался таким… оригиналом. Он надеялся, что главными на этой вечеринке всё-таки будут девушки, самые прелестные ночные тусовщицы (и, возможно, какая-нибудь из них даже восхитится его изобретательностью), а не трансвеститы всех мастей. Впрочем, настоящие девушки и женщины здесь тоже были, но в меньшинстве. Кристиан утешил себя мыслью, что хотя бы попал в сие злачное и модное место. Какой ещё могильщик мог похвастаться тем, что отправился пропивать первую получку в «Джунгли»?

Кристиан очень старался не глазеть по сторонам, чтоб не казаться провинциалом, впервые очутившимся в ночном клубе. А посмотреть было на что. Вот та платиновая блондинка в леопардовом платье на бретельках — женщина или очередной переодетый мужик? «Фея» ему тоже очень понравилась — двухметровый тип, сложенный как боксёр-тяжеловес, с трёхдневной щетиной, облачённый в нечто тюлевое голубовато-розовой расцветки, в зелёном парике с длинными локонами и с яркими крылышками за спиной. Очаровашка!

— Вилки в качестве шпилек? Как оригинально! — восхитилась «дама» с кадыком, одетая в тёмное платье простого покроя, но явно из очень дорогой материи.
— С-спасибо, — пробормотал Кристиан, отчего-то залившись краской.
— Как тебя зовут, милая?
— Кристи.

Прозвище, которое дали ему могильщики, пришлось кстати. Как в воду глядели.

«Дама» собиралась спросить что-то ещё, но на неё с радостным писком налетел другой трансвестит — в мини-юбке и цветастой тунике, весь увешанный побрякушками. Пока мужчины обнимались, Кристиан улизнул. Он двигался по направлению к бару, стараясь держаться в стороне и не привлекать внимания «очаровашек».

Часть посетителей заняла столики, сдвинутые к стенам. В основном там сидели женщины ( по крайней мере, ярко выраженных кадыков или слишком массивных плеч у них не наблюдалось), попивающие яркие коктейли и оживлённо болтающие, но было и немало обычных, цивильно одетых мужчин. Свободных столиков не осталось, а стойку оккупировали самые бойкие «пташки», поэтому Кристиан решил заглянуть на второй этаж — наверняка там тоже есть бар.

Рискуя подвернуть ногу, он медленно, с опаской поднимался по винтовой лестнице, держась за хромированные, отполированные тысячей прикосновений перила. Восхождение заняло некоторое время, но того стоило — на втором уровне пока что было мало народу, и царил приятный полумрак, подсвеченный красноватыми и оранжевыми светильниками. А ещё там были удобные диванчики, на которые Кристиан смотрел с особенным вожделением — ноги уже устали с непривычки.

Хотя музыка (что-то из Пьяццоллы) заглушала разговоры собравшихся здесь, взрыв неожиданно громкого хохота показался Кристиану оглушительным. Компания за дальним столиком в углу не просто хохотала — гиенила. Кристиан, державший путь к бару, заманчиво подсвеченному янтарным, нахмурился и обернулся к смеющимся — уж не его ли появление так развеселило компанию? Но нет, сидящие в углу смеялись над чем-то другим и даже не смотрели в его сторону. Трое — предположительно — женщин сидели к нему спиной и сгибались от хохота, а сбоку от них… Кристиан обмер и судорожно сглотнул. Сердце подпрыгнуло и забилось птицей, угодившей в силки.

Сбоку от них сидел Вольфганг. Он тоже смеялся и ронял голову на плечо гогочущему парню в клетчатой рубашке, обнимавшему его за плечи.

Кристиан смотрел и не мог поверить глазам. Художник, или кто он там — уже неважно, Вольфганг явно изнемогал — тёрся виском о плечо своего… друга, утирал слёзы и снова смеялся. Друг казался неприятным, скользким типом с дурацкими какими-то бакенбардами и тёмными глазами, похожими на двух жуков («Тоже мне, Росомаха!» — подумал Кристиан), — но сам Вольфганг… Сегодня он был в лиловом вельветовом пиджаке и белоснежной дуэльной рубашке с жабо, по моде то ли шестидесятых, то ли вообще короля Эдуарда. И он был красивым. И ему абсолютно не было дела до застывшего в отдалении жалкого фрика в шёлковом платье.

Кристиану захотелось подойти и сказать что-нибудь развязное и очень богемное, в стиле: «Помнишь меня? Да-да, "Гагарин"». Сегодня я не планировал, но для тебя мог бы…», или ещё что-то — но вдруг понял, насколько это будет жалко и выморочно. Он неловко переступил, шагнул к сидящим и застыл на месте.

На него обратили внимание. Парень в клетчатом поднял глаза и смерил его неодобрительным взглядом, потом спросил что-то у Вольфганга. Тот лениво покосился на дрожащего Кристиана и пожал плечами, улыбнулся устало. А в следующий момент поцеловал другого в висок. Скользнул губами вниз по щеке, чуть задержался у рта — «друг» повернул голову, и пара слилась в поцелуе, которому могли бы позавидовать герои голливудских мелодрам.

Кристиан пришёл в себя уже в туалете, демократично общем для обоих полов. Он стоял, вперившись бессмысленным взглядом в своё отражение в огромном зеркале над рядом раковин — бледный, как кладбищенская клиентура. Он не плакал, хотя к горлу подступали рыдания — лишь задыхался и мелко дрожал. Такое состояние мучительной бесслёзной истерики уже настигало его пару раз в жизни — в день исключения из школы и после встречи с тем религиозным фанатиком, но сейчас было особенно страшно.

Кристиан опёрся животом о край мраморного умывальника. Воздуха не хватало, и он раз за разом наваливался на стёртую грань, надавливал руками на грудь. Почему-то лёгкие никак не хотели работать — перед глазами уже всё кружилось от недостатка кислорода, к горлу подкатывала тошнота. По-правде, он и рад был бы сейчас умереть.

Вольфганг и «клетчатый». Его Вольфганг и этот чёрт инородный — волосатая лапа на худом остром плече, жадные, наверняка слюнявые губы… Впрочем, разве можно было даже надеяться, что Вольфганг запомнит его — его, безымянного парня с Цоо?.. Кристиан тихо, умирающе заскулил.

За спиной раздались шаркающие шаги. Кристиан уже мысленно приготовился отвечать на остроты в стиле «Хей, почему ты трахаешь умывальник?» («Потому что могу!»), когда увидел подошедшего — и тут воздух окончательно застыл у него в горле.

Это была королева Елизавета Английская. Первая, а не Вторая. В пышном кринолине из золотистого бархата, расшитого — отметил Кристиан меркнущим взором — какими-то собольими хвостиками и парчовыми розами, в высоком корсете, сверкающем бисером и жемчугами, и даже с рукавами-фижмами по моде шестнадцатого века. И с явными следами водянки на умном усталом лице.

— Ингалятор? — осведомилась королева фальцетом.

Кристиан помотал головой. Голова нехорошо закружилась. Зачем-то он развернулся к странному существу. Вблизи, не в отражении, оно выглядело ещё более фантастично. Кристиан зачарованно смотрел на седые букли, обрамляющие чуть сизые от бритья бульдожьи щеки, на лорнет, подвешенный к декольте…

— Дорогая, я же вижу, что у тебя приступ астмы. Не стоит стесняться, — ласково проговорила монаршая особа и протянула Кристиану миниатюрный белый баллончик.

Кристиан хотел отказаться, ещё что-то сказать — но тут воздух у него совсем кончился, ноги подкосились, и он мягко упал на пахнущую ладаном и лавандой грудь королевы.

***

— Ну-ну, не расстраивайся так, деточка, — снисходительно промолвила Елизавета, протягивая приведённому в чувства Кристиану кружевной надушенный платок. — Мужчины так непостоянны!

Кристиан не рискнул утереть набежавшие слёзы — платок выглядел очень-очень дорогим.

— Не вздумай плакать, милая, а то нос покраснеет и будет совсем не куртуазно.
— Не буду. Спасибо, — Кристиан вернул царственному трансвеститу платок и неловко поправил примявшийся цветок герани.
— А знаешь, что, — хитро прищурившись, нараспев проговорила королева, — тебе непременно нужно принять участие в конкурсе!
— З-зачем?
— А чтобы этот мужлан понял, какое чудо упустил, — Елизавета потрепала его по щеке. Ладонь с короткими пальцами, унизанными перстнями, оказалась на удивление жёсткой.

Кристиан покраснел. Он вдруг почувствовал себя замарашкой, пробравшейся на светский приём. Все «очаровашки» были ухоженными, одетыми в соответствии с придуманными образами, а он… Чьё-то красное платье, ещё и великоватое, порванные чулки (надеть их оказалось не так-то просто, как думалось), пластиковые вилки в волосах, никакого макияжа — убожество!

— Ты молодая, красивая, — увещевала Елизавета, подхватив Кристиана за руку, и таща за собой обратно в зал, — с такими данными грех скрываться в тени. К тому же, ты наверняка преодолела множество трудностей, пока выбралась из Восточного Берлина — неужели лишь ради того, чтоб постоять в сторонке?

«Он… она, что, думает, что я из-за Стены? Специально прорвался сюда на бал трансвеститов? — Кристиан удивлённо взглянул на свою покровительницу, но смолчал. — Почему она вообще так решила? Наверно, и правда глупо и жалко выгляжу…»

— Ты уже знаешь кого-то из наших? — строго спросила Елизавета, подталкивая его к уютному угловому дивану, где расположилась вычурная компания из трёх фрейлин — таких же пожилых «дам» в боа и мехах.

Кристиан помотал головой. Что-то подсказывало — его Вольфганг из другого лагеря. Впрочем, какой же «его»…

— Дамы! Окажите любезность и помогите нашей новой подруге…
— Кристи, — подсказал Кристиан.
—…Кристи, — как ни в чём ни бывало продолжила Елизавета. — Она немного устала с дороги.
— Привет, милочка! — защебетали старые трансвеститы. — Садись-ка сюда, — сразу двое вскочили, освобождая место для Кристиана и королевы.

Кристиан неловко сел на мягкий плюш и чуть не соскользнул — забыл, что на нём платье. Кажется, он уже начинал привыкать к такому наряду. Елизавета грузно опустилась с ним рядом — Кристиан снова уловил запах дорогих благовоний и как будто лекарств.

— Причёску сейчас поправим, — приговаривала сухощавая «дама» в наряде испанской вдовы, вся в чёрном кружеве и с бархоткой на жилистой шее. — Дорогая, да у тебя концы все посеклись! И этот цвет!
— Не мудрено, учитывая, что ей пришлось пережить, — веско оборвала ее Елизавета. — Правда, Кристи?
— Правда, — сглотнул Кристиан.

«Кажется, они принимают меня за кого-то. Знать бы ещё, за кого».

— Так, начёс и немного лака, — орудовала «испанка». — Вилки оставить?
— Конечно! — с жаром выпалила Елизавета. — Это ведь самое главное. Да, Кристи?
— Ага. Это часть образа, — с охотой согласился он. — Очень важная. А цвет у меня фиолетовый, кста… — и задохнулся от мощной струи лака в лицо.

— Чулки — тоже часть образа? — хмыкнула «женщина» помоложе, в наряде кафешантанной певицы — зелёном искрящемся платье и чуть обтрёпанном боа в тон.

Кристиан замялся. Но в тот же миг по кивку королевы «певица» опустилась перед ним на колени и без церемоний запустила руку ему под подол. Нащупала подвязку чулка и скатала его вниз быстрым, отработанным жестом.

— Мне кажется, подойдут сетчатые, — встряла третья из «женщин», в расшитой мехом и бисером богатой жилетке и чёрном платье до пола — прямо-таки воплощение фантазий Захер-Мазоха.
— Ах, Аликс! Опять твоё славянское варварство! — поморщилась Елизавета. — Простые, со швом, — скомандовала она «певице», и та так же ловко и бестрепетно надела на Кристиана чулки. Он вздрогнул, когда жёсткие умелые пальцы скользнули по внутренней стороне бёдер — казалось, что трансвестит нарочно задержался на мгновение дольше, чем следовало.

— Какие ресницы, — задумчиво произнесла Елизавета, вглядываясь в лицо Кристиана. — Я слышала однажды: те, у кого красивые глаза, всегда много плачут… — она не выдержала и сама смахнула набежавшие слёзы, а потом трубно высморкалась в свой чудесный кружевной платок.

Кристиан хотел было попросить свою благодетельницу: пожалуйста, не стоит огорчаться, но что-то его удержало. Кажется, королеве поплакать было лишь в радость.

— Ну, вот и всё! — радостно заявила «испанка», выкидывая через плечо увядшую герань. Вместо неё она вставила за ухо Кристиану пышную хризантему из стоящей на столе вазы. — Можно начинать!
— Не помешало бы немного пудры, — хитро улыбнулась Елизавета. «Женщины» переглянулись.

— Внимание! Очаровательные дамы и не менее прелестные… господа. М-да. И те, кто ещё не определился! — донёсся откуда-то снизу искаженный мегафоном голос. — Кхм-кхм. Так вот. Через пять минут начинается конкурс. Просьба всем участницам пройти в зал!
— Ничего, без нас не начнут, — улыбнулась Елизавета, протягивая Кристиану пудреницу в виде ракушки и миниатюрную серебряную трубочку.

«Это что, табак? — автоматически как-то подумал Кристиан, раскрывая перламутровую ёмкость. — Только почему-то белый…»

Так же автоматически он приставил трубочку к носу и сделал глубокий вдох. Во рту сразу сделалось горько, а горло онемело, как от лидокаина.

— Но-но, не увлекайся! — рассмеялась Елизавета. — Мне не жалко, но не хочу, чтобы у такой хорошенькой девушки совсем пошла кругом голова.
— Да. Ага, — ошалело кивнул Кристиан. — Спасибо.
— Не за что. Иди, дорогая, и покажи им всем, что ты лучшая! — королева потрепала его по щеке и подтолкнула в сторону зала.

Спускаться по лестнице вниз оказалось куда проще, главное — не смотреть в зазоры между ступеней. И всё-таки, Кристиан чуть не оступился, снова увидев Вольфганга — он и компания подталкивал брутальную «фею» к группе желающих, на ходу поправляя на «ней» парик и крылышки.

«Очаровашки» выстроились перед сдвинутыми столиками, за которыми чинно восседали члены жюри: женщина (кажется. Во всяком случае, кадык был незаметен, а грудь в декольте выглядела очень натурально) с высокой причёской, манерный гей во фраке, похожий на дворецкого какого-нибудь особенно «породистого» английского лорда, и вполне цивильный лысоватый мужичок в простой белой рубашке. Четвёртый стул пустовал, но Кристиан совсем не удивился, когда к нему величественно проплыла Елизавета.

Кристиан встал в конец очереди, терпеливо ожидая, когда ему выдадут номерок. За ним встало ещё несколько человек. Они о чём-то оживлённо шушукались, и внезапно ставшему мнительным Кристиану казалось, что они хихикают над ним. Вдобавок, среди толпящихся по периметру зрителей, в первом ряду стоял этот Вольфганг и в упор его не замечал. Кристиан пытался поймать его взгляд — вдруг узнает, но он ускользал, поскольку Вольфганг постоянно вертелся, что-то говоря то девицам, то своему клетчатому спутнику.

Конферансье во фраке, усыпанном стразами, томно хлопая неестественно огромными накладными ресницами, продолжал вещать в мегафон, объясняя правила конкурса. Слова падали в искажённое кокаином сознание Кристиана, как камни в пруд, и погружались на дно. Кажется, требовалось продефилировать, давая зрителям оценить образ, что-то рассказать о себе и спеть песенку. Звучало не сложно.

Кристиан получил номер — тридцатый — и принялся ждать своего выхода. Всё вокруг вдруг показалось необычайно ярким и прекрасным, и даже подлец Вольфганг перестал его волновать. Голова стала лёгкая-лёгкая, всё тело как будто утратило вес. Кристиан изо всех сил сдерживался, чтобы не взлететь и не начать парить под потолком. Всё потом.

***

Вот уже спела что-то из Синатры рыжая очаровашка, стоявшая перед Кристианом. Настал его черёд. Он больше не чувствовал себя жалким и нелепым. Гордо вскинув голову, он прошёлся по залу, стараясь ступать как можно увереннее и не забывать покачивать бёдрами, ставя одну ногу перед другой — как вышагивала Габи с подружками, когда хотела произвести впечатление на парней. Окружающие одобрительно хлопали.

Вертлявый конферансье вручил Кристиану микрофон и игриво похлопал по обтянутой шёлком спине:

— Представься же нам, красотка а-ля натюрель!
— Меня зовут Кристи, — неуверенно начал он, глядя куда-то поверх голов присутствующих, — и я из Восточного Берлина.

Многие в зале ахнули.

— Как интересно! — восхитился франт с мегафоном. — Наверно, было непросто добраться сюда?
— Д-да, — соврал Кристиан.

Он никогда не был в Восточном Берлине, но картины, разворачивающиеся в его воображении, были такими красочными, что он безоговорочно в них верил — так всё и было. И в его ГДР-овской комнате на плакате вместо Puhdys красовался Дэвид Боуи — да, определённо, он был не таким, как все его сверстники, грезившие о вступлении в Партию…

— У меня нет здесь родственников, официально бы меня оттуда не выпустили, поэтому я пробралась сюда в обход погранпоста.

Публика стонала в экстазе — приключение!

Кристиан, прикрыв глаза, срывающимся от воспоминаний о пережитом голосом рассказывал, как полз под покровом тьмы по заиндевевшей траве, вжимаясь в землю всякий раз, когда свет прожекторов падал в его сторону, как пролазил под колючей проволокой, оставляя на ней клочья одежды и волос, надеясь, что если его всё-таки засекут с вышки, то не станут стрелять, приняв за девушку…

Когда он закончил свой рассказ, сознавшись в краже платья, конферансье обнял его, что-то вещая о самоотверженности, а некоторые особенно чувствительные зрители утирали слёзы.

— Спой нам что-нибудь, можно даже «Интернационал»!
— Ой нет, — покачал головой Кристиан, — мне бы хотелось спеть песню группы, записи которой у нас очень тяжело достать. Neu!, вот, — он откашлялся и запел «After Eight».

— …Help me through the night, help me through the night,
Help me see the sun, help me to get up,

— Help me see the sun, help me to know how to get up, — подпевали ему зрители, равно как и прочим конкурсанткам.

Кристиан был абсолютно счастлив — ему всегда нравилось выступать и получать внимание. Помнится, в школе ему говорили, что он хорошо поёт.

Вернув микрофон конферансье, он послал собравшимся воздушный поцелуй и присоединился к уже выступившим. «Очаровашки» умилённо глядели на него и наперебой предлагали коктейли, но он благоразумно отказывался.

— Спасибо… но я плохо переношу алкоголь, — улыбался Кристиан и стеснительно опускал взгляд.
— Как жалко, что ты не пьёшь, — хохотнул «фея», опуская на его плечо тяжелую лапу с карминовым маникюром.
— Да, наверное, — кокетливо протянул Кристиан. — Я совсем теряю голову от пары бокалов.
— Хотел бы я посмотреть на это, — влюблённо прохрипел Фей и сдвинул руку чуть ниже. Сейчас Кристиана это почти что не раздражало.

«Что я творю, — думал он отстраненно, — что я творю? Ведь я же просто хотел пошутить… И интересно, кто победит?..»

Каждая рядом с ним была достойна победы: корпулентные «дамы» и тоненькие андрогины, неотличимые от моделей пятидесятых роскошные дивы и пара близнецов в хипповских прикидах и бусах, замаскированная под близнецов сиамских — или это и были сиамские близнецы?.. Перед глазами у Кристиана всё закружилось и слилось в едином потоке красок и образов: индианки, медсёстры, пастушки… И он почти не замечал Вольфганга, который с мерзкой, выжидающей какой-то улыбкой стоял в первом ряду зрителей и позволял Росомахе целовать его затылок и шею, зарываться лицом в тёмные волосы и даже, кажется, кусать за загривок.

— Есть какие-то планы на эту ночь? — вдруг пробасил в ухо обладатель крылышек и парика, прижимаясь к спине Кристиана. Тот уже хотел спошлить что-нибудь в духе: «Что, у всех фей такая волшебная палочка?», но в эту минуту раздался оглушительный кашель, усиленный мегафоном.

— А, он включен… Ну, я не знал. Прости, детка. Так! Прекрасные дамы и прочие, просим пройти к столу жюри для оглашения результатов.

— Ой, пойдёмте, пойдёмте! — защебетали «очаровашки», некоторые — басом, и двинулись к центру зала. Кристиана несло в этой шумной возбуждённой толпе, рука Фея лежала у него на пояснице, и было почти что весело. Сейчас какому-то счастливчику — счастливице, то есть — повезёт. И главное, каким будет приз?..

— Решением жюри первое место достанется… «Афродитрих»? Это я правильно прочитал? Так, Афродитрих под номером десять, кто бы ты ни была, прошу выйти вперёд! — и, в сторону: — Да я не помню их всех! Прости, сладкий, память плохая…

Толпа расступилась, выпуская невысокого юношу с кудрявыми волосами — золотистыми, вопреки ожиданию Кристиана, — как у богини любви, а не Анджелы Дэвис, и увенчанного короной из белых роз. Кажется, он выступал первым и декламировал что-то из Овидия, потом говорил про традиции греческих полисов… Наряд его и вправду представлял собой нечто фантастическое — белоснежная хламида с пурпурной каймой свисала ровными складками, оголяя левое плечо, округлое и загорелое. На смуглых ногах позвякивали золотые браслеты, а в глазах сиял такой огонь искренней радости, что Кристиан невольно и сам улыбнулся — вот кому победа точно нужна.

— Жюри слишком пристрастно, — фыркнула копия Кэнди Дарлинг и вскинула тонкую бровь.
— Ах, дорогая, даже здесь они пекутся о каких-то «приличиях», — парировала огромная баварская «девушка» в расшитом передничке, и Кристиан вспомнил, как мастерски та выводила йодли.
— Да, всё как обычно, — вздохнули близнецы. — Второе место всегда достаётся кому-нибудь странному…
— Так… вам надо радоваться, — огрызнулась Кэнди. — Может, свезёт.

— Ииииии второе место торжественно присуждается Фее Кошмаров! — прокричал конферансье, озираясь в поисках призера. — Номер пять! Да, да, сюда, летите сюда скорей, номер пять!
— Ни фига себе! — восторженно выдохнул Фей и начал продираться к столу.

Кристиан не выдержал и обернулся: Вольфганг с клетчатым другом обнимались и прыгали, радуясь, словно дети. Как же, их ставленник победил…

— И, наконец, третье место отдано очаровательной Кристи! Номер тридцать, добро пожаловать к столу, добро пожаловать в Берлин, просто добро пожаловать!!!

Кристиан не верил своим ушам. Сердце забилось как никогда быстро. Но… он же лишь пошутил. Пусть лучше кто-то другой победит, кому это нужно… И в то же время, внутренний голос подсказывал: давай! Если действовать, то до конца.

— Ну где же вы? Неужели опять убежали? Где эта скромная девушка? — надрывался конферансье.

— Иди уж, — с материнскою светлой нежностью толкнула Кристиана в плечо баварка. — Иди, раз везёт.

— Вот вы где! От нас не уйдёте! — торжествовал ведущий, пока его не одернула Королева. — Ну ладно, ладно. Шутка про колючую проволоку будет очень не к месту? А, это опять было слышно? Ну всё, я так не играю…

Победительниц пригласили на небольшое импровизированное возвышение — кажется, это были в спешке задрапированные чёрной материей пивные ящики. Кристиан с опаской ступил на пьедестал, но поймал взгляд Королевы и понял — он должен. Не забыв благодарно кивнуть и улыбнуться, он принял красивую позу — гордо расправил плечи и положил руку на пояс. Рядом светился радостью Афродитрих и тихо посапывал Фей.

— Замрите! Снимаю! — вертлявый отложил мегафон и взялся за огромный старомодный фотоаппарат. Все в зале притихли, очарованные торжественностью момента.

— Ах, вот ты где! Предатель! — вдруг раздался крик откуда-то со стороны входа.

Посетители в растерянности стали вертеть головами — за толпой было не видно кричавшего, а звук продолжал разноситься, противный и резкий:

— Сёстры, это не наш! Он переодетый мужлан!

Кристиан в ужасе смотрел, как продирается между гостей странное существо — сверху женщина, снизу мужчина, одетое в мятую алую комбинацию и его, Кристиана, потёртые джинсы. Расшитая бисером сумочка болталась в волосатой руке, тёмный парик съехал на сторону, а грубо накрашенный рот был раскрыт в негодующем крике:

— Он прямой! Он квадрат! Он поддельный!

Ошалев от такой неэвклидовой геометрии, Кристиан лишь молча дрожал. Он узнал ограбленного трансвестита из парка. Заботливый светотехник направил на вошедшего яркий луч света — чтобы все могли хорошо видеть спектакль.

— Постойте, вам сюда нельзя... Приглашение… чулки… — охранник вяло пытался удержать разгневанную «даму», но та была непреклонна.

— Он преступник и вор! Слушайте все! Он украл моё платье и проник сюда незаконно!!!
— Да, Кристи нам говорила… что ей пришлось взять… — конферансье пытался протестовать, но с каждым словом явно терял уверенность и отступал куда-то за спину Королевы.
— Ааа! Вы все заодно! — завопила фурия и ударила себя в грудь. — Ну, ты поплатишься, мерзкая ты хуемразь! Вы, мужчины, все одинаковы!

Елизавета медленно поднялась с места и взяла микрофон. Кристиан отметил выражение усталой скуки, скользнувшее по её лицу. Кажется, королеве не впервой было сталкиваться с истеричками.

— Поспокойней, пожалуйста, — обратилась она к взмыленной «потерпевшей». — А теперь будьте добры, прекратите кричать и не мешайте нам…
— ПОСПОКОЙНЕЙ?!! Ха, да я ещё и не начинала! — фыркнула та и запустила руку в свой объёмистый ридикюль.

В следующую секунду все онемели — в свете прожектора холодно блеснул пистолет. «Дама» вцепилась в оружие, как утопающий — в спасательный круг, обеими руками, и надвигалась на Кристиана, целясь ему прямо в грудь. Фей шагнул было вперёд, чтобы прикрыть «Кристи» свои телом, но мстительница угрожающе взвела курок, и бедняга отпрянул.

Все застыли, не зная, что делать. Кристиан закрыл глаза. Ему было сейчас почти радостно — вот, так всё просто и хорошо вышло. Комично немного, конечно, но уже всё равно. Он ведь хотел умереть — так разве же важно, как именно?..

Из этой слюнявой элегии его вывел пинок. Кто-то толкнул вдруг Кристиана в бок, со всей силы, сбив с пьедестала, — и тут же пуля просвистела над ухом, другая — где-то в районе плеча.

— Вставай! — прошипел Вольфганг — а это был именно он, — вздёргивая Кристиана на ноги, и потащил в сторону пожарного выхода.

За спиной свистели пули и раздавался визг «очаровашек» — на удивление весёлый. Кажется, они радовались возможности поучаствовать в Настоящем Приключении и зрелищно погибнуть.

Кристиан едва поспевал за Вольфгангом — бежать на каблуках оказалось очень неудобно. Встревоженный персонал, матерясь, разбегался в стороны, сильные пальцы до боли впивались в кристианово запястье, а сам он чувствовал, что окончательно утратил связь с реальностью — всё происходило слишком быстро и походило на какую-то американскую комедию об эпохе джаза.

Более-менее фиксировать происходящее мозг стал только когда за спинами беглецов хлопнула тяжёлая дверь, и холод осенней ночи стылым полиэтиленом прилип к плечам, скользнул по ногам, под платье. Вольфганг не останавливался, и целеустремлённо тащил Кристиана прочь со внутреннего двора, заваленного какими-то ящиками и коробками.

«Вольфганг меня спас! Неужели… узнал?»

— Куда ты меня тащишь? — запыхавшись, спросил Кристиан.
— Туда, где можно поймать такси.

Вольфганг, наконец, остановился, скинул вельветовый пиджак и изящным, подчёркнуто театральным жестом накинул его на плечи Кристиана, уже начавшего стучать зубами.

— Ну и наделала ты шума, детка, — покачал он головой. — Какой дебют! Завидую!

Кристиан молчал. Он кутался в пиджак, пахнущий чем-то очень приятным, похожим на зелёный чай с мятой и лаймом, и напряжённо вглядывался в лицо своего спасителя. Вольфганг смотрел на него насмешливо, даже снисходительно, и по-прежнему не было в его взгляде ни тени узнавания.

Мимо них сновали шумные туристы и обычные прохожие, проносились дорогие авто, рядом сияли витрины дорогих бутиков, но всё это праздничное, праздное мельтешение для Кристиана померкло, отступило в тень — все его глупые, наивные мечты окончательно разлетелись вдребезги. Как будто он был влюблённой школьницей, которую отверг красавец-старшеклассник.

— Как назло — ни одного такси! — раздражённо топнул ногой Вольфганг. — Это Кудамм или какой-то медвежий угол?! — он возмущённо всплеснул руками, и тут из-за угла вывернул белый Опель с опознавательным фонарём на крыше. Вольфганг призывно замахал ему, нетерпеливо подпрыгивая на месте.

— У меня деньги в куртке остались, — прошелестел Кристиан, опустив взгляд на сбитые носки туфель.
— Ничего, — Вольфганг вынул из кармана джинсов бумажник и отсчитал двадцать марок. — Держи. Безвозмездно.

Такси притормозило у кромки тротуара. Вольфганг галантно приоткрыл дверцу машины и церемонно кивнул Кристиану.

— Спасибо, — поблагодарил тот, сжимая в ладони деньги.
— Всего доброго, милочка, — улыбнулся Вольфганг и, ловко сдёрнув с него свой пиджак, захлопнул дверцу.

Кристиан снова почувствовал себя глупой школьницей. Вдобавок, прыщавой и с брекетами.

— Куда едем? — скосил на него усталые глаза таксист.
— На кладбище, — хмуро ответил Кристиан и отвернулся к окну.

 

Вольфганг направился обратно в «Джунгли» — было интересно, чем закончилась перестрелка, и вдруг остановился, как вкопанный, порывисто развернулся, но такси уже отъехало, мигнув на прощание габаритными огнями. Только сейчас до Вольфганга дошло, кого же напомнила ему дебютантка в красном платье.

Неинтеллигентно выругавшись, он хлопнул себя по лбу. Чёрт, это же и был тот парень с экзистенциальной вечеринки! Вольфганг хлопнул себя по лбу ещё раз и побрёл в сторону «Джунглей», кляня свой идиотизм. Ну надо же было принять его за кого-то из своих «мальчиков на раз», разыграть с Николаусом стандартную сценку-отмазку «мы вместе, а ты лишний»… Опять упустил! Впрочем, Вольфганг быстро нашёл себе оправдание: он просто не ожидал увидеть парня с Цоо в таком месте. Похоже, стоило впредь быть внимательнее.

Chapter Text

Расплатившись с таксистом, который к концу пути начал посмеиваться уже в открытую, Кристиан устало побрёл к бараку. Снова начало трясти: от холода и странного чувства, как будто его только что выбросили за борт космического корабля — настолько черно было на душе и вокруг.

Дверь оказалась не заперта, как всегда в подобные ночи — возвращаясь, каждый пьяный рабочий считал своим долгом выбить её с ноги, дабы показать молодечество. Кристиан проскользнул по тёмному коридору, моля небо, чтобы не встретить никого из сварливых хозяек — но нет, повезло. Нашарив в электрощитке ключ от комнаты, он вздрогнул невольно — так странно было вернуться домой. Домой… Он усмехнулся. Кристиан не знал уже, где его дом.

Из других комнат доносились вой, песни и ругань, а Кристиан лежал на протёртом диване и смотрел в потолок. Сон не шёл как назло — сейчас бы забыться, но Кристиан всё смотрел, смотрел слезящимися глазами на трещины в штукатурке. Мысли — рваные, глупые, путаные — тревожили, мучили. Было уже давно за полночь. Вечеринка в «Джунглях», должно быть, закончилась. И интересно, кому отдали теперь третий приз?..

Кристиан просто физически не мог спать — кожа зудела, ноги подрагивали, сердце болезненно билось. Только сейчас он понял, что именно принял — в школе на уроках по безопасности жизнедеятельности, между натягиванием кондомов и пробежками в противогазах, им рассказывали об ужасах наркомании. Многие в классе курили траву и гашиш — Кристиан и сам был не прочь забить косячок, — но вот кокаин вряд ли кто-то видел хотя бы издали, не то что пробовал. Только сейчас это мелочное превосходство Кристиана не радовало.

В жизни всё оказалось не так круто, как в нуарах. Трансвеститы, наркотики, выстрелы… Глупость какая! Всё тело болело после этих приключений. Кристиан тихонько ощупывал, оглаживал себя — почему-то вдруг показалось, что под платьем у него снуют блохи или ползают муравьи. Он разглядывал свои руки — дрожащие, грязные, с наметившимися мозолями от лопаты (и усиленной дрочки, подсказал ехидный внутренний голос). На запястье был синяк, и Кристиану нравилось думать, что от пальцев Вольфганга — хотя он и помнил, что от неудобного заступа, приятней было считать иначе.

Вольфганг держал его за руку. Вольфганг его спас… Кристиан приблизил к глазам ладонь, будто на ней могло возникнуть клеймо, некий знак качества. Вдруг ему показалось — сквозь металлический запах от ручки такси, грязь и типографскую краску банкнот — дуновение мяты и лайма. Кристиан вдыхал этот аромат, существовавший, скорее всего, только в глупой его затуманенной голове, жадно, отчаянно, словно последний на свете воздух. А когда аромат иссяк, Кристиан облизал руку, всю — ладонь, пальцы, запястье, — и, наконец, в избытке чувств чмокнул себя в синяк.

Обслюнявленная ладонь навела его на мысль — что делать, когда не спится. В коридоре, за тонкой стенкой, снова ходили люди — это по-своему возбуждало. Кристиан медленно провёл рукой по бедру, сдвинул вверх подол платья. Пальцы скользнули по резинке чулок — Кристиан чуть оттянул её и щёлкнул себя по ноге. Не удержался, глупо ойкнув от боли.

Рука помнила как будто прикосновение Вольфганга — его горячие, сильные пальцы. Кристиан закусил губу, чтобы не застонать — мысль, что это Вольфганг его касается, была мучительной и волнующей. Он медленно проводил сжатой ладонью по вставшему члену, представляя, что не один сейчас — всё пошло по-другому, случилось чудо, на горизонте появился безумец со своим револьвером, и Вольфганг запрыгнул в такси и там, на заднем сидении, раздвигает ноги Кристиана и начинает ласкать его…

Кристиан по опыту знал, что чем глупее и несбыточнее фантазия, тем лучше. Он смочил слюной два пальца и просунул другую руку под поясницей, выгибаясь, потом медленно опустился — и от того, что пальцы почти сразу же занемели, было лишь лучше.

Спустя минуту Кристиан уже весь вздрагивал и хрипло дышал, стараясь не постанывать в такт движениям. Мир сузился до сверкающей точки, стоящей где-то перед глазами. Звуков не было, только биение пульса в висках. Это длилось и длилось — он любил Вольфганга, Вольфганг любил его; воображаемый таксист, выключив счётчик из почтения к любящим, нарезал по Кройцбергу сотый круг…

Вдруг раздался стук в дверь. Вернее, это была целая лавина стука и грохота.

— Пся крев! Суки! Буржуазия! Зла на вас нет, ведьмы вы все!

Кристиан в ужасе замер. Штольц! Пьяный могильщик, вопреки обыкновению, вернулся домой. Словно подтверждая его догадки, Штольц орал:

— Ну да, я пришёл! Имею право. Женщина, не надо мне тут ля-ля. Где хочу, там и пью, вот, эт-та, понимаш!

Кажется, он разговаривал с кем-то воображаемым — по крайней мере, за рёвом не было слышно ответов. Жёны благоразумно отсиживались в своих комнатах, а Штольц бесновался всё пуще.

— Открывай! Открывай, говорю!!! Сучье семя…

Только бы не перепутал, только бы… Кристиан чувствовал, что ему нужна буквально пара секунд, ещё пара движений, и…

Раздался оглушительный хруст замка, выдранного из ветхого косяка. Дверь распахнулась, и Штольц ввалился в комнату — пьяный, дикий, с выпученными глазами. Он слепо повертел головой, и, наконец, заметил Кристиана. Тот лежал, ни жив ни мертв, и пытался слиться с диваном. Доставать руку из-под платья было немного поздно, и он просто решил не двигаться — а там будь что будет.

Пару секунд могильщик смотрел на него, не узнавая. А потом глаза Штольца выкатились ещё сильней. Он нечто особое понял — и попятился, почему-то кланяясь и делая реверансы. Под нос он бормотал, икая и заикаясь через каждое слово:

— Простите, барышня. Ик. Ошибся немного… Не — ик! — знал, что вы здесь, у парнишечки… Ик!

И, уже из темноты коридора:

— Звиняйте душевно! Не — ик! — хотел вам препятстовать-с.

Тут Кристиан наконец вспомнил, что надо дышать. Он набрал полные лёгкие — истерически засмеялся, и в ту же секунду мучительно сильно кончил.

***

Утром могильщики были хмурые, раздражительные. Они исподлобья зыркали покрасневшими после бурной ночи глазами и вполголоса материли бригадира, подгонявшего их. Кристиан, разбитый и страдающий от боли в натёртых туфлями ногах, на их фоне выглядел отвратительно бодрым. Штольц то и дело бросал на него хитрые, многозначительные взгляды и смущённо улыбался в бороду. Наконец, улучив удобный момент, он придвинулся к нему вплотную и, вытянув шею, потянулся к уху, щекоча кудлатой бородой:
— Вчерась, значицца, инцендент вышел… Не напугал я гостьюшку-то?

Кристиану буквально стало легче дышать — всё-таки, Штольц ничего не понял. В который раз.

— Немножко, — соврал он. — Но всё в порядке, она… с пониманием.

— Ай повезло тебе, парень, — разулыбался Штольц и похлопал Кристиана по спине. Кажется, он был искренне рад, что младший коллега внял совету и обратился к простым радостям бренной плоти, как и полагается здоровому парню его возраста.

— Ага, — кивнул Кристиан, в деталях вспомнив вчерашнюю сцену и покраснев.

А потом они молча (могильщикам, страдавшим от похмелья, было не до россказней Кристи) рыли ямы. Кристиан тихо сопел от раздражения — всё в этом мире было приспособлено под правшей, даже такая простая вещь как лопата, хотя, казалось бы, какая разница, как её держать — ан нет.

Когда неожиданно выяснилось, что имеется наряд ещё и на четвёртую могилу, на участке в другом конце кладбища, он тихо взвыл.

— Чо, замаялся? — участливо поинтересовался Рыжий Гюнтер, поводя уставшими плечами.
— У меня свидание, — соврал Кристиан. — Мы же обычно к этому времени заканчиваем, и я не думал, что так…

Штольц заговорщически переглянулся с мужиками.

— Раз такое дело, то иди, конечно! А мы уж тебя прикроем.
— Да как-то неудобно…
— Иди-иди, — Штольц отобрал у него лопату. — Нельзя заставлять таку красиву девушку ждать.
— Только ты в обход иди, — подсказал Гюнтер, — не попадись начальству.
— Спасибо! — растроганно выпалил Кристиан, быстро, пока могильщики не передумали, свернул на боковую заросшую аллею и помчался к воротам кладбища.

Уже проходя мимо барака, он задумался: может, стоит смыть с себя грязь и трудовой пот и переодеться? Ага, в красное платье… и с сапогами. Ботинки, купленные совсем недавно, остались у скандального трансвестита, а надеть туфли ещё раз… пока не заживут кровавые мозоли — точно нет. Кристиан помотал головой, отгоняя эти глупые мысли, и направился в сторону автобусной остановки.

 

Кондуктор недовольно скривился, принимая мелочь. Кристиан придирчиво оглядел свои руки: ну да, грязноваты, и под ногтями чёрная кайма, но зачем делать такое лицо, будто он весь гнойными язвами покрыт? Кристиан отвернулся к мутному стеклу и грустно усмехнулся: вчера очаровашка в шёлковом платье, сегодня — грязный могильщик в заляпанных землёй и глиной (недавно купленных, но тоже спадающих, как и пожертвованные истеричке) джинсах.

Сегодняшней ночью он плохо спал и покачивание неторопливо ползущего раздолбанного автобуса убаюкивало. Кристиану снились черви. Нежные белёсые создания копошились в его разлагающейся плоти, расцвётшей всевозможными оттенками гниения. Они забирались к нему под веки и пили остекленевшие глаза, целый комок червей пировал в горле, и он несколько раз просыпался от явственного ощущения удушья.

Кристиан тяжело сглотнул и тряхнул головой, отгоняя видение. Не хватало ещё уснуть. Он потёр глаза. Всё было как-то абсурдно. Вчера ехал на Цоо, чтобы убедиться — Вольфганг его не ждёт, — и успокоиться, забыть. Убедился, ещё как. А сегодня снова едет на Цоо, чтобы выведать у Кристианы, которая, кажется, знает всех, кто же этот Вольфганг такой. Может быть, ей известно нечто если не отвратительное, то отрезвляющее.

Спустя полчаса Кристиан вышел на остановке и поспешил к вокзалу.

Хоть бы Кристиана была на месте… Хоть бы успеть перехватить её, пока она не ушла с клиентом…

Кристиану казалось, что ещё одного дня в неведении он не выдержит — ему нужно знать, кто этот Вольфганг такой. Его персональное наваждение… Почему именно он? Неужели только из-за того, что неожиданно по-человечески отнёсся к нему? Ага, сэндвичем прикормил, как собаку.

***

Вольфганг проснулся в полдень. Часы с кукушкой пробили двенадцать раз, потом дверца со скрипом открылась и свинцовая, размером с кулак кукушка выпала, с громким стуком ударив в специально подставленный таз. Вольфганг с наслаждением потянулся и выбрался из постели — водворять птицу на место.

Погрозив ей — сиди тут! — Вольфганг включил граммофон и принялся танцевать. Это был его утренний ритуал. Пластинку он приобрёл на развале у какого-то марокканца — неизвестно как попавший в Берлин бедуин сверкал глазами из-под куфии и клялся, что это исламский джаз. Звуки и вправду были весьма специфичные — как будто полдюжины человек насиловали волынку. Вольфганг не верил насчёт Марокко — наверняка ведь записали здесь же, в каком-то подвале, — но любил эту музыку, и с каждым днём совершенствовал танец, добавляя к нему новые элементы. И если в начале их было лишь два: «я давлю мышь» и «я ловлю лебедя», то теперь Вольфганг мастерски выделывал балетные па и даже немного ходил на руках. Сегодня, отбивая чечётку, он и вправду раздавил мышь — та брызнула из-под ноги и уползла к себе в норку. Вольфганг чуть огорчился и наметил купить вечером сыра, чтобы загладить вину.

Вдоволь натанцевавшись, он критически осмотрел себя в большом зеркале — нет ли где синяков, укусов и прочих автографов, оставленных накануне друзьями. Автографов не было. Только на правой ладони лёгкой тенью отпечатались пальцы вчерашнего дурачка — с такой силой вцепился тот в его руку.

Когда Вольфганг вернулся в клуб, истеричную владелицу красного платья уже обезвредили. Она лежала на одном из бархатных уютных диванчиков, связанная по рукам и ногам бусами и полотенцами, и изрыгала потоки мата. Очаровашки выстроились в очередь, чтобы сфотографироваться с безнадёжно захватанным пистолетом, а жюри вяло спорило — стоит ли вызывать полицейских и как в таком случае оперативно припрятать весь кокс?

Вольфганг беспрепятственно завладел микрофоном (к счастью, тот оставался включенным) и — Раз-раз-раз! Расступись, суд идёт! — поблагодарил всех зрителей за живой отклик. Да-да, вы все! Спасибо, что так непосредственно реагировали на наш спектакль. Спектакль, правда же… как тебя там зовут?.. — в общем, третья призёрка.

Ответом ему была удивлённая тишина и новая порция мата с дивана. Вольфганг вздохнул и подробно, как детям малым, расписал: ну конечно же, это всё не взаправду. Мы просто решили добавить немного действия в нашу скучную ночную жизнь. Надеюсь, вам понравилось? А где Кристи?.. Ах, даже не спрашивайте. Она убежала. Наша Золушка, наша принцесса скрылась в берлинской ночи. Но кто знает, может, однажды…

Слова лились непрерывным потоком — Вольфганг говорил с жаром, с душой, вдохновенно и страстно. Ему самому уже верилось, что всё это было подстроено им — как подстроили же они с Никки появление грузного Фея, на самом деле — мясника и натурщика из классов скульптуры, как никто далёкого от любви к женским тряпкам. До этого вечера.

Наконец, с облегчением передав микрофон Елизавете, Вольфганг плюхнулся на диван и положил голову на плечо чуть обиженного Николауса. Вечер был спасён. Кажется.

Тем не менее, на сердце оставалось тревожно. Что там будет теперь с этим парнем? Не попадёт ли он ещё в передряги — например, таксист отберёт деньги и выкинет где-нибудь посреди турецкого гетто в Нойкёльне? Вольфганг думал об этом всю дорогу до дома, а ночью, когда мысли сделались совсем нестерпимы, даже выл и вгрызался в подушку — правда, в основном оттого, что его в неё вжимал Никки. Потом Вольфганг заснул, а Николаус ушёл, как всегда утром, а потом кукушка ударила в таз, и были солнце, волынка и танцы.

Вольфганг позавтракал зелёным чаем и тофу с молодыми ростками бамбука, мацой и барбарисками — словом, подмел всё, что оставалось ещё на кухне. Сделав себе прическу художника — растрепав волосы как можно сильнее, он решил: день слишком хорош, чтобы отправляться в университет. Да и срок сдачи заказа уже поджимал. Так что Вольфганг оделся в любимые брюки из красного бархата, майку с портретом Лу Рида и артистичный пиджак в пятнах краски, и сел рисовать.

В последнее время он брал заказы у одной ополоумевшей шведской графини — та штамповала конвейерно-скучные сказки про каких-то лисят и енотиков. Стиснув зубы, Вольфганг рисовал чуть антропоморфных зверят, подцвечивая контуры акварелью и дорабатывая тушью детали. В качестве жеста свободной воли в каждой серии из десяти иллюстраций с лисятами он обязательно подпускал одного шестилапого.

Приключения этих мохнатых уёбков были до ужаса однообразны: войны, свадьбы, чудесные исцеления попавших в капкан инвалидов. Вольфганг временами просто изнемогал, его фантазия иссякала. В ход шли старые справочники, детские комиксы, Брэм… Стало несколько легче, когда в зоопарке ему посчастливилось увидеть совокуплявшихся лис. Вольфганг поразился тому, насколько они напоминали в этот момент людей: строили дурацкие гримасы и издавали хриплые крики. С тех пор дело его пошло в гору — графиня даже отметила, что позы стали живей, а пушистые ебальца — осмысленней, и увеличила гонорар вдвое.

Вот и сегодня Вольфганг отправился к ней — старуха жила в Кройцберге, неподалёку. В её квартире было немудрено заблудиться от обилия ширм, зеркал и портьер. Вольфганг сидел напротив иссохшей мумии и мелкими глотками пил кипяток (чаем напиток назвать было трудно, так же как каменные пластинки — печеньем), а хозяйка восторженно разглядывала рисунки, проводила жёлтым загнутым ногтем по контурам, будто слепая по азбуке Брайля.

— Буроспинка вышла, как я её представляла — точь-в-точь. И Пушехвостик… Мне кажется, раз от раза вы работаете всё лучше, наверное, вживаетесь в этот сюжет…
— Несомненно, — улыбнулся Вольфганг искренне и широко. Интересно, тот парень уже пришёл на Цоо?..
— А вот эту сцену я видела с немного другого ракурса — с точки зрения стражников-лягушат, впрочем… Вольфганг! Вольфганг, вам, кажется, нехорошо?
— Нет, благодарю, всё прекрасно.
— У вас грустный вид.
— Просто немного болит голова, ничего страшного, — соврал он. — Пройдёт на воздухе.

«Чёрт! Кто за язык тянул? Можно подумать, я имею в виду, у неё душно… Совсем уже одурел».

— В вашем возрасте ещё ничего не должно болеть, — покачала графиня седой головой. — Хотите, я дам вам лекарство?
— Вы очень добры, но не стоит, — улыбнулся Вольфганг и отставил чашку — хоть так приблизить момент прощания.
— Я дам вам таблетки, — старуха потянулась к тумбочке и щедро отсыпала Вольфгангу горсть мелких бело-красных пилюль. — Это витамины…
— Право, вы так щедры, — восхитился Мюллер, подставляя сложенную ладонь. — Сколько я вам должен?
— О, нет, это я вам должна! — упивалась старуха своей добротой и галантностью. — Пожалуйста.

Она протянула Вольфгангу сложенный вдвое лист. Внутри темнели купюры. Кажется, их было ещё больше, чем в прошлый раз.

Вольфганг церемонно склонил голову, принимая оплату. После он коснулся губами иссушенной кисти, желал вдохновения… а после нёсся со всех ног за автобусом, идущим к Цоо.

И когда он вышел на площади у вокзала, в одном кармане у него была дюжина странных таблеток, в другом — сотня марок, а в душе — несгибаемая решимость во что бы то ни стало найти похитителя красных платьев.

***

Кристиан прошёлся по платформе вперёд и обратно, внимательно вглядываясь в зомби, в любое время суток слоняющихся между колоннами, но Кристиану среди них так и не заметил. Холодея от дурного предчувствия, он подошёл к крашеной брюнетке, которая вроде бы была кристианиной подружкой, спросил, где её найти и получил неутешительный ответ: в больнице.

Все надежды рухнули. В который раз. Жаль, что это всего лишь метафорическое выражение и ни один осколок, срикошетив, не вонзился ему в горло. Кристиан ощутил почти то же удушающее отчаяние, что и месяц назад, когда Бертрам привёз его в захудалую ночлежку. Обессилено опустив плечи, он двинулся к выходу.

В это же время на другом конце платформы Вольфганг по-птичьи вертел головой, высматривая высокого худого парня с длинными волосами. Его не было — ещё или уже. Вольфганг вздохнул и, заметив у стены группку джанки, подошёл к ним.

— Псс, господа, не подскажете, что это? — он выудил из кармана несколько бело-красных пилюль и сунул ладонь под нос ближайшему наркоману.
— Барыжишь? — неуверенно поинтересовался тот, гася вспыхнувший во взгляде алчный огонёк.
— Нет, пытаюсь выяснить, что это, — честно признался Вольфганг.

Джанки озадаченно разглядывали таблетки на его ладони и пожимали плечами.

— А можно попробовать? — поинтересовался юнец, выглядящий посвежее сотоварищей.

Вольфганг разрешил. Он не видел, каким злобным взглядом сверлит его спину дилер, застолбивший эту точку. Пушер просто обалдел от такой наглости — явился какой-то хер в красных штанах и вот так запросто, в открытую толкает товар! Надо было улучить момент и вывести конкурента на стоянку, раз и навсегда объяснить, что вокзал строго поделён на зоны и чтоб он, если выживет после парочки ножевых (исключительно в назидательных целях), не вздумал больше сюда соваться.

Заинтересовались Вольфгангом и полицейские. Джанки первыми заметили направляющихся к ним двоих патрульных и в мгновение ока растворились в толпе. Вольфганг понял, что попал: в одном кармане у него была горстка неизвестных таблеток, в другом — деньги, и не какая-то там мелочь на проезд. А это значило одно — пора рвать когти. Он подпрыгнул на месте, как вспугнутый гончей заяц, и побежал.

Кристиан медленно, будто под водой, брёл на выход. Непонятно, что теперь делать: ждать, когда появится Кристиана? караулить этого парня возле «Джунглей» и надеяться, что хватит смелости заговорить с ним? выкинуть из головы?

Сзади послышались приказы остановиться и шум, но Кристиан не обратил внимания: опять кого-то ловят. Всё как всегда. Однако, судя по тому, как шарахались люди, шедшие ему навстречу, преследуемый (или преследуемые) был совсем близко. Кристиан нехотя обернулся — где он там, надо бы посторониться, чтоб не попасть под ноги.

Прямо на него, азартно оскалившись, летел Вольфганг, а за ним, чуть отставая, двое «быков».

— Вот ты где! — радостно выпалил он и, не сбавляя скорости, схватил Кристиана за руку, больно сжав запястье. Тот едва не упал, когда Вольфганг поволок его за собой, но чудом сохранил равновесие и, не задавая лишних вопросов, побежал.

Они остановились лишь на площади. Кристиан тяжело дышал и широко раскрытыми глазами смотрел на довольного, совсем чуть-чуть запыхавшегося Вольфганга, будто всё ещё не верил, что всё это — взаправду.

— И… что… это… уф!.. было?
— А, так, маленькое недоразумение, — беззаботно отмахнулся тот, похлопав себя по карманам — гонорар был на месте, таблетки тоже. — Наконец-то я тебя нашёл!

Кристиан поражённо уставился на него: что? он не ослышался? Как назло холодный ветер задувал волосы прямо в лицо, приходилось то и дело раздражённо откидывать их назад, путаясь пальцами — мешало сосредоточиться и со стороны наверняка выглядело крайне дурацки. Этакий братец из семейства Горгон.

Вольфганг отвёл в сторону пряди, лезущие Кристиану в глаза, и отступил на шаг, склонив голову и окидывая его взглядом с головы до ног. Кристиану взгляд не понравился — какой-то оценивающий…

— Зачем ты меня искал? — в вопросе явственно звучали настороженность и недоверие.
— Типаж понравился, — запросто ответил Вольфганг. — Когда я увидел тебя на той вечеринке, сразу понял: ты не играешь. Эти лошки думали — концептуальное действо, но я-то видел — тебе в самом деле было больно.

Кристиан поморщился. Не хотелось вспоминать о позорной ночи, а оттого, что ему напомнил Вольфганг, сделалось особенно гадко. Но тот, похоже, этого не замечал и продолжал вещать, вдохновенно сверкая глазами:

— …то, что нужно! Понимаешь, для моего перформанса не подойдёт опытная модель — она будет играть, стараться принять позу поэстетичнее… Мне нужен кто-то естественный. Например, ты — ты совсем не умеешь играть. Ты будешь чистым холстом, tabula rasa, понимаешь?

Кристиан заторможено кивнул. Мучительно остро, как будто загнали иглу под ноготь, пришло понимание: ничего у них не будет. Ни кабинок вокзального туалета, пахнущих дезинфекцией, ни тёмного парка, ни белых простыней. Просто потому, что Вольфганг видит в нём инструмент для реализации своего замысла — и не более того.

— Согласен?

Кристиан сглотнул вставший в горле комок и кивнул. Да, согласен. Чтобы всё было не зря. Он поучаствует в этом перформансе и… и их пути с Вольфгангом окончательно разойдутся. Он освободится от своих дурацких фантазий. Это будет правильно.

— Вот и здорово! — обрадовался Вольфганг. — Не зря я месяц на Цоо ходил, как на работу — тебя застать невозможно.

«Всё-таки ходил…», — отстранённо подумал Кристиан. Сейчас его подтверждение собственных мечтаний совсем не радовало.

— Почему ты искал меня здесь? — не удержался он от вопроса.
— А где же тебе ещё быть? — ответил Вольфганг, как будто это нечто само собой разумеющееся, и продолжил: — За участие я тебе заплачу после акции, но ты не волнуйся, я не кину.

Кристиан отчаянно замотал головой, волосы опять упали на лицо:

— Нет.
— А ты хват, — Вольфганг шутливо погрозил ему пальцем. — Ну ладно, давай сейчас обсудим.
— Мне не нужны деньги, — Кристиан хмуро глянул на Вольфганга. — Я работаю. Не на Цоо, — уточнил он на всякий случай.
— Сделаешь это из любви к искусству? Шарма-а-ан! —Выудил из кармана брюк заранее заготовленную записку, Вольфганг протянул её Кристиану: — Вот, в пятницу, в полдевятого я буду ждать тебя на входе у «Джунглей». Тут записано на случай, если забудешь.
— Я приду. Что нужно будет делать?
— Я тебе на месте объясню, — хитро прищурился Вольфганг. — Ничего сложного или противозаконного.

Кристиан положил измятый листок в карман ветровки и снова кивнул. Мимо них в сторону остановки проехал большой новый автобус.

— О, это мой! — обрадовался Вольфганг. — До пятницы, Золушка, больше не теряйся, — он отвесил Кристиану шутливый поклон, взмахнув невидимой шляпой, и вприпрыжку убежал за автобусом.

Кристиан смотрел ему вслед и чувствовал себя одиноким и донельзя несчастным.

«Тебе в самом деле было больно». Больно. А Вольфганг и рад! Конечно, больно — он же нечасто подобное… практикует. Не то что некоторые, наверняка.

Кристиан стиснул зубы и занялся привычным, почти что любимым делом — начал негодовать. Типаж, видите ли, понравился. Типаж, не он сам. Была мысль: выкинуть записку в ближайшую урну и забыть навсегда об этом вертлявом. Но что-то мешало. Наверно, остатки решимости дойти до конца. Или обычная глупость. Он вздохнул и побрёл в сторону остановки.

***

Кристиан вернулся в барак совершенно разбитым. Его лихорадило — наверно, всё-таки простудился вчера: лоб горел, зубы стучали. Как назло, пройти внутрь незамеченным не удалось. У порога стоял Рыжий Гюнтер и вдохновенно курил. Он набирал полную грудь дыма, как-то весь раздувался, а потом выпускал сизую струю сквозь щербину между верхних зубов. В этот момент он становился похож на небольшого испитого дракона.

— Ну, как свидание? — ухмыльнулся он и пустил дымовое кольцо. — Вижу, взмыленный весь.

Кристиан хотел уже спросить, тупо, растерянно: какое свидание? Тут же вспомнил и сам усмехнулся:

— Да отлично. Только побегать пришлось.
— Знаю я, как вы бегали… Ладно, иди внутрь. Там Штольц вещает.
— Собрание? — удивился Кристиан. — Он же недавно…
— Иди-иди. Я уже слушать устал — не дай бог, он заметит, что место пустое.
— Гюнтер?
— Ась? — тот нахмурил рыжие брови.
— Потрогай мой лоб, — тихо попросил Кристиан.
— Заболел, что ли? — могильщик вытер руку о свой неописуемого цвета свитер — только испачкал, и осторожно коснулся головы Кристиана. — Ну, горячий немного. Попроси у баб, что ли, варенья. Или выпей. Лучше выпей.
— Спасибо, — прошептал Кристиан и шагнул в тёмный подъезд.

Штольц любил говорить. Пусть делал он это не очень складно, но с душой. Раз в две недели он собирал всех могильщиков и устраивал сеанс повышения самосознания. Он вставал на крышку любимого гроба — чуть покривившегося и с надписью «Иммануил» на боку — и начинал громогласно вещать. Гроб при этом покачивался и скрипел.

Кристиан, который однажды по незнанию сел слишком близко к оратору, долго рассматривал корявые буквы, потом не выдержал и спросил:

— А это что за кантианская кафедра?

Штольц нахмурился и пожевал губами. Долго думал, а потом ответил торжественно:

— Это не просто предмет, юноша. Это местный наш сторожил. Мы уйдём, он останется. Вот. Понимать надо!

Кристиан понял главное: разобраться в происходящем ему не удастся. Оставалось только не думать: сам гроб является старожилом или же тот запрятан внутри? Так или иначе, Штольц проводил свои собрания исправно и регулярно. Присутствие было обязательным, и могильщики втайне от вещуна составили график посещения по неделям — пока все слушают, один гуляет. Сегодня гулял Гюнтер.

Кристиан, покачиваясь, прошёл в общую комнату, сел на крайнее место за дощатым столом. Было жарко надышано, накурено, побулькивал на плитке забытый закопчённый чайник, а Штольц вещал:

— Каждый мертвец знает правило, как ему мёртвость блюсти! Лежит, не балует, значится.
— Ваа, — согласились могильщики и синхронно опрокинули стаканы.
— Так, эт-та, значится, кладбище есть наивысший порядок! В мире и вообще.
— Ваа, — протянули могильщики грустно, уставившись в пустую посуду.
— А мы при этом порядке самые важные люди! — заключил Штольц, доставая из-за кафедры очередную бутылку с мутно белеющим самогоном.

Кристиану тоже подпихнули стакан. Он кивнул благодарно, но понял, что не может пить — и вообще, ничего больше не может… И не знает, как проживёт время до пятницы. Его трясло — как будто снова подступала истерика. Голова кружилась — от тусклого мерцания лампы, духоты, нелепых, искорёженных мыслей могильщика…

— Черви — тож ведь хорошо. Эх, эт-та ж как обычно бывает: смотришь, а каждая вещь для порядка. Вот черви тоже — не просто так. И такая благость… ведь благость же, братцы? — со слезами вопрошал Штольц, жадно косясь на очередной стакан самогона.

— Ваа! — ответили могильщики согласным гулом. Все снова выпили. Штольц крякнул, вытер рот рукавом и сказал — тихо, просто:

— Только вот что. Сокращают нас — говорят, не надо кладбищу столько.
— Что? — переспросил кто-то из ближних. — То есть как это?
— Половине придётся уйти. Решайте уж между собой, кому очень надо… — Штольц сморгнул слёзы и отвернулся.

Кристиан сидел, оглушённый. Перед глазами плыло. И вдруг — с невыносимой ясностью он понял: это конец. Мелькнула тусклым пятном рыжая лампа, потом заплёванный пол понёсся к виску, а дальше были лишь мрак и черви.

***

Вольфганг улыбался, глядя в окно автобуса — так насмешил его Кристиан. У этого парня с лиловыми волосами все эмоции отражались на детском ещё лице с какой-то мультяшной поспешностью: глуповатая радость, обида, взгляд кролика перед удавом… Интересно, сколько ему — восемнадцать, чуть больше?.. Пора бы взрослеть. Впрочем — Вольфганг одёрнул себя, — вся и суть-то в этой наивности и буйстве соматических реакций. И вообще, в нём Бог. Вольфганг так сразу решил.

Все эти детства чистые глазёнки напомнили ему о важном деле. Вольфганг зашёл в любимое почтовое отделение, тёмное и ледяное как склеп — очереди не было, как обычно, и перевёл деньги брату в Вольфсбург. Заполняя голубой бланк, начал писать рассеянно «М…» — но переправил на ажурную «Т»: «Томас». Это был их с братом секрет, игра в истинные имена. Родители вряд ли б обрадовались, вдруг узнав, что их младший — в обход всех крестин — зовёт себя Макс. Хватало и того, что старший зовёт себя Дорис.

Вольфганг послал тридцать марок — поначалу хотел больше, но перед глазами заплясали озорные пушистые ёблышки, и он решил: этого хватит. Макс большой, пусть сам уже зарабатывает.

Там же, на почте, Вольфганг позвонил — из крайней, запиравшейся плотно кабинки.

— Добрый день? — он надеялся, что возьмет Макс — заодно можно будет предупредить, чтобы не упустил перевод. Но трубку подняла мать.
— Вольфи, ты? — взволнованный, надтреснутый голос.
— Я, — подтвердил Вольфганг. — Здравствуй, мама.

Следующие двадцать минут он кивал и угукал. Да, он учится. Да, он хорошо кушает. Да, он ночью не выходит на улицу, ведь в Берлине опасно…

— Мам, а как Томас? — наконец, спросил он, когда волна беспокойства в трубке пошла на спад.

Ответом было сердитое, подчёркнутое молчание.

— Ма-ам?.. Алло. Можно с ним тоже поговорить?
— Нет. Он наказан.
— За что на этот раз? — Вольфганг рассмеялся.
— Неважно, — мать фыркнула. — Но ему следует очень, очень серьёзно подумать над своим поведением.
— То есть, на каникулы вы его ко мне не отпустите? — напрямик спросил Вольфганг и замер.
— Нет, естественно! Ещё чего!
— Ну, как знаешь, — с искренним огорчением протянул Вольфганг.
— И пожалуйста: тепло одевайся, — вдруг продолжила мать как ни в чём не бывало свои наставления. — У отца есть пальто, на пуху, знаешь? Он хочет прислать…
— Нет, спасибо, не надо пальто, — Вольфганг покачал головой и поджал губы — впрочем, тут же улыбнулся: мать не могла видеть сейчас его мимики. — У меня всё есть, правда.
— Пожалуйста, береги себя…
— Постараюсь. Ты тоже, мама. И отца.
— Да хранит тебя Бог…

Раздался шорох, пластмассовый стук трубки о щербатый рычаг — но Вольфганг не отключался. Он знал, что когда мать закончит разговаривать по телефону в прихожей, шаркая, уйдёт к себе — в комнате по другому аппарату ему ответит Макс. Который слышал весь их разговор и наверняка уже весь изнемог от смеха над пуховым пальто и «не гуляй ночью».

И в этот раз было так же. Вольфганг выждал пару секунд, и голос, удивительно похожий на его собственный, с ленцой протянул:

— Алло?
— Алоэ?
— Алоха.
— Аллохол.
— Элохим. Вот.
— Олухи.
— Макс.
— Дорис.
— Брат.
— Брат!
— Нет, это ты брат.
— Я брат.
— Брат!!!
— Брат.
— Я о том же.

— Что ты опять натворил? — ухмыльнулся Вольфганг. Он чертовски рад был слышать этого мелкого подлеца.
— Я? Даже не знаю, с чего начать… — манерно протянул Макс.
— Это случилось в школе?
— Нет. В школьном дворе. Но дома я сижу не за это.
— Что, всех соседских парней перепортил?..
— Да ну тебя, — в голосе Макса задрожала обида. — Ты же знаешь…
— Знаю, — кивнул Вольфганг. — Я тебя тоже.

Ответом ему был издевательский, но очень довольный хрип.

— Я тебе послал, как Иуда. Надеюсь, ты…
— Да я помню про уговор, — скороговоркой прошептал Макс. — Ой, мать идёт!
— Давай.
— Спасибо! Пока!
— С кем ты разговаривал, а? Я разрешала тебе пользоваться телефоном? — раздались в трубке возмущенные крики. Потом были гудки.

Вольфганг грустно улыбнулся и направился домой — перед сегодняшней вечеринкой надо было как следует отдохнуть. И нарядить ёлку. И купить сыра для мыши.

Chapter Text

Несколько дней Кристиан пролежал в полубреду, слабо воспринимая окружающую действительность. Жёны могильщиков приходили и уходили, озабоченно шептались и жалостливо вздыхали. Чаще всего с ним оставалась Амалия, «жона» Штольца, весёлая, шумная тётка. Она поила Кристиана клюквенным морсом и пыталась выведать, как связаться с его родителями, но ничего внятного он ответить не мог. Приводили врача. Словно из-под толщи воды Кристиан слышал голос: обычная простуда… истощение… цинга… поправится…

Когда Кристиан проснулся в очередной раз, окружающий мир оказался удивительно чётким и громким. Тиканье старых кварцевых часов, висящих на противоположной стене, было оглушительным, как и шелест страниц газеты, которую читала Амалия. На первой полосе он заметил что-то о сибирской язве.

Кристиан по-прежнему ощущал слабость, но она была какой-то иной, не мерзко-ватной. Он даже съел принесённый женщиной суп, и сам, держась за стену, сходил в душ, чтобы смыть липкий пот болезни.

Вечером его проведал Штольц. Уселся в ногах, как наутро после знакомства, и поведал, что начальство одумалось, и до конца этого года никого сокращать не будут, так что Кристиан по-прежнему в бригаде, и мужики его очень ждут — интересно, чем закончатся похождения этого мальца Копперфилда.

Это радовало — пока не придётся искать новую работу и комнату.

Уснул Кристиан рано — он был ещё слаб и быстро устал. Ночью несколько раз просыпался: ему казалось, что он забыл что-то важное, но никак не мог понять, что именно.

***

Проснулся Кристиан под вечер. Похлебал принесённый заботливой Амалией овощной супчик, умылся. Слабость и лёгкое головокружение по-прежнему не проходили, но чувствовал он себя уже гораздо лучше. Ещё б прошла эта надоедливая ломота в суставах, донимающая его который месяц, и было бы вообще хорошо.

Амалия деловито принялась собирать грязное постельное, несмотря на все протесты Кристиана.

— Ишь какой, только проболелся, а уже спорит! Давай-ка, не лезь под руку, лучше в порядок себя приведи — всё больше пользы будет.

Отстаивание права самому выстирать простыни оказалось неожиданно утомительным, пришлось отступить. Кристиан нашёл обломок расчёски и попытался расчесать волосы, но это оказалось не так-то просто.

— А какой сегодня день? — по ощущениям выходило, будто пролежал он целый месяц, не меньше.
— Так пятница.

Кристиан встрепенулся. Чёрт, как он мог забыть! Отбросив расчёску в сторону, он метнулся к вешалке, вбитой возле двери (никакой прихожей в комнатушке Гюнтера не было), и торопливо сорвал с крючка ветровку. В кармане лежала смятая записка: «7 октября, 20:30. «Джунгли». Вольфганг». Часы издевательски показывали без пяти восемь.

Кристиан взвыл и быстро накинул на себя куртку. Менять рваную чёрную футболку и ставшие совсем уж свободными джинсы на что-то более приличное уже не было времени.

— Ты куда? — опешила Амалия.
— Меня ждут! — выпалил Кристиан и выскочил за дверь.

Амалия покачала головой и улыбнулась: эх, молодость-молодость. Муженёк, помнится, тоже прибегал на свидания едва живой после пневмонии.

 

От свежего холодного воздуха голова закружилась ещё сильнее. Кристиана повело, но он ухватился за оббитую дверь подъезда и всё-таки устоял. Теперь оставалось добраться до остановки и, желательно, не упасть.

Кое-как втиснувшись в переполненный автобус, он молился всем богам (в том числе и любимым египетским): только бы не попасть в пробку. Почти обошлось: автобус встал уже на Курфюрстендамм, но оттуда до «Джунглей» можно было дойти пешком.

Бежать не получалось. Кристиан кусал губы от досады и на подгибающихся ногах шёл вперёд, до боли цепляясь пальцами за шершавые стены домов, которые наверняка помнили, как похоже впивались в них пальцы обессилевших от голода веймарцев в 1932 году, в разгар Великой Депрессии.

Вольфганга он заметил издалека. Тот курил на тротуаре перед «Джунглями», нервно подпрыгивая, как воробей, и вертя головой, одетый старомодный пиджак и джинсы насыщенно зелёного цвета. Кинув окурок в урну, он раздосадованно махнул рукой и двинулся ко входу в клуб.

Сердце Кристиана болезненно, лихорадочно забилось. Он понял, что опоздал.

— Вольфганг! — отчаянный выкрик из последних сил.

Прохожие шарахнулись в сторону, заоглядывались на Кристиана, шипя что-то недоброе.

Вольфганг замер, обернулся и увидел Кристиана, обессиленно привалившегося плечом к серой шершавой стене. Размашистым шагом он подошёл к нему, упёр руки в бока и принялся отчитывать:

— Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени? У нас осталось каких-то пятнадцать… да чего там, десять минут! Прекрати строить из себя умирающего лебедя!

Кристиан попытался отделиться от опоры, но перед глазами замельтешили яркие всполохи и чёрные точки и он, качнувшись, остался на месте. Вольфганг, наконец, заметил, что он далеко не в порядке и взволнованно спросил:

— Тебе нехорошо?

Кристиан мотнул головой, но сошло бы и за утвердительный кивок. Вольфганг подставил ему плечо и крепко обнял за пояс:

— Пойдём, пойдём… вот так, не спеша… Горюшко ты.

Кристиан вдыхал его чуть горьковатый лаймово-мятный запах и отстранённо думал, что теперь можно и умереть. Где-то на краю сознания мелькнуло глупое сожаление: жаль, что Вольфганг чуть ниже ростом, и не получится положить голову ему на плечо.

Но он не умер. Вольфганг отвёл его в какое-то помещение, похожее на гримёрку, и усадил на потёртый велюровый диванчик. Откуда ни возьмись, возникла Елизавета — всё с той же причёской, но в мужском и явно очень дорогом костюме.

— Кристи, детка, что с тобой?
— Всё в порядке, правда, — Кристиан действительно почувствовал себя лучше — теперь, когда он сидел, голова не кружилась.
— Ты выглядишь ужасно измождённой, — озабоченно нахмурила брови Елизавета.
— Я немного приболе…ла, но сейчас мне уже лучше, это просто слабость.
— Если нужна помощь — не стесняйся, говори, — трансвестит царственно поцеловал Кристиана в лоб и вышел, оставив его с Вольфгангом наедине.

— Он… она так добра ко мне, — удивленно произнёс Кристиан.
— Ещё бы, — разулыбался Вольфганг. — После той перестрелки посетителей прибавилось втрое. И сегодня, — он посмотрел на часы на стене, — зал битком, так что давай.
— Как в тот раз?.. — Кристиан мгновенно представил: бескрайняя простыня, он и Вольфганг… но глупости, глупости.
— Что? — Вольфганг нахмурился. — А, нет. Но ты раздевайся.

И, увидев, что Кристиан машинально потянулся к ширинке, уточнил:

— До пояса сверху.

Кристиан послушно скинул ветровку, стянул футболку… Почему-то ему казалось, что оставшееся Вольфганг хочет снять с него сам. Но тот сосредоточенно толок что-то в ступке, порциями ссыпал в стаканчик от йогурта, плескал воду из чайника, хмурился — и молчал.

— Вольфганг?.. — тихо позвал Кристиан.
— Да? — тот поднял глаза и будто очнулся, переспросил уже громче: — Да, что ты хотел? А, разделся?

Вольфганг отставил свою баночку — Кристиан заметил, что пальцы у него в чёрной пыли. Пока он переливал разведенную тушь в глиняную пиалу и мыл руки в раковине, Кристиан осматривал комнату: цветастые платья на вешалках, плакаты на стенах, и — облупившаяся краска. Как там? «Блеск и нищета»?

— Что ты... — всхлипнул Кристиан, когда Вольфганг вдруг опустился перед ним на колени и коснулся груди тёплой влажной губкой. — Эй, я мылся сегодня!
— Отклонись немного, — Вольфганг скользнул губкой вдоль позвоночника, потом быстро, легко протёр спину. — Это не мытьё, это грунт.
— Что ты хочешь сделать со мной?
— Я сказал бы «увидишь», но у тебя будут завязаны глаза. Никакого насилия, крови. Без проникновения, — улыбнулся Вольфганг, и улыбка эта Кристиану совсем не понравилась.
— Я не согласен! — выпалил он. Не хотелось становиться посмешищем для толпы извращенцев, да и жидкость, которую Вольфганг нанёс, стала подсыхать и неприятно стягивать кожу.
— Нет, ты согласен, — произнёс Вольфганг неожиданно жёстко. — Ты дал мне согласие неделю назад, и ты сделаешь всё, о чем я попрошу.

Кристиан смотрел в холодные голубые глаза и не мог поверить — тот ли это Вольфганг, который с улыбкой предлагал ему вишнёвый сок, желал удачи, сажал в такси?.. Что-то национально-прусское проступило в худом лице — Кристиан ухмыльнулся, глупо, растерянно, так вдруг Вольфганг напомнил карикатурного «фашиста» из американского фильма про падение Берлина.

— Ты выйдешь с завязанными глазами — я буду вести тебя. Потом ты остановишься. Я зафиксирую твои руки. В течение получаса твоё тело будет использоваться как холст, — монотонно, как по инструкции проговаривал Вольфганг. — Так, ты согласен, — вдруг оборвал он, вскакивая на ноги. — Три минуты! Воды, шоколада, в туалет?
— Н-нет, спасибо, — прошептал Кристиан.
— Ну, как знаешь, — Вольфганг снова и окончательно принял вполне современный и демократический вид. — Оплата — потом.
— Хорошо.
— А, ты же отказался… Главное — верь мне. Ты мне веришь?
— Верю, — тихо сказал Кристиан. Он и сам не знал, почему.

Из зала слышался голос конферансье, кажется, того же, что и на «Ночи очаровашек». Что-то там про выставку, потом он позвал какую-то Дорис. Вольфганг раздражённо покачал головой:

— Сиди здесь, я скоро.

Кристиан кивнул и принялся рассеянно разглядывать вычурные наряды на вешалках. Теперь из зала был слышен голос Вольфганга. Он говорил что-то о формировании личности, которая вначале как чистый холст, о словах, которые способны исцелять и убивать… Кристиан не мог сосредоточиться. Его вдруг охватило жгучее презрение к себе: «Как в тот раз?» — ага, закрыть гештальт наконец… Как это жалко выглядело со стороны!

Кристиан до боли стиснул кулаки. Хватит. Хватит уже думать о глупостях. Он сделает то, что скажет Вольфганг — на этом всё. И не станет с ним спать, даже если Вольфганг предложит, просто потому, что не хочет быть одним из множества (почему-то Кристиан был уверен, что у него много случайных связей), не хочет, чтобы в следующий раз Вольфганг скользнул по нему безразличным взглядом, устало улыбнувшись: «а, это ты…»

— Я передумал!

Кристиан вздрогнул и поднял глаза: Вольфганг стоял перед ним, и взгляд его горел творческой одержимостью.

— Всё снимай, так эстетичнее будет.

«Ладно, я сам на это согласился», — вздохнул Кристиан, стянув джинсы вместе с бельём и вышагнув из сапог. Затоптанный ковролин неприятно колол босые ступни, и он пожалел, что в спешке не надел носки. Впрочем, их всё равно пришлось бы снимать.

Вольфганг перекинул его волосы на плечо и крепко завязал глаза чёрной плотной повязкой, обезличивая — теперь Кристиан просто холст, чистое полотно. Вещь.

— Молчи и не дёргайся — это всё, что от тебя требуется. Будет немного щекотно, так что придётся потерпеть. И не волнуйся, ладно? Это приличное заведение, тебе ничто не угрожает.

Кристиан согласно кивал. С завязанными глазами он чувствовал себя совсем беспомощным. Вольфганг крепко взял его под локоть и потянул за собой.

— Расправь плечи, вот так. Я тебя держу.

Кристиан послушно шёл за ним. Ковролин сменился холодным гладким полом, но это ощущение отодвинулось далеко на задний план — Кристиан пытался запомнить, как тёплая сильная ладонь сжимает его локоть, случайные соприкосновения плеч и бёдер.

Публика, невидимая Кристиану, прохаживалась по залу: яркие, как райские птицы тусовщики обеих полов, и «важные люди» одетые совсем неброско, но дорого, рассматривали картины и украдкой поглядывали на небольшой помост с андреевским крестом, по бокам которого были установлены экраны — пока что тёмные. Появление Дорис и Кристи было встречено вежливыми аплодисментами. Кое-кто начал откровенно зевать — крест и обнажённый юноша вызывали стойкую ассоциацию с уже приевшимися эротик-шоу.

Вольфганг подвёл Кристиана к Х-образной конструкции, и крепко зафиксировал ремнями узкие запястья, затем опустился на колени и принялся закреплять левую ногу.

— Эй, что ты делаешь? — взволнованным шёпотом спросил Кристиан. — Про ноги ты ничего не сказал!
— Расслабься, — Вольфганг обмотал ремнём костистую лодыжку. — Больше сюрпризов не будет, обещаю, — и принялся за правую.

Кристиан тяжело вздохнул. Ему не нравилось стоять вот так, плотно привязанным к отполированному дереву, с широко раздвинутыми ногами. Всё это неприятно напомнило о грязных фантазиях «пастора» с Цоо. Но ведь сам захотел дойти до конца…

Вольфганг церемонно кивнул, когда Николаус поднёс ему кисть и пиалу, наполненную чёрной краской с красноватым отливом, и глубоко, как перед прыжком в воду, вдохнул — перформанс начался. Вспыхнули экраны.

Кристиан поморщился, почувствовав прикосновение кисти чуть ниже шеи — было и правда щекотно. Он не знал, что одна из камер фиксирует его выражение лица, а вторая — процесс выписывания мелких печатных букв.

Через некоторое время получилось привыкнуть к лёгким, дразнящим прикосновениям кисти, но лучше не стало. Он чувствовал кожей дыхание Вольфганга, тепло, исходящее от него — это будоражило. И в то же время Кристиан ощущал острый, обжигающий стыд — он был раскрыт, выставлен на показ перед толпой, которая жадно и любопытно рассматривает его худое тело, и всё равно хотел, чтобы Вольфганг… что-нибудь… сделал… с ним. Мысли путались, делались всё менее связными, а в паху как будто натянулась тугая пружина. Кристиан глубоко дышал и кусал губы, чтобы сдержать теснящиеся в глотке стоны, когда кисть касалась его покрытой грунтовкой кожи.

Зрители, до того рассеянно наблюдавшие за происходящим, всё с большим интересом поглядывали на экраны. Вольфганг — сегодня всё-таки не Дорис — выводил на спине парня гомофобные цитаты, а тот кусал припухшие губы и ловил ртом воздух, по бледным впалым щекам разливался яркий чахоточный румянец — это было очень чувственно и вместе с тем иронично.

«Гомосексуализм мерзок в глазах Бога и посему может быть признан естественным человеческим поведением не более чем грабеж или убийство», — старательно выписывал цитату Вольфганг. Сосредоточиться не получалось. Ещё после третьей фразы он ощутил кое-что очень странное: нечто похожее на ревность — никто кроме него не должен видеть наготу Кристиана, его беззащитность. И ещё Вольфганг хотел его. Прямо сейчас. У него были модели и ассистенты гораздо красивее этого тощего парня с Цоо, но он никогда не чувствовал к ним вожделения во время процесса — они делали свою работу, и их было удобно воспринимать чем-то вроде неодушевлённых предметов.

Вольфганг раздражённо тряхнул головой, отгоняя глупые мысли. Почему Кристиан так на него действует? Потому, что не умеет играть? Или потому, что ещё не разучился так трогательно смущаться? Хотелось поцеловать этого мальчика в ямку под затылком, коснуться губами шеи, провести пальцами по цепочке острых позвонков — до самого низа, толкнуться в него, в горячую узость, постепенно, один за другим…

Вольфганг прикусил щёку изнутри. Перформанс подходил к концу — на пояснице Кристиана осталось место для последней фразы. Пожалуй, вышло неплохо — помимо заявленной концепции в действе появилось кое-что ещё: он демонстрировал акт творения как нечто интимное. Почти как секс. Метафора была немного банальной и уже использованной до него, но ему всё равно нравилось.

Кристиан загнанно, хрипло дышал. Ему казалось: ещё одно прикосновение мягкой кисти, и он вздрогнет, забьётся в оковах… Он усмехнулся — хорошо, что стоит спиной к публике, а то был бы… перфоманс, — и тут же прикусил губы, чтобы не застонать.

Почему-то по залу в эту минуту разнёсся вздох. Все посетители давно уже зачарованно наблюдали за тончайшими оттенками наслаждения, страха и почти что боли на лице модели. Оставалась одна, последняя фраза, и все в нетерпении ждали.

Вольфганг ждал тоже. Он лениво перебирал в уме заготовленные заранее клише — многие из этих фраз ему в юности доводилось слышать в свой адрес, и Кристиану, он подозревал, они были знакомы. Наконец, он основательно смочил кисть в туши, занёс руку…

Все затаили дыхание. Вольфганг чуть усмехнулся — так замирает весь цирк, когда дрессировщик кладёт голову в пасть особо свирепому тигру. Он стряхнул каплю, поднёс кончик кисти к бледной стянутой коже… и ничего не стал больше писать. Отставил пиалу на пол в паре шагов — не смести по дороге, положил сверху кисть. И, прежде чем уйти со сцены, осторожно снял с глаз Кристиана повязку.

В этот момент Николаус включил третий проектор. Кристиан наконец-то почувствовал, что темнота кругом стала не такой уж непроницаемой, и открыл удивлённо глаза — заморгал, глупо захлопал ресницами…

Он увидел себя. На заднике сцены чуть подрагивал огромный кадр: его собственное лицо, бледное, с растрепавшимися волосами и искусанными губами. Потом изображение сменилось — не успел он понять толком, что это было. Какие-то тёмные строки, как будто арабская вязь. Камера лениво скользнула вверх, взяла мельче — Кристиан увидел: это его же исписанная спина, вся в чёрных потёках туши.

Не веря глазам, он читал фразы — пошлые, гнусные, исполненные убийственной ненависти и самого жалкого страха. Неужели это всё сделал с ним Вольфганг?..

И тогда Кристиан зажмурился — по-детски испуганно, плотно. Нет его. И мира всего больше нет. Это не с ним. Такого не может быть. Вообще.

Николаус снова переключил экраны, и люди растроганно, с тревожным вниманием смотрели, как искажается отчаянием лицо юноши. Некоторые плакали — в силу врождённой чувствительности и собственных горьких воспоминаний, конечно. Да, нелегко обнаруживать в первый раз, что мир тебя ненавидит, — сетовали шестидесятилетние трансвеститы и качали седыми напудренными головами. Талантливый мальчик. С душою играет. Интересно, где Вольфганг его нашёл — может, там ещё есть?..

Но Кристиан не играл. Он чувствовал себя сейчас изнасилованным. Почему-то в голове возникла кривая метафора: как если бы Вольфганг ласкал его, как в мечтах, осторожно и долго — а потом отодвинулся и махнул бы щедрой рукой: налетай! Кристиан понял, что сейчас точно заплачет. Да ещё и возбуждение от мыслей о проклятом художнике снова вернулось...

— Я с-сейчас всё об-бъясню, — радостно вещала у бара девушка в экзистенциалистском платье из свитера. — У этих была любовь, а потом он ушёл, и д-другого убили, да? Я всё правильно поняла?
— Нет, — процедил трансвестит в платье красном и шёлковом и задумчиво погладил свой бисерный ридикюль.

Николаус в третий, последний раз переключил камеры. Теперь он шёл вдоль первого ряда зрителей, снимая лица — равномерно и медленно вёл непрерывный, растянутый кадр. В принципе, вёл в бесконечность. Люди не двигались — никто, кажется, не ожидал, что придётся смотреть в лицо жертве, — а бежать было поздно.

Голова у Кристиана кружилась. Он понял, что освещение опять изменилось — значит, сменился кадр, — и обреченно открыл глаза. Что там еще?..

Из толпы на него смотрело изуродованное лицо Бертрама.

Кристиан задохнулся от ужаса, дёрнулся было — но кожаные наручники держали крепко. Казалось, сейчас он просто сойдёт с ума — рухнет в чёрную бездну, где ни слов, ни мыслей, ни тем более спасения — только страх.

Бертрам понял, что его заметили — встал к оператору в пол-оборота и подмигнул. Искалеченное лицо стало ещё уродливей, злее: через всю скулу шёл теперь грубый шов — след от удара Штольца. А потом камера двинулась дальше, к какому-то зарёванному существу с волосами из сахарной ваты.

Кристиан почувствовал, что умирает. Всё разом сложилось: Вольфганг с Бертрамом в сговоре, они вместе хотят его смерти — вот, сейчас этот урод залезет на сцену, будет лапать его и сопеть, как большое животное. Благо свет стал тускнеть, экраны погасли…

— Вот и всё, — негромко сказал вернувшийся Вольфганг, расстёгивая правый манжет. И тут же еле увернулся от удара. — Эй, ты чего? Разве что-то не так?

Кристиан в испуге молчал. Он и сам такого не ждал от себя. На сцене было совсем темно, публика переместилась к бару… и Бертрама поблизости не было.

— Ладно, — Вольфганг бесстрашно отстегнул ноги и второе запястье. — Пошли, дрожишь весь, — он набросил ему на плечи лёгкое покрывало.

Кристиан и вправду дрожал. Кажется, лихорадка вернулась. Он вякнул что-то благодарное — понял, что Вольфганг не заставит его расхаживать по сцене и за кулисами голым, когда это не нужно. Это радовало.

— Давай, сюда, — Вольфганг за руку отвел его в гримёрку. Лишь только закрылась дверь, Кристиан рухнул на пол — нечеловечески как-то отполз, откатился к стене; сжался в клубок, подтянул к животу колени и замер, тихонько со свистом дыша и весь мелко вздрагивая.

Вольфганг лишь пожал плечами. Эта чувствительность начинала его раздражать. Подумаешь, постоял с раздвинутыми ногами!.. Впрочем, тут же он усмехнулся — сам ведь пять минут назад передёргивал в туалете клуба, представляя себе — фрагментарно — эти ноги, острые лопатки, спину с выступающими рёбрами и крестцом, напряжённые руки и тощую задницу. Полегчало. То, что представлял по частям, помогало не очаровываться весьма гнилым целым.

— Может, воспользуешься диваном? — едко заметил Вольфганг. Кристиан не отвечал и дрожал. — Там удобнее будет лежать, — перевёл Вольфганг для тупых и особо чувствительных.

Ответом было молчание. Кристиан даже не плакал — только хрипло дышал и трясся. Он умирал — по крайней мере, ему так казалось.

— Я пойду приберу инструменты, — зачем-то соврал Вольфганг. — К моему возвращению постарайся одеться. Душ дальше по коридору.

Естественно, реакции не было. Кристиан пребывал в глубинах бесслёзной истерики — уютно там обустроился и наверх не спешил. Вольфгангу стало интересно: а он чувствует боль? Если его, например, пнуть? Или облить чем-то холодным?..

Он опустился на корточки перед лежащим, тронул прижатую к груди руку. Кристиан позволил её развернуть, и Вольфганг отметил мозоли, как у человека, трудящегося на станке. Или, скорее, у землекопа. Натёртые по центру ладони, но неяркие пятна — будто не работал несколько дней. Болел же. Под ногтями оставалась земля. Так сильно болел, что не отмыл накануне? Вольфганг поморщился. Это кое-что проясняло. Значит, Цоо и вправду не единственный его заработок?..

— Залезай на диван, мученик, — Вольфганг шутливо потрепал Кристиана по макушке своей — ах, позор! — нерабочей рукой и встал с пола. — У тебя стигматы всегда или только по пятницам?
— Что? — прошелестел Кристиан, но Вольфганг уже вприпрыжку нёсся в бар — за апельсиновым соком и обожанием.

Конечно, его поздравляли, и конечно, он с удовольствием принимал поздравления… так что, полчаса спустя возвращаясь в гримерку, он надеялся найти этого психа чистым, одетым и бодрым. Или хотя бы способным к общению. Но Кристиан лежал почти там же — вжавшись в стену, смотря перед собой остекленевшими тупыми глазами.

Что-то темнело на полу, растекалось небольшой лужей. Вольфганг поставил сок на запачканный столик и в каком-то мистическом ужасе подошёл ближе.

На ладонях у Кристиана зияли две кровоточащие раны. А в гримёрке не было ничего, чем их можно было бы нанести.

***

Такси покачивалось и ехало как назло медленно.

Вольфганг злился. Злился на себя — кажется, опять его занесло, злился на этого парня с неудобной, неожиданной святостью, злился на Елизавету с её внезапным же ханжеством — почему-то в последний момент Королева решила, что распятие на обычном кресте будет слишком провокационным и организовала «БДСМ-ный» андреевский. Вольфганг еле сдержался, чтобы не прошипеть ей в лицо прямо на сцене что-нибудь едкое насчёт протестантов и их королев. Ну, этому ходячему куску штукатурки он ещё покажет, а вот что с Кристианом делать…

Вольфганг с тоской покосился на мелко вздрагивавшего парня. Хотелось сказать ему что-то очень хорошее, но Вольфганг вдруг понял: все слова будут фальшью. Да он и не услышит сейчас.

— Да, да, здесь. Спасибо! — Вольфганг кивнул таксисту и протянул плату с заранее щедро заготовленными чаевыми. Старик мигом сменил выражение лица с осуждающего на «рад стараться» и терпеливо ждал, пока он помогал Кристиану выбраться из салона.

Кристиан ничего перед собой не видел. Всё плыло в тошном мареве. И он не понимал, что с ним происходит — эти раны на ладонях, откуда они?.. Они куда-то шли, Вольфганг что-то говорил ему, но он не слышал, очнулся только когда художник хлопнул дверью. И Кристиан тут же коротко ударил Вольфганга по лицу. И сам испугался.

Вольфганг стёр кровавый отпечаток со щеки и встряхнул Кристиана за плечи, изо всех сил стараясь сдержаться и не приложить его затылком об стену.

— Да что с тобой такое, а?!

Кристиан сглотнул, — судорожно дёрнулся кадык, — и прохрипел:

— Я доверял тебе. Поверил, понимаешь?! А ты…

Вольфганг устало закатил глаза и снова его встряхнул:

— Дорогуша, не строй из себя оскорблённую невинность. Эти твои корчи агонизирующей непорочности уже порядком достали. Хочешь сказать, никто никогда не говорил тебе ничего подобного?

Кристиан отчаянно замотал головой. По щекам побежали едкие слёзы обиды.

— Ну-ну, и ты думаешь, — зло прищурился Вольфганг, — я поверю, что ты каким-то чудом этого избежал? Что никто ни разу не попрекнул тебя «неправильностью»? Это где же ты нашёл такое толерантное окружение? А может, — Вольфганг снова его встряхнул, — ты прибыл сюда из светлого будущего, где радужные флаги полощутся на ветру и однополые браки — норма? То-то ты такой странный…

— Что т-ты вообще несёшь? — всхлипнул Кристиан. — Какое, нахер, будущее? Конечно, мне н-никто... меня никто не унижал так, потому что я… обычный. К-как вы там говорите, натурал? — он высвободился из цепких пальцев и хотел уйти, но ноги совсем не держали — то ли из-за вернувшейся слабости, то ли из-за истерики. Он обессилено сполз вниз по стене и уткнулся лбом в колени.

— И с каких это пор натуралы, если они, конечно, на самом деле не би, не творческие люди, не на задании, не наркоманы и не на спор, разгуливают в женских платьях? — фыркнул Вольфганг. — Ну ладно, допустим, ты… традиционно ориентированный. Тогда тебе это вдвойне полезно — хоть узнаешь, каково быть подавляемым меньшинством и не уподобляться всяким… — он поморщился, подбирая слово, но махнул рукой.

— З-за что ты так со мной?

Вольфгангу вдруг стало совестно. А и правда, за что? Ну разве он знал, что парень никогда по-настоящему не сталкивался с ненавистью — глупой и беспричинной? Он и подумать не мог, что всё кончится так. В его предположениях всё было гораздо проще: Кристиан выполнит свою задачу, они отметят успех, может быть, познакомятся чуть поближе (вряд ли хастлер с Цоо интересный собеседник, ну а вдруг!), и если всё сложится, то можно будет перенести общение в горизонтальную плоскость. А получилось всё наоборот: шок, непонимание и стигматы.

Вольфганг скрипнул зубами в бессильной злости, представив, что кто-то сделал подобное с Максом. Нет, его брат не стал бы биться в истерике, он хорошо подготовлен, но… это не значит, что ему не было бы больно. Есть кое-что гораздо хуже физической боли.

Вольфганг присел на корточки перед тихо всхлипывающим Кристианом и аккуратно взял его ладонь. Тот даже не поднял головы. Чёрт, и в самом деле похоже на стигматы. Психосоматика или всё-таки чем-то расковырял?..

— Слушай, Кристиан, а твой отец, случайно, не плотник? — зачем-то спросил Вольфганг, мысленно давая себе пинок: слишком уж было похоже на издёвку.
— А ты откуда знаешь? — парень поднял на него покрасневшие глаза.

Вольфганг взвыл: Кристиан, плотник-отец, крест, стигматы… Грёбаный фарс, театр абсурда!

Утерев выступившие от нервного смеха слёзы, он обнял Кристиана за плечи и прижал к себе.

— Дыши глубже. Вместе со мной, вот так, вдох-выдох… И давай уже смоем с тебя эту пакость.

Кристиан послушно вдохнул и кивнул.

***

Ванная комната была гордостью Вольфганга. Стены в ней были расписаны красочными цветами и птицами, под потолком сверкала яркая лампа, а на батарее висели пушистые зелёные полотенца. Дополняли интерьер прозрачная полка с шампунями и клетка для хомяков с запертой внутри сушеной морской звездой по кличке Небесная.

Вольфганг любил мыться и любил свою ванную. Поэтому для помывки менее счастливых друзей он выделил специальный день — последнюю субботу месяца. По таким датам он с утра печатал на машинке входные билеты, которые отдавал гостям, требуя взамен исполнить красивый танец или спеть грустную песню.

Но сегодня Вольфганг предоставлял свою ванную безвозмездно — даже сам удивился подобной щедрости. Впрочем, Кристиан и так его порядком… развлёк. Вольфганг поливал ему спину из душа, смывая остатки краски, поминутно пробовал температуру воды — не хватало ещё ошпарить этого малохольного, — и привычно болтал:

— В «Джунглях» тоже есть душ, знаешь? Собственно, туда я хотел тебя пригласить, прежде чем ты начал играть в Колобка…
— Что такое «колобок»? — эхом откликнулся Кристиан. Он сидел, подтянув колени к груди, и смотрел в мутную воду.
— Колобок — это такая русская булка. Круглая и склонная к авантюрам. Ну, знаешь, этнографический выблядок Гримм. Вышел слишком уродливым, и они пожертвовали эту сказку славянам…
— Почему ты всё время говоришь такие злобные вещи? — вдруг тихо, серьёзно спросил Кристиан.

Вольфганг фыркнул. Тоже мне, Иису… Он осёкся. Что, прямо злобные?..

— Не знаю. Обычно людей это не задевает. А с другими я не общаюсь.

Кристиан молча кивнул.

О, спасибо! Одобрил!!! Прям разрешил пошлить впредь. Вольфганг закатил глаза.

Впрочем, хоть в чем-то этого доходягу он мог назвать «правильным». Сегодня, раздевая Кристиана во второй раз, он смог взглянуть на его локтевые сгибы вблизи. Вены были хорошие — ни единого следа от инъекций. Это было странно для завсегдатая Цоо, где каждый спустя полгода максимум подсаживается если не на героин, то на винт — когда не приходит уже законченным наркоманом.

Значит, Кристиан и вправду не врал, что он не из «этих». По крайней мере, не работал за дозу... или просто не успел втянуться. Чудо природы — землекоп-хастлер, дитя пролетариата и буржуазии! За этим всем стояла какая-то смутная, запутанная история — Вольфгангу было лень разбираться, и он просто старался действовать осторожно — не напугать и не причинить боли.

Когда он в спешке, уже вызвав по дури такси, натягивал на искорёженное судорогой тело одежду, то не мог оценить в полной мере красоту Кристиана. До этого, в перфомансах, тот всё-таки оставался для него материалом, чем-то чуждым и не вполне близким, хотя и очень желанным. Модель Человека, Который Очень Стесняется. Действующая, в натуральную величину.

И лишь теперь Вольфганг увидел, как будто впервые, что у Кристиана на груди и спине, на лице — россыпь мелких веснушек, еле заметных — наверное, с прошлого лета. Вот и на запястье чуть светлая полоса, и две на другом — не снимал фенечки даже на море?.. Руки у Кристиана были красивые, сейчас — болезненно тонкие, но плечи широкие. Наверное, занимался спортом, скорее всего — плаванием…

Ебать ты Пинкертон, друже, одёрнул себя Вольфганг. Тут человек сейчас сколет себе всю эмаль, так зубами стучит, а ты предаешься дедукции. Он осторожно помог Кристиану вышагнуть из остатков одежды, и ещё немного пообнимал его, подышал в ухо и погладил по волосам, пока тот совсем не успокоился — перестал всхлипывать и начал дышать почти ровно и глубоко.

Усадив мученика на край ванны, Вольфганг включил воду и побежал в комнату — в полосатом бело-красном носке, привязанном к настольной лампе, хранился запас пилюль от графини. Так их удобнее было локализовать. Вольфганг на пробу разломил одну капсулу над стаканом с минералкой, выпил, и, зажмурившись, сосчитал до тридцати. Ничего не случилось, но на душе стало как будто светлее. Как раз то, что надо.

Он отобрал три самые симпатичные на вид пилюли. В ванной Кристиан снова плакал — вот новости! Что же, теперь ни на минуту его не оставь?.. — но вяло позволил положить капсулы себе в рот; Вольфганг залил в него минералку…

Через пару минут вид у Кристиана сделался совсем отрешённым. Слёзы остановились — как будто перекрыли кран. Он дал усадить себя на дно ванны («Руки! Не мочи руки!») и больше уже не дрожал — только пялился куда-то перед собой. Тоже хорошо — проблем меньше.

— Может, хочешь вымыть заодно голову? — Вольфганг рассеянно перебирал шампуни в поисках наименее любимого. Любимыми были все.
— Да, если можно, — всё так же тихо ответствовал Кристиан.

Вольфганг остановился на мятно-лимонном. Всё равно это был подарок от Николауса — так что лисьи ебальца перед глазами не заплясали. Он поставил флакон на край ванны и начал мысленно прощаться с одним из бальзамов для волос, когда услышал, как Кристиан порывисто вздохнул сквозь сжатые зубы.

— Э-эй, у тебя руки, — Вольфганг пресёк попытку Кристиана самому намылить голову. — Конечно, щиплет.

Он поскорей смыл пену с покалеченной кисти — и содрогнулся от странного чувства нереальности происходящего.

Там, где час назад были зияющие чуть ли не насквозь дыры, теперь краснели обычные раны. От горячей воды кожа по краям набухла и чуть побелела, но общий вид был заживающий.

Наверное, стоило перебинтовать и заклеить сверху пластырем, но Вольфганг сомневался, что в этом будет толк — опять намочит и повязки раскиснут. Ничего, навесу подержит.

Он тихонько насвистывал мелодию «Интернационала» и намыливал голову притихшего Кристиана. Получалось это у него довольно ловко — ещё в детстве помогал матери купать непоседливого братца, так и норовившего разбить лоб об бортик ванны или захлебнуться.

Мокрые волосы Кристиана на ощупь оказались неприятными: синтетические какие-то, будто кукольные.

— Слушай, ты чем вообще красился?
— Краской для ткани, — тихо ответил Кристиан, пожав плечами.

Вольфганг закатил глаза и фыркнул. Как можно было столь варварски обращаться с такими длинными, наверняка красивыми, при должном уходе, волосами? Вот же чудо… перовое.

Кристиан млел под его умелыми бережными прикосновениями и не пытался понять, что вообще происходит. Связь с реальностью он утратил ещё в финале перформанса и пока не собирался восстанавливать её — там было плохо. А сейчас тепло, спокойно и Вольфганг… такой хороший вдруг.

Промывать длинные пряди оказалось крайне непростым занятием. Вольфганг клял свой не вовремя проснувшийся альтруизм, но действовал — трудности закаляют. Не важно, какие именно. Хотелось закончить побыстрее и вернуться уже в «Джунгли», но спешка ни к чему хорошему наверняка не привела бы — не хватало ещё как-нибудь неловко дёрнуть Кристиана за волосы, нечаянно сделать больно — наверняка опять будут слёзы и этот жалобный растерянный взгляд…

Кристиан уже совсем клевал носом, когда Вольфганг старательно вытер ему голову полотенцем, а потом и его всего. Кристиан не чувствовал ни смущения, ни неловкости — его окончательно разморило, и всё, чего он хотел — это поскорее уснуть. Он неожиданно резко отдёрнул руку, когда Вольфганг хотел перебинтовать кисть, а тот не стал настаивать — не нянька, в конце концов.

Вольфганг помог ему надеть плавки и футболку и отвёл в спальню — выискивать постельное, чтобы застелить диван, не хотелось — он торопился, к тому же, Кристиан был вымыт, и теперь его безбоязненно можно пустить под одеяло. И чего это он такой сонный? Вымотался, или у пилюль графини снотворный эффект?

Кристиан пробормотал что-то благодарное, когда Вольфганг уложил его в постель и укрыл тёплым ярко-зелёным одеялом — ему стало совсем хорошо. Вольфганг замер над ним, закусив губу, и повинуясь порыву, погладил по влажным волосам.

Чёрт, всё-таки, Кристиан был красивым.

Вольфганг протянул руку, чтобы коснуться его впалой щеки, но тут же отдёрнул — ещё немного и он потеряет только что обретённый контроль. И так было сложно сдерживаться, пока вытирал это ходячее недоразумение с головы до ног махровым полотенцем, но тогда он хоть представлял себе, что Кристиан манекен, который нужно отмыть от слоя многолетней пыли, а теперь это было довольно сложно. Не хватало ещё пропустить вечеринку в честь себя-такого-талантливого, воспользовавшись сомнительной возможностью переспать с якобы натуралом… Вольфганг внутренне содрогнулся — мерзость какая. Это же всё равно что изнасилование. Нет, надо уходить. Пусть спит. А если вдруг вздумает обчистить квартиру в его отсутствие — что ж, удачи. Вряд ли найдёт что-то ценнее книг и памятных безделушек. И всё-таки, уходя, Вольфганг запер дверь.

***

В «Джунглях» Вольфганга встретили аплодисментами. Он упивался вниманием, не забывая изображать лёгкое смущение: ах, ну что вы, право, такая банальщина ведь… На вопросы о вновь таинственно исчезнувшей Кристи отвечал загадочной улыбкой, и нет, он совсем ничего о ней не знает. Это, в сущности, было правдой.

Когда Вольфганг, наконец, уединившись за любимым столиком, рассказал обо всём Николаусу, друг долго хмурился и грыз коктейльную соломинку.

— Впервые не знаю, что делать. Этот Кристиан как будто не от мира сего, — разводил руками Вольфганг. — Или… или как хороший мальчик, который вырвался из своего правильного, упорядоченного мирка и не знает, что делать с реальностью…
— По-моему, разумнее всего будет держаться от него подальше, — вздохнул Николаус. — Нет, конечно, если ты хочешь проблем, то можешь и дальше… экспериментировать. Но лучше сбагрить его Елизавете. Ты только вдумайся: натурал на попечении Королевы трансвеститов!

Друзья расхохотались.

***

Вольфганг вернулся домой под утро. Немного болел ушибленный об раковину клубного туалета бок — Никки увлёкся и прижал его к кромке сильнее, чем требовалось. Но в целом всё было просто замечательно.

Кристиан спал в его постели, свернувшись клубком и с головой закутавшись в одеяло. Вольфганг осторожно выпростал из складок его руку и поражённо замер — стигматов не было. Он же вчера ничем не закидывался (если не считать пилюль, да и те уже после), ему не могло приглючиться, привидеться — были раны, были! Да, он видел, произошедшие после изменения, но всё равно не верил глазам — теперь в центре ладони была целая, чуть розоватая, как после отвалившейся коросты, кожа. Чудеса регенерации да и только.

Вольфганг ещё немного постоял над Кристианом. Тот уютно посапывал и не думал просыпаться. И всё-таки что-то назойливо скреблось в глубине души. Что-то похожее на чувство ответственности за Кристиана. Вольфганг махнул рукой — потом всё, потом, рефлексия подождёт — и, широко зевнув, ушёл на диван.

В полдень кукушка как всегда сгрохотала в таз. Вольфганг отоспался и был готов к новым свершениям. Он потянулся, освежился под душем, почистил зубы, переоделся и, насвистывая странную мелодию, засевшую в голове, заглянул в спальню — Кристиан всё ещё спал, хотя Вольфганг надеялся, что он уже тихонько ушёл.

Он хоть живой вообще?

Вольфганг склонился над ним и осторожно потряс за плечо. Кристиан с трудом разлепил глаза и уставился на него расфокусированным спросонья взглядом.

— Доброе утро, соня садовая!
— Доброе, — Кристиан потёр глаза и тряхнул головой: где это он?
— Что тебе снилось, крейсер «Аврора»? — любезно поинтересовался Вольфганг, попутно демонстрируя подозрительное знакомство с массовой советской культурой.
— Лисята, — растерянно ответил Кристиан. — Такие, знаешь, маленькие, забавные…
— Знаю, — простонал Вольфганг и закрыл ладонью глаза.

Кристиан окончательно проснулся и силился вспомнить вчерашнее — всё как-то расплывалось, путалось. Он смотрел на Вольфганга и не мог решить — обижен или благодарен? Пожалуй, и то и другое. А вот почему, что произошло?.. Вдруг он встрепенулся:

— Сколько времени?
— Первый час, — беззаботно ответил Вольфганг, бережно поправляя какую-то странную конструкцию в углу, в которой с трудом можно было опознать искусственную ёлку.

Кристиан вскочил с кровати и заметался в поисках джинсов и сапог — он проспал работу! Гадство!

Вольфганг, усмехнувшись, покачал головой: ох уж эти пролетарии, и принёс ему ветровку.

— Спасибо, — Кристиан одновременно застегнул джинсы, сунул ноги в сапоги и, выхватив куртку из рук Вольфганга, промчался мимо него и громко хлопнул дверью.

Травмированная мышь высунула мордочку из норки и осуждающе повела усами. Вольфганг заговорщически подмигнул ей и прошёл в гостиную. Усевшись за стол, заваленный бумагами, он откопал из-под них чёрный дисковый телефон и потрёпанный справочник с вываливающимися страницами.

— Пора навести справки.

Артер: Aidan Dreamsludge (TFWO)

Chapter Text

Кристиан ехал в непривычно пустом — в середине дня — автобусе и не мог понять: это всё ему только приснилось? Вчерашний вечер — он моется в душе, ест суп, потом какой-то… обрыв плёнки, мрак, и он распят, и кровь на руках, и Вольфганг обнимает его; снова темно — а после он просыпается в чужой постели в большой светлой комнате. Собрать это всё воедино не получалось. Кристиан долго разглядывал собственную ладонь — по центру розовело пятно, как будто шрам после недавно закрывшейся раны.

— Ну, чего высмотрел? — гоготнула старуха, сидевшая через проход. — Жить будешь долго, я тебе это и так скажу…
— Спасибо, — оборвал Кристиан. — А про любовь можете?

Старуха мигом подобралась, замолчала. Потом взглянула на Кристиана хитро:

— А ручку позолотишь?
— А вы цыганка?
— А ты что, еврей? — оскорбилась старуха.
— Таки да! — улыбнулся Кристиан, отворачиваясь к окну. Он и сам знал, что с любовью у него в жизни всё будет плохо.

***

— Алло, здрасьте, да? Это дирекция еврейского кладбища? Ой, таки спасибо, но у нас никто пока не помре. Так-так-так, не вешайте…

Вольфганг чертыхнулся и даже сплюнул в сердцах. Никто не хотел ему помогать. В кладбищенских конторах не знали почему-то собственного персонала. А ведь так, казалось бы, легко: у вас работает могильщиком парень с совершенно загубленными волосами? Точно, работает — такой подлец, знаете ли!..

Но конечно, это всё были шутки. Развлекушечки. Пора было приниматься за дело. Вольфганг вспомнил, что сегодня не танцевал, и в ускоренном темпе исполнил программу — на скорости 45 вместо 33. Мышь с испугом выглянула из норки, когда он отбил сверхбыструю чечётку в конце, и Вольфганг успокаивающе махнул ей рукой: ничего страшного, я позову, когда надо.

Немного запыхавшись, он опустился на стул. В боку кололо. Причём с каждой минутой боль как будто бы нарастала — словно прекращал своё действие некий наркоз. Это Вольфгангу совсем не понравилось. Он редко болел, и в глубине души всегда знал, что если уж заболеет однажды, то чем-то смертельным и страшным.

Вольфганг потрогал бок. Там, наверное, печень. И он понял: цирроз. Или, может быть, гепатит. Или рак! Точно. Вольфганг всегда боялся рака (особенно прямой кишки) — вот уж не знал, что он проявляется болью в правом подреберье…

Вольфганг рассеянно пошёл на кухню, обпилил там отросший за сутки бамбук. Но бамбук не лез в горло (наверное, потому что Вольфганг машинально засовывал его целиком). Нет, он вовсе не хотел погибнуть во цвете лет от какой-нибудь пиздецомы! Да ещё Никки вчера подсобил — настоящий товарищ. Это всё напоминало любимого Вольфгангом Толстого и одну его мрачную повесть про опасности декорирования интерьеров. Там тоже всё началось с боли в боку…

Вздохнув, Вольфганг сделал причёску инцестуозного скрипача из Триеста и направился в ближайшую больницу, стараясь не слишком громко постанывать.

***

— Явился! — рявкнул Штольц, лишь завидел Кристиана в конце аллеи. Все тридцать метров, пока он шёл, могильщик поливал его отборнейшим матом. Кристиан содрогался, но двигался навстречу расплате. Он знал, что виноват.

— Сучий потрох! Хуйло малолетнее! — ревел Штольц. — Безголовое чучело ты!

— Здравствуй, — неожиданно мягко сказал он, когда Кристиан приблизился на расстояние удара лопатой.

— Простите, я опоздал, — тихо, но твердо произнёс Кристиан. — Вычтите из зарплаты, или как там обычно…
— Опоздал! Опиздол ты! Куда вчера убежал? — горестно журил его Штольц. — Еле жив, а куда-то понёсся.
— У него же свидания всё, — ляпнул Гюнтер, но осёкся под укоризненными взглядами остальных.
— Я жону наругал — что, мол, не удержала? — продолжал Штольц. — А она: да разве такого удержишь?..
— Простите. Я не хотел вас волновать, — пробубнил Кристиан.
— Не хотел он, а? А?! И ещё духами-шампунями пахнет! — закатил глаза Штольц.

Кристиан угрюмо молчал. Первый страх схлынул, но всё равно было неприятно — совестно перед бригадой. Он и вправду почувствовал вдруг, как сильно пахнет от его волос лимоном и мятой. Запах Вольфганга...

— Я проспал, — честно сказал он. — Ночь была…
— Ой, да знаю я твою ночь, — могильщик махнул рукой.
— Хорошо. Схожу за лопатой, — Кристиан старался, чтобы голос не слишком дрожал. Он надеялся всё-таки, что Штольц не знал его ночи.
— Сиди. Сходит он, ишь — а сам весь шатается. Так чо там с Давидкой-то было? — Штольц хитро прищурился.

Кристиан вздохнул и опустился на гранитную скамью у ближайшей могилы.

— Дэвид и Пегготти отправились к миссис Грейпер…

— Ишь, мелкий — а ёбкий, — покачал головой Гюнтер, налегая на заступ.

***

— Перелом восьмого ребра, — пожилой врач отложил рентгеновский снимок и внимательно смотрел на Вольфганга.

— Надо же! — радостно подскочил тот. — Хирург сказал мне в точности то же самое!

Врач посмотрел еще внимательней. Уголок рта у него немного дрожал.

— Дивно, да? Дивно!

— Почему вы не обратились раньше?
— В смысле? — Вольфганг искренне удивился. — Я два часа назад обнаружил…
— А ребро у вас сломано не меньше недели: гематома уже спала...
— Нет. Нет! Простите, но я точно знаю, что сломал его только вчера!
— Какое сегодня число?
— Восьмое октября! — бодро ответствовал Вольфганг. — Суббота и Луна в Раке.

Врач устало потёр седой висок и ничего не сказал.

— Что? — огорчился Вольфганг. — Не в Раке?..
— Я выпишу вам ди-кло-фе-нак. Это ненаркотический препарат, — уточнил доктор, рисуя на бланке некую лихую спираль.
— Слушайте, я… — начал было протестовать Вольфганг. Он хотел возмутиться: «Я не принимал ничего! А вот за кого вы меня принимаете?!!», но тут же вспомнил. Таблетки графини.

— Ааа, спасибо, — протянул он, взяв рецепт, и легко дотронулся до прохладных пальцев врача. Когда доктор осматривал его, простукивая грудь и живот, от прикосновения этих пальцев по всему телу пробегали мурашки. Сейчас, впрочем, тоже. Не то что от ухваток противной бабищи-рентгенолога.
— Анальгетики, покой и дыхательная гимнастика, чтобы предотвратить застой в лёгких, — врач нахмурился, поправляя очки. — Возьмите брошюру на стойке.
— Вы очень, очень мне помогли, — заверил Вольфганг и широко, искренне улыбнулся.

***

— Привет, пирожок. Ты сломал мне ребро, — поздоровался Вольфганг и протянул Николаусу перевязанную лентой коробку.
— Я тебя тоже рад видеть, — улыбнулся тот, целуя друга и машинально взвешивая торт на руке.

Они сидели на полу перед тремя телевизорами и пили белое игристое вино. Когда Вольфганг пришёл, его друг-оператор как раз пересматривал отснятое на перфомансе и прибухивал в честь успеха. На экранах корчился Кристиан и каменела публика «Джунглей», а Вольфганг и Никки кормили друг друга с рук. Это игра называлась у них «Снежки-лайт» — следовало взять горсть любого хорошо пропитанного бисквита со сливочным кремом, размять в однородную массу, слепить из неё подобие снежка и запихивать в рот оппонента, как будто кормишь снегом своего врага детства. Логичным продолжением были «Снежки-хард», где следовало носиться по помещению, целясь в противника сладкой массой, и «Снежки-как-у-нормальных-людей», где роль сакральной субстанции играли уже не сливки, а сперма. Но Вольфгангу бегать сейчас не хотелось.

— И всё-таки, ты сломал мне ребро, — повторил он, когда с тортом было покончено.
— Ну, ты же любишь «пожёстче», — хмыкнул Николаус, вытирая крем с руки о волосы друга.
— Но не надо же рёбра ломать! — вознегодовал Вольфганг — на всё варварство сразу.
— Ну прости-и, ты вообще был как ватный, — протянул Николаус, ложась на живот. — Я думал, у меня уже член отвалится…

«А вот бы и отвалился! Узнаешь тогда, каково голодающим детям Намибии!» — ругнулся про себя Вольфганг. Но в этот момент его заинтересовало происходящее на экране.

Он заметил, что камера остановилась на странном лице. Что-то тревожно уродливое было в нём — так что Вольфганг не сразу и понял: отсутствовал нос. Это же…

— Они... симультанны? — встревоженно спросил он, указывая на экраны. — Эээ… это, плёнки точно синхронизированы?
— Как мы, — оскалился Николаус. — Секунда в секунду.
— Ясно.

Вольфганг с упавшим сердцем смотрел, как Бертрам подмигивает в камеру — и на лице распятого Кристиана отражается в этот момент ужас узнавания.

***

Вольфганг вернулся домой под вечер. Глянув на часы с кукушкой, убедился, что у него ещё есть минут двадцать-тридцать, чтобы позвонить в похоронную контору во Фриденау — днём там было занято. Уже набирая номер, он всё-таки усомнился в своей затее.

Какова вероятность, что Кристиан именно могильщик? Он мог рыть какие-нибудь котлованы на стройке, заниматься дорожными работами — и так далее, в том же духе. Но ассоциировалось с ним именно кладбище — наверное, оттого что смахивал парень на покойника, свежего и пока ещё привлекательного, как с картин классицистов. Интересно, собратья-могильщики с перепою закапывать Кристиана не пробовали?..

Ему ответили.

— Здравствуйте! Скажите, у вас работает такой высо-окий худой парень с длинными… э… фиолетовыми волосами, Кристиан...
— Мы не даём информацию о сотрудниках, — проскрежетало в трубке.
— Девушка, — «девушке» на том конце провода было никак не меньше шестидесяти, а значит, такое обращение скорее всего могло ей польстить и вызвать расположение, — милая, да вы поймите, очень нужно, — взмолился Вольфганг, почти не играя.
— Что он натворил? — всё-таки взыграл интерес у старухи.
— Из дому ушёл, — соврал Вольфганг, молясь, чтобы старая перечница не оказалась знакома с подробностями его личной жизни: вдруг он никуда не уходил, и вообще потомственный могильщик, а это его бабка…
— Парши-ивец, — проскрипела секретарша. — Он сейчас в бараке у рабочих комнату снимает. Адрес диктовать?
— Диктуйте! — обрадовался Вольфганг.

Старуха продиктовала, и заговорщически понизила голос:

— И что вы сделаете, когда его найдёте?
— Всыплю по первое число, — пообещал Вольфганг.
— Всыпьте, всыпьте, ишь, чего удумал — сбегать! — довольно согласилась старушенция и повесила трубку.

***

Кристиан кусал чистую наволочку и тихо подвывал от ненависти к себе. Из вчерашних событий он вспомнил не всё, но хватило и этого. Каким наивным идиотом он был! На Вольфганга Кристиан почти не злился: грех было не воспользоваться таким лошарой. Всё закончилось гадко и глупо.

Вольфгангу теперь лучше на глаза не попадаться — чего, скорее всего, и так не случится, — стыдно до отвращения. И хуже всего, что Вольфганг искренне не понимает — и не поймёт, почему он так мучился. Сам-то, похоже, давно привык, что таких, как он, некоторые за людей не считают — дай волю, камнями бы забили. У Вольфганга иммунитет, а вот Кристиану было действительно очень страшно и больно почувствовать себя… не таким. Чёрт, да даже на Цоо не доводилось сталкиваться с таким количеством ненависти и презрения!

Всё, решено: в «Джунгли» он больше не пойдёт. В конце концов, ещё есть «Саунд» на Гентинерштрассе — там тоже считается круто. И Вольфганга он из головы выкинет — тот сделал всё, что хотел, и вряд ли вспомнит его лицо, не говоря уж об имени. И подружку он себе найдёт, вот обязательно!

В дверь (выломанный замок так и не починили, хотя Штольц обещал за свой счёт) просунулся белобрысый вечно сопливый сын соседей из квартиры слева.

— Ты спис? — деловито осведомился он.

Кристиан сел и настороженно уставился на мальца: чего это он, никогда ведь раньше не приходил.

— Нет.
— Там тебя какой-то дядька спласывает!
— К-какой… дядька? — Кристиан обмер. Неужели Бертрам всё-таки пришёл сюда?! — Без носа?
— Не-а, с носом! — мальчишка помотал головой и, выудив из кармана горсть барбарисок, гордо продемонстрировал Кристиану: — Он мне и лебятам дал.
— Хороший дядька, — рассеянно пробормотал Кристиан уже на ходу, накидывая куртку и выпроваживая пацанёнка из комнаты.

Покачиваясь, он выбрался из барака — и остановился как вкопанный. Напротив входа его поджидали Вольфганг… и, почему-то, старая секретарша из похоронной конторы. Она куталась в пуховый платок и даже подпрыгивала от нетерпения. Напоминало конвульсирующий комок грязи. Вольфганг приветственно улыбнулся, и Кристиан сглотнул. Всё снова куда-то поплыло, реальность сделалась вязкой…

— О! Явился! — презрительно каркнула грымза. — Ваш?
— Мой, — подтвердил Вольфганг. — То есть, наш.
— Ой, всыпьте бездельнику! Всыпьте! Будет знать, как из дома сбегать!
— Да. Спасибо за помощь.
— Всыпете? — с подозрением покосилась старуха.
— Обязательно, — заверил Вольфганг. — Только не здесь. Хорошего вечера! — он отвесил старухе полупоклон и направился к Кристиану.

— Пошли, — шепнул он, а потом больно ухватил Кристиана за ухо и потащил к выходу с кладбища, приговаривая: — А о матери ты подумал, а? А о сёстрах? Ай-я-яй! А скотину, скотину-то кто кормить будет?!! Бурёнушки в стойлах кричат…
— Ты переигрываешь, — прошипел Кристиан. Казалось, острые ногти пронзали его бедное ухо насквозь.
— Да? Спасибо, — Вольфганг поднял бровь и сразу исправился: — А что скажет твой дядя? Ты хочешь второго инфаркта?..

***

— А… откуда ты узнал про сестёр? — спросил Кристиан, когда они отошли на достаточное расстояние. — Что их… больше одной?

Вольфганг пожал плечами:

— Христианское имя. Большая семья.
— Откуда ты знаешь, что мои родители протестанты?! — почти выкрикнул Кристиан.
— Так, — Вольфганг нахмурился. — Я не называл вообще-то конфессию. Ты палишься, как… Хочешь мороженого?

Они проходили как раз мимо тележки — на некоем условном расстоянии от кладбища территория скорби закончилась, и появились ларьки, магазины, кафе…

— Хочу, — почему-то сказал Кристиан. Он не помнил уже, когда в последний раз ел мороженое.
— Клубничное или фисташковое? — Вольфганг пританцовывал у пёстрой витрины.
— Всё равно, — буркнул Кристиан и отвернулся.
— Нееет, что ты хочешь? А вот сливочное ещё есть! — глаза Вольфганга горели детским восторгом.
— Клубничное, — вздохнул Кристиан.

Он ожидал почему-то, что этот либертин обязательно купит им два эскимо, или пару стаканчиков — словом, что-то, что можно лизать, наклонив голову, или заглатывать целиком, если жадный — а Вольфганг до сладостей жадный, как и положено всяким там грешникам…

— Вот, держи, — Вольфганг вручил ему два миниатюрных ведёрка, розовое и белое.
— Ложки, ложки! — молодая продавщица с улыбкой протягивала две деревянные плоские щепки.
— Спасибо, — Вольфганг сделал смешной реверанс и побежал за Кристианом, который рассеянно брёл дальше. — Да, давай на бульвар. Сюда, — он за локоть направил Кристиана к ближайшей скамейке.

Они сели. Над головой шумела листва желтеющих лип. Какой-то ребёнок подбежал и посмотрел испытующе — но взрослые были скучные, и он ушёл, недовольный.

— Итак, продолжаем знакомство, — Вольфганг взял своё ведёрко и с наслаждением прижал к животу — ребро снова болело. — Тебя зовут Кристиан, ты из многодетной семьи. Твой отец плотник — о чём ты сам мне, кстати, сказал, — только любовь к труду он тебе не привил. И он очень огорчён твоим уходом. На тебя ведь возлагали надежды: книги, секции, спорт…
— Откуда ты?.. — Кристиан сжал кулаки.
— Вы жили в достатке, но скромно. Хотя прошлым летом вот побывали на море… Твоя мать невкусно готовит и часто штопает вещи. Так, что ещё? У тебя была девушка, которую ты любил, но не сильно. Она тебя бросила…

Кристиан в ужасе смотрел, как Вольфганг превращается во второго Бертрама. Всё было верно.

— А ты ешь, ешь, — Вольфганг кивнул на мороженое. — Значит, ты любил Jehtro Tull и всю эту еботу, и был местечковым бунтарём. Потом тебя выгнали из последнего класса, и ты пошёл на вокзал, потому что ненавидишь работать руками, — он ухмыльнулся, — а школьного аттестата у тебя нет…

— Хватит, — тихо произнёс Кристиан. — Это безносый тебе всё рассказал?

Вольфганг помотал головой. Неужели и правда не понимает?.. Они помолчали — причём Кристиан снова раздражающе громко дышал. Ну, хотя бы стигматами не пошёл.

— Вы... вы с ним в сговоре?..

— Нет, конечно, — Вольфганг закатил глаза, думая, с чего начать объяснять. Вдруг кто-то подёргал его за штанину.

— Дядя! Дядя! А вы моложеное будете ессь? — девчушка лет трёх-четырёх с соломенными волосами хитро поглядывала на него. Ответ напрашивался сам собой.
— Буду! — Вольфганг раскупорил ведёрко. И, чтобы подтвердить своё намерение, набрал на ложку массивный шарик и сунул в рот.

Кристиан машинально последовал его примеру. Мороженое было очень вкусное — чуть подтаявшее, зубы от него уже не сводило, — с сиропом и хрустящими карамельными звёздочками. Кристиан вспомнил, что со вчерашнего дня ничего не ел — от сладкого сразу стало чуть лучше.

— Ууу, какие! — протянул ребёнок с обидою и ушёл, сердито топая и кляня жадность взрослых. Кристиан подумал: а ведь он как эта девчонка — постоянно требует чего-то от мира. Как же это убого…

Вольфганг посмаковал вкус и сплюнул белым в песок аллеи. На испуганный взгляд Кристиана он пояснил:

— Уже ел сегодня. В отличие от тебя. Так, безносый…
— Вы знакомы? — перебил Кристиан. — Это он послал тебя?
— Боже, нет, — вздохнул Вольфганг и набрал новую порцию.

— Что вы делаете?! — вдруг возникла перед ними возмущённая женщина в сером пальто. Из-за спины её выглядывала давешняя девочка. — Что вы…
— Я наслаждаюсь мороженым, — честно признался Вольфганг и сплюнул остатки.
— Вы… выбрасываете его на землю!
— Ну я же не сказал, что я его ем, — легкомысленно улыбнулся он.
— Как вы можете? Когда в Африке умирают от голода дети?!!
— Если я проглочу эту высококалорийную дрянь, их состояние улучшится? — Вольфганг с готовностью зачерпнул новую ложку.
— Вы… вы… — женщина краснела, не зная, что и сказать.
— Я, — кивнул Вольфганг. — Кстати, присаживайтесь.

Он подвинулся, освобождая место для полноватой особы. Кристиан почувствовал тепло тела Вольфганга — и возблагодарил небеса за эту истеричную суку. Растерянная женщина помедлила секунду — и вдруг плюхнулась на скамью. Ребёнок в нерешительности застыл рядом.

— Так вот, — начал вещать Вольфганг. — Молоко — чудесная пища, дарованная нам природой. Но есть сведения, что молокопродукты оказывают правильное воздействие на организм исключительно при определённых способах употребления. И способы эти — наружные. Хороший эффект дают компрессы, — Вольфганг смочил палец в молочной пене и поставил себе на лбу точку. — Неплохой — маски, — он потянулся и наградил точкой Кристиана. — В самых тяжёлых случаях можно вводить их…
— Я, пожалуй, пойду, — пискнула женщина, вывинчиваясь из сидения.
— …Путём спринцевания! — радостно завершил Вольфганг. — Удачи!!!

— Чёт ты дикий вообще, — растерянно произнёс Кристиан, глядя, как стремительно удаляется испуганная скандалистка. Та неслась по аллее, будто спасалась от смерти, и бедная девочка еле поспевала за пыльным облаком.
— Зато теперь мы можем поговорить, — Вольфганг отставил ведёрко и размял пальцы. — Итак, у тебя очень светлая кожа — видно прошлогодний загар и следы фенек. Плюс ещё эти волосы... — он поморщился и стёр со лба Кристиана молочную точку. — Краска легла бы так только на русые.
— Я... не люблю Jehtro Tull! — возмущённо заявил Кристиан. Это почему-то его особо встревожило.
— Хорошо, тогда Can. Твою девушку звали Агнета…
— Агнесса! — возразил Кристиан с радостью— всё-таки, кое-что оставалось у него личного.
— Её имя ты начал вырезать на руке, но не дописал. Значит, не очень-то и любил. А ещё — ты слабовольный и не мазохист. Последнее радует.
— Да пошёл ты, — улыбнулся Кристиан. — Я хотел, но меня оторвали.
— Да, Агнесса очень тогда испугалась. Кстати, поза была миссионерская?..

Кристиан залился краской. Его бросило в жар — тут же вспомнился сон про кровать и Вольфганга-змея.

— И это я узнал по деталям за сутки общения с тобой. Бертрам считывает всё за секунды.
— Кто он такой? — осторожно спросил Кристиан. Значит, они всё-таки не заодно?
— Бертрам — придурок, который слишком всерьёз воспринял идеи Клоссовски и Барта. В меру своего убогого понимания. То, что он обратил внимание на тебя — очень нехорошо, — Вольфганг смотрел открыто и прямо. Больше он не шутил.
— Понимаешь, он просто доводит людей — подчиняет их волю и убивает морально. Унижает, наслаждается властью, как будто он сверхчеловек. Еще и называет это «концептуализмом».
— А откуда ты знаешь? — недоверчиво прищурился Кристиан.
— Он снимает свои подвиги — и их результаты — на видео. Однажды пытался всучить Никки пару кассет, договориться о демонстрации в «Джунглях». Это не концептуализм, а порнография и снафф, — Вольфганг передёрнул плечами.
— И что делать? — Кристиан понял, что дрожит. Не хватало ещё снова скатиться в истерику.
— Что делать? — Вольфганг улыбнулся. — Создавать свой собственный миф.
— В смысле?
— Его жертвы — всегда безымянные. Так что, как насчёт сделать карьеру звезды перфомансов, а, Кристи? Как тебе твой единственный вариант?..

***

Кристиан нёс из магазина три коробки порошка в пакете — Амалия попросила купить. Он не возражал — это был самый простой способ отблагодарить жену Штольца, в конце концов, она была не обязана стирать обкончанные пропотевшие простыни.

Зажглись первые фонари, люди спешили по домам. Кристиану не слишком нравилось толкаться в усталой толпе и он свернул на пыльный, поросший чахлой травой пустырь — так было даже немного короче.

Он прошёл уже полпути, попинывая попадавшиеся под ноги смятые банки из-под пива и газировки, когда услышал за спиной чьи-то размеренные шаги. Так не прогуливаются, не идут не спеша домой — так загоняют жертву, зная, что ей некуда деться.

Кристиан догадывался, кого увидит, обернувшись. Но не ожидал, что так близко.

— Соскучился? — Бертрам усмехнулся и шагнул вплотную, положил тяжёлую ладонь замершему Кристиану на плечо, и тут же скользнул выше — в угрожающей пародии на ласку, впился пальцами в волосы на затылке.

Кристиан оцепенел, будто кролик перед удавом — страх парализовал его и он лишь хрипло, загнанно дышал, щурясь от боли, пока Бертрам издевательски-неторопливо наматывал — в несколько оборотов — его волосы на руку.

Откуда он здесь взялся? Выжидал в засаде, что ли?

— Думаешь, можешь от меня скрыться? — шептал Бертрам, почти касаясь губами его виска. — Надеешься, что всегда найдётся какой-нибудь защитник, вроде того плебея с граблями, а? И чего это он так расстарался? Дай-ка подумать… Наверно, потому, что ты сосёшь его немытый хер?

Кристиан вздрогнул. Последняя фраза прогнала наваждение.

— Не угадал, Берти.

Голос прозвучал спокойно и холодно. После того, что сегодня рассказал Вольфганг, Кристиан стал меньше бояться Бертрама — теперь он знал, чего добивается безносый.

Бертрам удивлённо взглянул на него — это ещё что, показывает норов? — усмехнулся и отвесил ленивую пощёчину.

 

Обжигающая вспышка боли — и Кристиан понял, что лежит на земле. Жёсткие травинки кололи лицо, лезли в нос. Бертрам перевернул его на спину носком ботинка, будто дохлую кошку, и снисходительно посмеиваясь, смотрел с высоты роста.

— Ещё будешь геройствовать или включишь благоразумие и откроешь рот?
— Иди нахуй, — Кристиан поднялся на четвереньки и мрачно посмотрел на Бертрама снизу вверх. — Я про тебя кое-что тоже знаю, борзописец.

Бертрам глянул на него с брезгливым интересом.

Кристиан поднялся и подобрал пакет. Кинул злобный взгляд на Красавчика Берти, решительно повернулся к нему спиной и зашагал к баракам, к окнам, зажёгшимся приветливым жёлтым и оранжевым светом. Он ожидал удара в спину, чего угодно, но Бертрам не нападал. Дойдя до края пустыря, Кристиан обернулся — никого не было.

«Взять на заметку — этот мудила умеет появляться и исчезать незаметно. Ниндзя хуев», — Кристиан сплюнул на землю и потёр щёку. Кожа горела. Хорошо, что Бертрам всё время бьёт раскрытой ладонью — след сойдёт быстро. Удар кулака наверняка мог отправить его на тот свет, а даже если и нет, пришлось бы отвечать на вопросы любопытствующих, с кем это он подрался.

Но всё обошлось. Амалия рассеянно поблагодарила Кристиана и закрыла дверь, даже не попытавшись, как это обычно бывало, чем-нибудь накормить его. Мыслями она была далеко. Кристиан заметил, как радостно поблескивали её глаза, покрасневшие от слёз. К груди женщина прижимала измятый конверт. Не требовалось проявлять чудеса дедукции, чтобы понять — пришло письмо от сына. Наутро после знакомства, по пути в барак, Штольц рассказывал, что тот служит в какой-то из горячих точек, кажется, в Израиле.

Кристиан понимал чувства Амалии, но всё равно стало немного обидно. Как будто он был для них заменителем отсутствующего сына. Кристиан понимал, что Штольц и его «жона» не лицемерят, демонстрируя свою заботу о нём, вовсе нет — это была сублимация.

Кристиан запер дверь на замок (слесарь из соседнего подъезда сегодня всё-таки нашёл время) и медленно, будто в трансе, разделся. Встреча с Бертрамом лишила его всех сил. Время ложиться спать ещё не подошло, но Кристиан был не в состоянии хоть чем-то заниматься — даже смотреть гюнтеров чёрно-белый телевизор.

Он забрался под одеяло и обнял подушку. От наволочки слабо пахло шампунем Вольфганга, и Кристиан представил, что обнимает его.

После сегодняшней прогулки по бульвару вся решимость больше не пересекаться с Вольфгангом и найти, наконец, девушку, исчезла без следа. Кристиан не обнаружил вдруг, что на самом деле «особенный» — его по-прежнему интересовали женщины, а к мужчинам он ровным счётом ничего «такого» не испытывал, но Вольфганг оказался исключением из всех правил.

Кристиан зажмурился и потёрся об подушку щекой, представляя, что это плечо Вольфганга. Одеяло могло сойти за объятия. Вспомнить бы толком, что же происходило после проклятого перформанса… Ясно было одно: Вольфганг мыл его, а после наверняка вытирал. Щёки жарко вспыхнули – казалось, можно обжечься, если дотронуться. Даже уши горели. Это было… немного стыдно. Наверно, и хорошо, что воспоминание смутное, размытое, больше похожее на сон.

Зато более-менее отчётливо запомнилось, как Вольфганг обнимал его вздрагивающие плечи, прижимая к себе, и тёплое дыхание на коже. Кажется, стоило возблагодарить свою внезапно открывшуюся склонность к истерикам…

Кристиан раз за разом прокручивал это ощущение, пытаясь вспомнить детали, не замечая, что трётся об простыню.

Воображаемый Вольфганг медленно и нежно целовал его шею, постепенно спускаясь к плечу, когда дыхание Кристиана перехватило и всего его будто обдало влажным жаром.

Отдышавшись, он перестелил испачканную простыню другой стороной. Похоже, не стоит думать о Вольфганге слишком часто, иначе придётся стирать постельное каждую неделю.

***

Вольфганг лежал на полу и пытался вызвать стигматы.

Вернувшись домой, он покормил мышь, потом зажёг пять свечей, разделся догола и лёг на пол в позу звезды. Рваные тени тревожно плясали по стенам, напоминая почему-то о Рождестве. Вольфганг закрыл глаза и напрягся.

Стигматы не появились, зато опять заболело ребро.

Вольфганг сжал зубы. Расставшись со странным могильщиком, он почувствовал облегчение — вот как всё удачно сложилось! Ему было спокойно и весело. Поначалу. Первые двадцать минут.

Он как раз доехал до дома, и тут появились вопросы. Даже так — Большие Вопросы. Впервые за долгое время Вольфганг не знал, правильно ли поступил. Конечно, взять Кристиана, такого милягу, под своё покровительство значило спасти его, но с другой стороны…

С другой стороны, было в Кристиане что-то пугающее. Нечеловеческое. Как будто из глубины широко, удивлённо распахнутых глаз смотрело на Вольфганга временами существо иной расы, какой-то чёрт инородный. Или бог. Или и то, и другое.

Вольфганг пытался убедить себя: просто мальчик испуган. Ты напомнил ему о Бертраме, вот он и пялится… Но всё равно было не по себе. Это психосоматика, сказал себе Вольфганг. Всё, что с Кристианом происходит — раны, истерики, — это просто возможности тела. Причём неосознанные. Давай, ты тоже так можешь.

Но он не мог. Вольфганг поёжился от холода и вскочил с пола. Весело искал халат (тот лежал почему-то за ёлкой), а потом слонялся по квартире, с неудовольствием отмечая тут и там нарушения привычного: вот этот половичок лежал в тридцати сантиметрах восточнее, а кукла с лицом Жаклин Кеннеди была развернута… впрочем, он сам её развернул в прошлом месяце — Николаус страдал гленофобией.

Было впечатление, что в квартиру приходил кто-то в отсутствие Вольфганга. А от этого становилось совсем уже не весело. Тем более что замок не был взломан.

Чтобы время не пропадало впустую, Вольфганг решил поработать — если нет настроения веселиться и стигматы не делаются, всегда лучше работать. Он развёл тушь — усмехнулся, вспомнив касание кистью стянутой грунтовкой кожи, — и начал прорисовывать вчерашнюю заготовку. Храбрые лисы шли в поход на лягушек: развевались по ветру знамёна, лис — Папа Римский благословлял лисёнка-инфанта… Вольфганг поймал себя на том, что придаёт лисьему принцу черты Кристиана.

Внезапно телефон под горою бумаг захрипел, задрожал — Вольфганг от неожиданности сам вздрогнул и чуть не поставил на нос Папе Лисьему огромную кляксу.

— Привет, Мю, — голос Николауса был еле слышен за шумом бара.
— Привет, дуболом, — мрачно поздоровался Вольфганг и потёр бок.
— Хотел просто сказать, что я занёс тебе копию плёнки. Ну, вчерашнее видео.
— О, круто! — Вольфганг испытал мгновенное облегчение. — Спасибо
— Где обычно, проверь. Кстати, этот придурок опять докапывался…
— Бертрам?.. — хмыкнул Вольфганг. Вспомнишь солнце…
— Да, ага. Говорил что-то про материалы, которые будут тебе интересны. Это здесь уже, в клубе .
— И ты… — Вольфганг увидел, что машинально нарисовал Королеве Лисиц лишнюю дюжину длинных усов.
— Послал его и сдал охране, конечно. Господи, до чего же он душный! — простонал Николаус.
— Спасибо. Правда, спасибо.
— Да не за что. И… ты прости за ребро.
— Уже простил.
— Мю.
— Никки.

Они оглушительно одновременно заржали. Секунда в секунду.

Повесив трубку, Вольфганг знал уже твёрдо: Кристиана надо спасать, будь в нём хоть Лао-Цзы и чёртова бабушка. А Никки — всё-таки лучший ломатель рёбер на свете.

Chapter Text

Кристиан зачарованно вёл пальцем по корешкам книг. У Вольфганга их было множество — громадный библиотечный стеллаж от пола до потолка занимал почти всю стену, уступив лишь немного места этажерке с телевизором и проигрывателями.

Книги были самые разные: от толстенных энциклопедий и справочников до каких-то самодельных брошюр и дешёвых книжонок, отпечатанных чуть ли не на папиросной бумаге.

Вернувшийся с кухни Вольфганг с интересом наблюдал за Кристианом — тот уже минут десять залипал у стеллажа, то и дело восторженно вздыхая.

— И как же тебя, юный книголюб, угораздило остаться без аттестата? — поинтересовался Вольфганг, вручив гостю стакан с ананасовым соком.— Читал Берроуза, который Уильям, под партой и не освоил школьную программу, а оставаться на второй год гордость не позволила?

Кристиан фыркнул и, сам того не замечая, горделиво расправил плечи:

— Да будет тебе известно, я был председателем ученического совета.

Вольфганг картинно схватился за сердце:

— Божечки! И что же повергло тебя на самое дно, аки Люцифера Лучезарного?
— Я школу поджёг, — хмуро ответил Кристиан и отпил из стакана.

Чем дальше, тем больше та выходка казалась ему глупой. В конце концов, что и кому он доказал? Ни унылое здание, ни замученные постоянными проверками учителя не были виноваты — они делали то, что требовало от них министерство образования, и сами были далеко не в восторге. Гораздо логичнее было поехать в Бонн и поджечь штаб-квартиру министерства, но и это ничего бы не изменило, а вот его точно посадили бы. Прогнила вся Система в целом, а школа была всего лишь одним из звеньев длинной цепи. Протест против сложившегося уклада не привлёк общественного внимания, оставшись всего лишь незначительным происшествием, зато стоил Кристиану аттестата.

— Ооо, — простонал Вольфганг, будто герой пьесы, раненый стрелой на подмостках, — ты меня переплюнул, отважный борец с социальной несправедливостью!
— Тебя, что, тоже выгнали?
— Исключили из гимназии за ношение анархистского берета на уроках французского, — скривился Вольфганг. — Уу, лицемеры! — он потряс кулаком, метнув гневный взгляд куда-то за спину Кристиана. — Но, как видишь, берет — не поджог школы. Так что я благополучно обучаюсь в Берлинском университете искусств.

Кристиан с завистью посмотрел на него.

— Ничего, через какое-то время твоя справка станет недействительной, поступишь ещё. А пока тебе никто не запрещает заниматься самообразованием. Если хочешь, я тебе могу книжки давать, — Вольфганг в порыве щедрости обвёл рукой стеллаж.
— Правда? — глаза Кристиана радостно загорелись.

Вольфганг торжественно кивнул и едва сдержался, чтобы не потрепать его по волосам — так он напомнил Макса, обрадованного опрометчивым обещанием забрать его на каникулы в Берлин. А до того, когда Кристиан заговорил о школе, Вольфганг заметил в нём кое-что новое: когда Кристиан упомянул ученический совет, у него даже взгляд поменялся — надменный, снисходительный прищур.

«Так-так-так, а ведь не был ты, Кристи, всегда таким загнанным и несчастным, — подумал Вольфганг. — Эта самоуверенная гримаска выдаёт лидера. Ну ещё бы — лучший ученик школы и притом бунтарь — свой среди ботанов и местных крутых парней, в открытую курящих в коридорах… Это Бертрам тебя так сломал, или ты сам сломался, когда столкнулся с чем-то, к чему оказался не готов?..»

Вчера, уже назначив встречу — на той же скамейке в то же время — Вольфганг ощутил смутное сомнение: может быть, с Кристианом всё обойдётся и без его вмешательства. Однажды Бертрам уже оставил намеченную жертву в покое — ту девчонку с Цоо, Кристиану, — переключившись на более лёгкую добычу. Вольфганг не знал, почему, но если повезло ей, то могло повезти и этому парню. Однако звонок Николауса убедил его в обратном.

— А это, — вещал Вольфганг, надеясь не выдать свои сомнения, — мышь! — он торжественно указал раскрытой ладонью на выползшего из норки инвалида. — Её так и зовут — Мышь.

Похоже, наступив на неё, он повредил ей лапки или позвоночник, так или иначе, задняя часть мышиного тельца волочилась по линолеуму, что не слишком мешало зверьку исследовать территорию в поисках съестного.

— А у меня была собака, тоже без имени, — выпалил Кристиан, глупо радуясь этому случайному сходству. — Я с ней спал.
— В смысле «спал»? — ехидно вздёрнул бровь Вольфганг. Судя по отразившемуся на лице гостя лёгкому недоумению, он был далёк от перверсий.
— В сквоте холодно было, — пожал плечами Кристиан. И чего это он так ехидно переспросил, на блох намекает, что ли?

 

— А тут вот у меня ёлка, — как ни в чём не бывало, продолжил Вольфганг, проходя в спальню и кивая в угол.
— К-красивая, — выдавил Кристиан, с изумлением глядя на конструкцию из проволоки и металлических спиц. «Ёлка» напоминала то ли фотоальбом-реликварий, то ли синтоистский алтарь — на конце каждой «ветки» была наколота фотография или висел какой-то предмет: чашечка, свечка, низка бус, прядь волос, камень с дыркой, зеркальный шар, ежовая рукавица, огромный жук в прозрачном презервативе — даже после смерти наверняка ядовитый…

— Ты служил в армии? — Кристиан зачем-то коснулся чёрно-белого фото, на котором Вольфганг в огромной фуражке браво отдавал честь.
— Я? — тот фыркнул. — Нет, конечно. Я и в Берлин-то уехал…
— А это? — перебил Кристиан, указывая на другое. — Тоже ты?
— Я, — Вольфганг привстал на носки. — И Никки.
— Ааа, — протянул Кристиан. Ему фото совсем не нравилось — оно явно портило ёлку. Нахмурившись, он сделал шаг в сторону. Пытаясь вести себя непринуждённо, отпил сока и громко хлюпнул.

— А это… — Вольфганг уже отвернулся, чтобы представить Кристиану Лили-Марлен — манекен, освобождённый из феминистского плена, когда раздались вдруг шорох, скрежет — и с глухим грохотом ёлка рухнула на пол. Треснул стеклянный подсвечник, хрустнул где-то в глубине шар. И стало тихо.

Кристиан стоял рядом — ни жив ни мёртв. Он и сам не знал, как у него это вышло. То ли ненависть к «Никки» и его бакенбардам обрела силу, то ли он как-то смог зацепиться драными джинсами…

Вольфганг молчал. Кристиан думал, что он рассердится — начнёт кричать, может, даже ударит, выгонит, — но Вольфганг молчал. Потом вздохнул легкомысленно:

— Надо будет получше её закрепить, — и ловко поставил «ёлку» на место. Осколок стекла он загнал в угол, а упавшую конфету поднял и сунул в карман.

— Так, а это Марлен. Не смотри, что у неё нет головы — Марлен вполне хватило ума сбежать из лавки, где её держали в неволе…
— Ты всему даёшь имена? — с улыбкой спросил Кристиан. Он всё ещё немного не верил, что не огрёб за свою тупую неловкость.
— Имена? Только безымянному! — заявил Вольфганг. — Моя работа, — он указал на стопку листов с мультяшно-трогательными животными.
— А я думал, ты художник, — протянул Кристиан с некоторым огорчением. Комиксы какие-то — это же не искусство?..
— Ра-бо-та, — по слогам повторил Вольфганг. — Так, с кроватью ты уже знаком («Чёрт, снова заносит!»), её я никак не зову, потому что на днище было написано «Маргарита»… Патефон. Вот, патефон! Если захочешь потанцевать, пластинки всегда в холодильнике…

Вольфганг развернулся на пятках и в ритме гавота ускакал в кухню. Кристиан с тоской обернулся на кровать с ярко-зелёным покрывалом. Ну, что ж, на диване в соседней комнате будет тоже очень неплохо.

— Эй, ты любишь бамбук? — донёсся из тропических далей крик Вольфганга.
— Не знаю, — удивился Кристиан и пошёл скорее узнавать.

На кухне он невольно начал с восторгом вертеть головой — до того ему понравился начищенный кафель, стол с бело-синей клетчатой скатертью и холодильник, расписанный под огромную толстую зебру с тремя парами ног. Зебра-концентрат!

— Как в «Пене дней», — посетовал Вольфганг. — Стрёмная еда, солнце и мыши. О, уже допил?
— Спасибо, — Кристиан отдал пустой стакан, и Вольфганг сполоснул его под краном и примостил на сушилку в виде оленьих рогов.
— Бамбук, — Вольфганг кивнул на подоконник, где зеленел в массивном горшке ствол с парой игривых побегов.
— Ты его правда ешь? — Кристиан с сомнением смотрел на радушного хозяина — вроде, на панду не смахивает.
— Конечно. Его надо есть, иначе он пробьёт потолок! — Вольфганг сделал большие глаза и полез в холодильник. — Так: маца, тофу, шпик, Нэнси Синатра…

— Я тут спросить хотел… — Кристиан почувствовал, что сейчас сглупит хуже, чем с ёлкой, но остановиться уже не мог. — Вот Никки. Кто он?
— Мой друг и отличный кинооператор, — последовал из морозилки ответ. — …И бифштексы.
— А я видел, вы целовались, — вдруг выпалил Кристиан и до крови укусил себя за язык.
— А я видел эльфов, — Вольфганг вывинтился из холодильника и смотрел на Кристиана спокойно и прямо.
— Правда?
— Да, в детстве, в Вольфсбурге. Ты вегетарианец или веган, я забыл?..

Кристиан хотел горделиво ответить, что вчера вместе ели мороженое, мог бы и запомнить — но вдруг понял намёк, и больше тему не развивал. Наверное, спрашивать о характере отношений Вольфганга и его росомахоподобного друга было ничуть не умней.

— А… эльфы, — не удержался всё-таки он. — Что ты имеешь в виду?
— Эльфов, — Вольфганг по-кукольному широко раскрыл голубые глаза.
— Которые в сказках? И ты их… видел в реале? — Кристиан брезгливо скривился. Неужели художник совсем… того?
— Конечно! — подтвердил Вольфганг. — Кого-то похищали инопланетяне, а меня — эльфы. Сейчас я всё расскажу.

Он сел за стол, жестом пригласив Кристиана занять место напротив. Положил подбородок на сцепленные замком пальцы и начал вещать.

— Это происходило по вечерам. Вечера в Вольфсбурге тёмные, уже в конце августа ничего не видать. Впервые это случилось… наверно, когда мне было четыре. Я играл один в нашем дворе и вдруг увидел светящийся круг — знаешь, он вращался, словно кольцо Сатурна, и состоял из маленьких сполохов — золотых, жёлтых, оранжевых. Это были они.
— А как ты узнал? — поднял бровь Кристиан. — Ну, понял?..
— Ах, ну это же ясно — когда видишь чудо, сразу всё понимаешь. Это же не сравнительная лингвистика! — весело воскликнул Вольфганг. — Так вот, я подошёл ближе и увидел, что огоньки мне как будто рады — они задрожали, запрыгали. Потом кольцо разомкнулось, приглашая войти.
— И ты вошёл? — шёпотом спросил Кристиан. Почему-то он очень переживал сейчас за маленького Вольфганга.
— Естественно. Дальше… я плохо помню, что было сначала. Но потом эльфы стали со мной говорить — и я понимал их язык, знаешь, слова звучали как будто внутри головы…

Вольфганг вздохнул и посмотрел вдаль, куда-то в сторону родного города.

— Эльфы показывали мне свои замки и пели дивные песни. Представляешь, у них есть всё, что у нас, только нет электричества. Они многое мне рассказали…
— А кого они оставляли вместо тебя? — перебил Кристиан, вспомнив вдруг расхожий сюжет.
— Хорошего мальчика! — заключил Вольфганг. — Так ты хочешь поесть, или мы можем идти?
— А… да. Давай… что-нибудь, — Кристиан с сомнением покосился на холодильник и не удержался: — Только не шпик и не бифштексы.

Вольфганг подтолкнул к нему плошку с тофу.

— А твои родители... они разве ничего не замечали?
— Замечали, — скривился Вольфганг. — И думали, что у меня биполярка.

***

Когда Вольфганг проснулся, Кристиан уже давно уехал на работу. Перед этим он дисциплинированно свернул постельное. Хороший гость, удобный. Можно разрешать оставаться с ночёвкой. Вольфганг улыбнулся, и убрал оставленный на диване свёрток обратно в шкаф. Плохо утолканная на верхнюю полку подушка выпала, но Вольфганг успел поймать её. И зачем-то прижался к наволочке, вдохнул едва уловимый, смутный запах Кристиана — что-то домашнее и осенние листья.

Светлая мысль оставить его у себя пришла Вольфгангу благодаря всё тому же звонку Николауса. К тому же, вчера, когда они совершали вечерний променад, Вольфгангу показалось, что он видел машину Бертрама. Впрочем, это, скорее всего, была уже паранойя. Так или иначе, ему было гораздо спокойнее, что Кристиан остался у него, а не добирался до своего барака чёрте как.

В дверь постучали.

Вольфганг закинул подушку на полку, захлопнул шкаф и поспешил в прихожую. Может, Кристиан вернулся? Обнаружил, что забыл ключи, что-нибудь ещё в этом роде или… что-то случилось.

Вольфганг распахнул дверь и едва не наступил на лежащий под порогом бумажный пакет. На лестничной клетке предсказуемо никого не было. Вольфганг опасливо коснулся пакета носком расшитого тапка. Внутри ничего не шебуршилось и не тикало, но предположения пакет навевал самые мрачные.

Вольфганг заперся на оба замка и вынул из пакета видеокассету. Судя по дате на ярлычке, нанесённой зелёными чернилами от руки, записана в конце августа. Он не хотел знать, что там, но, угрюмо нахмурившись, всё-таки вставил кассету в видеомагнитофон.

Запись оказалась короткой — всего пятнадцать минут, но и этого Вольфгангу хватило, чтобы люто возненавидеть Бертрама. Надо было выключить сразу же, как только в кадре возник Кристиан — едва живой и напуганный, — но Вольфганг досмотрел всё до конца, сжав пульт так, что стало больно.

Бертрама он и раньше недолюбливал, но все его эскапады не слишком волновали Вольфганга — для него жертвы Красавчика Берти оставались обезличенными, абстрактными. Он не одобрял насилие, но и не вмешивался, уверенный в том, что Бертрам доиграется. А теперь он просто не мог остаться в стороне и наблюдать, брезгливо кривясь и покачивая головой. Очередная жертва обрела личность.

Кристиана нужно спасать. Вот только как? Есть и те, кому «эксперименты» Берти интересны — до открытой конфронтации лучше не доводить. А ещё есть клиенты, которые щедро платят ему за такие плёнки — наверняка какой-нибудь извращенец сейчас передёргивает на копию этой записи. И вот у кого-то из них, скорее всего, есть связи в полиции, иначе Бертрам бы так легко не выпутался из той истории с передознувшимся хастлером.

Запечатлённое было отвратительно, пусть даже ничего шокирующего и не происходило. Вольфганг почувствовал острую жалость к Кристиану и… уважение — он пытался огрызаться, зная, что это бесполезно и опасно. И тут же захлестнула волна удушливой злости на себя — да если б он знал тогда, ни за что не стал бы проводить перформанс в таком откровенном антураже. Бертрам не должен был видеть Кристиана… таким.

Всё было плохо.

Вольфганг схватился за голову — тут же поймал себя на машинально-аффектированном жесте и вцепился в волосы уже по-настоящему, превращая расхожую метафору в боль. Он с удовольствием подёргал себя за вихры, мимолетно подумал, что никогда бы не стал делать дреды, вырвал четырнадцать с половиной тёмных волосков и один седой, и вдруг успокоился.

Всё было плохо. Главное — не испортить ещё больше.

Вольфганг аккуратно извлёк кассету и замотал её в плёнку. Потом порылся в столе в поисках плотных конвертов — пара ещё оставалась, и спрятал кассету в картон, скрепил изолентой и положил на дно нижнего ящика. Кристиан не должен знать, что он это видел.

Внезапно тишина в комнате стала непривычной, зловещей. Тикали часы, отмеряя время до следующего прыжка кукушки, чуть вибрировал холодильник, проехал за окнами автомобиль… Вольфганг подумал уже, что соскучился по голосу Кристиана — ещё чего не хватало, — но вдруг понял.

Мышь. Она не скреблась больше. Вольфганг подошёл к норке и опустился на четвереньки. Звуков мышиной жизни и вправду не было.

— Мышь, — позвал он. — Мы-ышь?

Ответом ему было молчание.

— Мышь! Да мы ж!.. — возмутился Вольфганг. Это была уже вопиющая наглость. Оставить его в такую минуту! После всего, что было!

Он лёг на пол и просунул пальцы в нору. Сначала ничего не нащупал, но потом извернулся и сумел протолкнуть по запястье — сказывались досуги с Николаусом. Что-то неприятно царапнуло кожу: наверняка у Мыши был беспорядок и кучи винтажного хлама, — и тут Вольфганг натолкнулся на мягкое, казалось, ещё тёплое тельце. Осторожно, стараясь не слишком сжимать, он вытащил его в комнату.

Мышь умирала. Она мелко дрожала и дышала часто и с присвистом, раскрыв маленький рот. Подошёл её срок, или это были последствия травмы… Вольфганг смотрел и не мог поверить предательству. И вдруг ему пришла мысль.

Он развязал носок с остатками пилюль от графини. Раскрыл одну капсулу и высыпал белый порошок на карманное зеркальце. Осторожно, стараясь не навернуть всё на пол, подцепил ногтями одну из крошечных гранул и положил Мыши в рот.

Поникшие усы дёрнулись. Потом дёрнулся хвост, онемевшие задние лапы… Мышь тоненько засипела — подавилась, бедняга… Наверное, следовало дать ей запить — Вольфганг не успел предложить сок или воду на выбор, — и вдруг пушистое тельце всё вздрогнуло и подлетело на полметра в воздух.

— Ух ты ж, — сказал Вольфганг, отступая на шаг.

Мышь перевернулась в полёте и с громким скрежетом принялась носиться по комнате, находясь при этом, казалось, в трёх местах сразу — электрон, а не зверь. Наконец, прочертив на линолеуме дымящуюся пентаграмму, она влетела в нору и затихла.

Вольфганг с тревогой ждал, забравшись от греха с ногами на стол. Через минуту из норки раздался богатырский раскатистый храп. Вероятно, Мышь пошла на поправку.

— Вот так-то лучше, пизда шерстяная, — заключил Вольфганг и слез со стола. Он спас Мышь — спасёт и Кристиана. Ещё бы ребро так не болело, и из универа не выгнали…

Он свернул из черновика тонкую трубочку и лихо вдохнул оставшийся порошок.

***

— Что, набегался? — ехидно поприветствовала Кристиана старая секретарша. Она специально ждала у бараков, когда поставленный на место мальчишка пойдёт за своими вещами — посмотреть в лицо этому негодяю.
— Я?.. Набегался, — кивнул Кристиан и улыбнулся. Спорить и доказывать что-либо ему не хотелось.

Удивлённая этой сговорчивостью, карга посмотрела на него: пьяный, что ли, или обторчанный? Такой добродушный… Точно, как есть наркоман!

Кристиан был глупо и безоговорочно счастлив. Утром он проснулся сам, по привычке рано. С полминуты осматривался в темноте, забыв, где находится — потом понял. И тихо, стараясь не разбудить, пробрался в соседнюю комнату.

Вольфганг лежал на своей — широкой для одного — кровати, уткнувшись лицом в подушку и свесив руку почти до пола. Кристиану показалось, что это плохо — вены на тонкой кисти набухли, и он осторожно передвинул её, положил на постель. Вольфганг пробормотал что-то во сне — интонация была благодарной. Кажется, он даже рассмеялся. Кристиан не выдержал и воровато коснулся губами тыльной стороны ладони. Потом быстро оделся, свернул постель и сразу ушёл, беззвучно притворив дверь.

В своей комнатке он с разбегу кинулся на постель и обнял подушку, зарылся в неё лицом и засмеялся до слёз — и вправду, никогда в жизни ещё не был так счастлив. И вдруг ему стало страшно — счастье показалось таким хрупким, мимолётным… Достаточно одного неосторожного действия или слова, чтобы оно разбилось вдребезги.

В коридоре послышались хлопки дверей и шаги — начался новый рабочий день. Не время холодеть от тревожных предчувствий и рефлексировать. Кристиан поднялся, одёрнул куртку и постарался припомнить, на каком эпизоде остановился перед выходным. Ах да, он рассказывал про смерть Доры, первой Давидкиной (как упорно называли Копперфилда могильщики) жены.

Под конец работы пошёл дождь, и мужики матерились, то и дело оскальзываясь в грязи и норовя свалиться в сырые ямы. В любой другой день Кристиан клял бы погоду вместе с ними, но сегодня ему всё казалось чудесным — и летящие из-под лопат мокрые комья земли, и холодный унылый дождь.

После, отстояв очередь в душ, сполоснувшись и постирав изгвазданные джинсы, он сидел под колючим одеялом и смотрел телевизор. Показывали нудную документалку про Древний Египет — все эти факты он знал лет с шести и ничего нового ему не открылось. Надо было у Вольфганга какую-нибудь книжку взять…

Кто-то к нему постучал. Да не просто постучал, а отбил какую-то мелодию. Кристиан вздрогнул — уж не Бертрам ли? Впрочем, тот вряд ли стал бы так изощряться.

Мокрые джинсы сохли на спинке стула, а кроме них и надеть было нечего. Кристиан одёрнул серую заношенную футболку — вроде, достаточно длинная — и открыл дверь, стараясь оставаться позади неё.

— Приве-ет! — на пороге стоял Вольфганг и прямо-таки лучился радостью.
— Привет, — Кристиан был счастлив его видеть, но старался себя не выдать. — А как ты номер квартиры узнал?
— Может, ты меня впустишь? — не дожидаясь приглашения, Вольфганг ловко ввинтился между приоткрытой створкой и косяком.
— А, конечно, — Кристиан закрыл за ним дверь и покраснел: неловко было стоять перед ним вот так, в трусах и футболке. Впрочем, Вольфганг ведь уже всё видел.

Тот скользнул взглядом по его длинным ногам, но тут же отвернулся, в два прыжка достиг дивана и завалился на него так, что жалобно загудели старые пружины. Кристиан представил, как какая-нибудь из них выскакивает и впивается Вольфгангу в жопу, но всё обошлось.

— Ты садись, чего стоишь, — Вольфганг похлопал по одеялу рядом с собой и отсел ближе к подлокотнику, освобождая Кристиану место.

Забираться под одеяло показалось глупым, натягивать мокрые джинсы — совсем идиотским, поэтому Кристиан попытался вести себя непринуждённо — уселся по-турецки, как обычно любил сидеть, деловито заправил всё ещё влажные волосы за уши и вопросительно уставился на Вольфганга — наверняка он заявился сюда не просто так.

— У тебя уши как у эльфа, — заулыбался Вольфганг и потянулся их потрогать, но отдёрнул руку — не стоило смущать Кристиана ещё больше.
— В самом деле? А девчонки говорили, что они острые как у вампиров.
— Девушки любят кровососов, — авторитетно подтвердил Вольфганг. — Это генетически заложено: ну, знаешь, дуальность секса и смерти, кровь-любовь, — перед глазами возникли совокупляющиеся сказочные лисята, и он взмахнул рукой, отгоняя видение. Только этих пушистых тварёнышей не хватало!

— Я к тебе с предложением, — он грациозно закинул ногу на ногу и попытался удержать взгляд на лице Кристиана, не давая ему соскользнуть на острые коленки и перекрещенные лодыжки, а тем более, заглянуть под футболку, едва прикрывающую разведённые бёдра. — Ты животных ведь любишь?
— Ну... да, — подтвердил Кристиан, жалея, что они сидят на некотором расстоянии друг от друга, и не получится коснуться коленом бедра, затянутого в заляпанные красной и оранжевой краской линялые джинсы.
— И тебя ужасает и возмущает, сколько невинных тварей гибнет по вине людей, м? — вкрадчиво поинтересовался Вольфганг, томно прищурившись.

Кристиан кивнул. Кажется, Вольфганг подбивал его на что-то радикальное.

— Как насчёт перформанса перед офисом нефтедобывающей компании?
— Прежде, чем я соглашусь, ты расскажешь, в чём он заключается, — наставил на него палец Кристиан.
— «Прежде, чем я соглашусь» — какая дивная оговорка! — рассмеявшись, хлопнул в ладоши Вольфганг. — Ну ладно, ладно, не надо испепелять меня взглядом. Значит так, я обмажусь какой-нибудь липкой чёрной гадостью, обваляюсь в перьях и буду красиво и драматично изображать издыхающего баклана… или альбатроса… в общем, буду зрелищно агонизировать. А ты… — Вольфганг прищурился, — ты будешь черепашкой, подавившейся презервативом!
— Штаа?! — изумлённо уставился на него Кристиан.
— Да ты хоть знаешь, сколько этих несчастных созданий гибнет на побережьях именно оттого, что всякие несознательные ебантеи выкидывают…
— Я представляю! — перебил его Кристиан, всплеснув руками. — И согласен: это проблема. Но не хочу я ничем давиться! В конце концов, если ты видишь во мне черепаху… ну… они же гибнут и от другого! И вообще, как гондоны связаны с нефтепромышленностью?
— Узко мыслишь, — погрозил пальцем Вольфганг. — К тому же, я могу пригласить товарищей, и они будут репрезентовать других животных, страдающих от деятельности человека. Например, заяц, запутавшийся в колючей проволоке… Или нет. Нет. Надо сосредоточиться на чём-то одном.

Кажется, Вольфганг был упорот или просто придумывал на ходу. Но, скорее всего, всё вместе — Кристиан не мог понять. Так или иначе, было здорово — говорить странные, безумные вещи и чувствовать себя при этом легко-легко.

— И всё равно я не хочу давиться резинками. Может, я черепаха, запутавшаяся в пакете?
— Это не так драматично.
— Хорошо, — задумался Кристиан. — Ёжик, попавший в капкан?
— Он уже был в прошлом месяце, — погрустнел Вольфганг. — Перфоманс «Рождение ежа». В реальном времени, кстати.

Кристиан содрогнулся. Наверно, артист был очень самоотверженным человеком.

— Может, подстреленный охотником лис?
— Ой, вот лиса не надо, — замотал головой Вольфганг, отгоняя рыжие рыльца. — И медведя, и волка. Тема — нефть.

Он поймал вдруг на себе смущенный взгляд Кристиана и чуть усмехнулся: оба так отчаянно пытались скрыть своё любование друг другом… как пара школьников, у которых всё в первый раз.

— Ладно, — он поднялся с дивана и огляделся («Ну и обои! Это же эстетический ад!»). — Обстановка не располагает к творчеству. Едем!
— Куда? — Кристиан совсем по-детски захлопал глазами — будто ему на Луну предлагали бежать.
— Куда угодно, — Вольфганг пожал плечами. — В какой-нибудь бар, к людям.
— У меня вещи все мокрые… и денег нет, — Кристиан виновато потупился.

Вольфганг на это лишь улыбнулся и выразительно посмотрел в угол:

— Все, говоришь?

Там в большой сумке — единственном месте, куда не стал бы заглядывать никто из могильщиков, даже самых запанибратских, — и вправду лежало красное платье, постиранное втайне от Амалии и высушенное ночью на форточке. Кристиан и сам не знал, зачем это сделал — наверно, в глубине души надеялся вернуть хозяйке.

— Платье есть, — тихо произнёс Кристиан. И тут же, громче: — Но я его надевать больше не буду!
— Ну и не надо, — хмыкнул Вольфганг и щёлкнул пряжкой ремня.

Кристиан смотрел, словно во сне, как нежданный гость скидывает ботинки, вышагивает из джинсов, потом стягивает через голову свою футболку. Его снова обдало влажным жаром — всё было чересчур странно, как будто сбылся один из его глупых снов: Вольфганг пришёл к нему, сам, как ангел в трущобы…

— Держи, — Вольфганг протянул Кристиану охапку одежды. — Там подвороты.
— С-спасибо, а ты? — прошептал тот, до глубин сердца восхищённый принтом с Мэрилин на семейных трусах.
— А я платье надену. Круто, правда? — Вольфганг явно не страдал от недостатка идей. Он попрыгал на одной ноге, разминаясь, и Кристиан заметил на его боку крупный синяк, как от удара тупым предметом.
— Что это? — взволнованно спросил он. В голову полезли страшные мысли: неужели, Берти добрался и до его нового друга?..
— Раковину неудачно почистил, — улыбнулся Вольфганг, без спроса вытягивая за край красную тряпку из сумки. — А ты одевайся, такси ждёт.
— Из обуви только сапоги, — предупредил Кристиан.

***

Спокойно вздохнуть Кристиан смог только когда машина тронулась — кажется, никто из местных не застал его в обществе парня в красном платье. Реакцию он даже представлять не хотел.

Вольфганг всю дорогу придуривался и, уткнувшись носом в поднятый воротник своей джинсовой куртки, изображал застенчивую девушку с фермы, сбежавшую в большой город. Грязные сапоги были очень в тему.

Для начала он всё-таки решил заехать домой и переодеться. Кристиан испытал даже некоторое разочарование — неужели Вольфгангу слабó пойти в бар в таком виде?

— Раздевайся! — скомандовал Вольфганг, как только они вошли в прихожую.
— Что? — уставился на него Кристиан.
— Вещи снимай, говорю, — Вольфганг скинул сапоги и, громко стуча пятками, убежал в комнату. — Переодеться надо.

Кристиан прошёл в гостиную и принялся послушно раздеваться. Ему было видно, как Вольфганг роется в громадном, наверняка старинном, шкафу в спальне, выкидывая на кровать то одну, то другую приглянувшуюся вещь.

— Так, вот эти джинсы вроде должны быть тебе впору. Примерь!

Кристиану стало неловко под пристальным взглядом Вольфганга, но он пытался этого не выдать. Подумаешь, эка невидаль — другой парень смотрит, как он одевается. Помнится, в общей душевой и раздевалке не стеснялся — что такого-то, а тут…

— Тц, ну что такое, и эти на тебе болтаются. Ну да ладно, дальше подвздошных костей не спадут — они у тебя такие острые, точно не потеряешь.
— Так, может, ремень…
— Нет, с ремнём они не смотрятся, — отмахнулся Вольфганг и опять убежал в спальню. Суетливо порылся в горе барахла, высящейся на покрывале, выудил какую-то рубашку и вернулся: — Вот, надевай. Да что ж ты копаешься…

Кристиан старался дышать ровнее, пока Вольфганг застёгивал на нём чёрную рубашку, иногда невзначай касаясь пальцами кожи. Они стояли так близко друг к другу — Кристиану было достаточно чуть наклонить голову, чтобы поцеловать его.

— В плечах хорошо села, а вот рукава коротковаты, — критически оглядел его Вольфганг. — Подверни. Точно. У тебя красивые запястья, хорошо будет.

Кристиан покраснел и пробормотал что-то невнятное, но Вольфганг его не слушал — он уже рылся в вещах, выбирая что-то для себя и ворча вполголоса. Кристиану показалось не слишком тактичным наблюдать за ним, и он прошёл к стеллажу — самое время взять что-нибудь почитать. Но на выборе сосредоточиться никак не получалось, и не потому, что глаза разбегались от разнообразия. Его беспокоило происходящее.

Всё было слишком хорошо. Почему-то Вольфганг возился с ним который день подряд и пока что ничего взамен за своё внимание не требовал. Кристиану хотелось воплотить свои мечты, но… Он боялся, что Вольфганг согласится. Даже возможность отказа и насмешек так не страшила.

Кристиан довольно плохо представлял себе секс между двумя мужчинами. Опыт, полученный на Цоо, безжалостно гласил, что это так или иначе связано с унижением. А после перформанса, когда Вольфганг покрыл его кожу унизительными фразами, Кристиан боялся довериться ему полностью. Вольфганг, сам того не зная, втоптал его в грязь, так что ему помешает сделать это осознанно? Стоит лишь неосторожно выдать ему своё влечение — и всё рухнет, в глазах Вольфганга он снова станет хастлером с Цоо, с которым можно сделать что угодно, не считаясь с его чувствами и желаниями. Кристиан не сомневался, что так и будет — проскальзывало иногда во взгляде Вольфганга что-то жёсткое, пугающее.

— Я готова!

Кристиан вздрогнул и обернулся.

— Ну как я тебе? — игриво осведомился Вольфганг, приосанившись и поставив руку на бедро.
— Оч-чень… — растерянно пробормотал Кристиан.

Вольфганг стоял перед ним, одетый в чёрное платье длиною чуть ниже колена, на широких бретельках, визуально сглаживающих мужественные очертания плеч. Чёрные чулки со швом подчёркивали стройность ног. Шнурованные ботинки на высоком квадратном каблуке, похожие на те, что носят панкушки, несколько выбивались из образа, но в целом смотрелось довольно стильно. Больше всего Кристиана удивило, что Вольфганг накрасился — длинные стрелки ему определённо шли.

— Зови меня Дорис, — проурчал Вольфганг и подхватил его под руку.

***

Вечеринка была в самом разгаре — уже на лестничной площадке были слышны весёлый смех и дребезг фортепиано. Вольфганг расцеловал открывшего им мулата, потом — виснувшего на нём альбиноса, чмокнул в нос крашеного в ярко-розовый пуделя, который с визгом скакал и требовал угощения, и за руку потащил Кристиана вглубь квартиры, к шуму и музыке.

Кристиан опасался, что они опоздают вообще куда-либо: в последний момент перед выходом Вольфганг вздумал заново подбирать ему обувь, потом вспомнил про украшения и минут пятнадцать мучил вопросом, что лучше подходит к глазам — бархотка с синими стразами или колье из чёрного агата и бирюзы. «Ты уверен? А если я выключу свет? Ах, Кристиан, помоги застегнуть! Так, а серёжки…» Остановились они на колье. Кристиан даже немного порадовался, что Вольфганг — не всегда девушка. Он явно вжился в придуманный образ… Оставалось надеяться, что только придуманный. Уже выйдя на улицу, он вспомнил о подарке для какой-то Розы, и еще четверть часа выбирал среди запаса нераспакованных рубашек ту, что получше.

Кристиан огляделся, стараясь не слишком вертеть головой. Чей-то лофт, или хорошо обжитой сквот: огромная комната с довоенной лепниной и шёлковыми золотыми обоями — и дыра в потолке. Из дыры свисали чьи-то ноги в заляпанных кровью салатовых кедах. Фортепиано в дальнем углу изрыгало из недр своих очередной мусульманский джаз.

— Приве-ет! — Вольф… то есть, Дорис облобызала какого-то белёсого парня, который подошёл к ним с другого конца комнаты с раскрытыми заранее объятиями. — Рада тебя видеть! Познакомься, это Кристиан.
— Оч-шень приятно, — произнёс парень с сильным польским акцентом. — Манфред.

Кристиан в ответ как мог широко и злобно оскалился. Его пшек, несмотря на всю душевную широту, целовать почему-то не захотел — а только пожал руку с опаской и будто бы уважением, и отошёл.

— Манфред — некрореалист, — зашептала Дорис Кристиану на ухо. — И мне кажется, ты ему очень понравился!
— Ну, спасибо, чё, — буркнул обиженный Кристиан, но его спутница уже не слышала — стуча каблуками, она убежала куда-то к столам с напитками.

Кристиан тоскливо вздохнул. В принципе, он чего-то такого и ожидал: толпа народу, странного и нарочито развязного — все, наверное, авангардисты, пара «очаровашек» с сизыми от бритья щеками, подозрительно жёлтый драг-дилер… Кристиан привычно почувствовал себя здесь чужим. Радовало одно — теперь он был хотя бы неплохо одет и не казался случайно затесавшимся на вечеринку малолетним преступником.

— Здравствуйте, — вдруг раздался печальный, но звучный голос. Кристиан быстро обернулся.

На него смотрел коротко стриженый мужчина в очках — старомодных, квадратных. Он казался слишком… нормальным для этого места — джинсовая куртка, потёртые брюки, — и был похож на примерного бюргера, чающего увести сына с нехорошей тусовки.

— Добрый вечер, — машинально поздоровался Кристиан и зачем-то протянул руку. Ладонь у мужчины оказалась холодной и мягкой.
— Я видел вас в «Джунглях», — всё так же печально произнёс он и замолчал.
— И что, всё плохо? — не выдержал Кристиан.
— Нет, отнюдь… То, что вы делаете, это очень больно и правильно.
— Мм… Спасибо, — Кристиан ощутил замешательство. Он всё никак не мог понять, что это за хитрый подкат.
— Пожалуйста, берегите себя, — искренне попросил вдруг мужчина и чуть улыбнулся: — Хорошего вечера.

После чего развернулся и медленно побрёл к столам с алкоголем. Кристиан был так растерян, что не додумался даже поблагодарить или ляпнуть «вам тоже», а так и стоял истуканом. И что это было?..

— Это Роза, — возникла откуда-то слева Дорис, уже чуть захмелевшая — или просто очень весёлая.
— Что? — не понял Кристиан. — Как ты его назвал?

Он — «она»? Но ведь одежда… Этот скромный на вид человек совсем не был похож на расфуфыренных трансов из клуба.

— Роза фон Праунхайм. Хозяин этой квартиры. Лехаим! — Дорис вложила в руку Кристиана тяжёлый стакан с зелёным коктейлем.
— Да. Ага, — кивнул Кристиан и отпил, чуть не закашлявшись — было крепко и терпко. Он незаметно отставил стакан на ближайшую книжную полку.
— У Розы день рождения и депрессия, — вздохнула Дорис. — Кстати, на твоём месте я бы руку неделю не мыла. Потанцуем?

Кристиан на мгновение испытал замешательство, но всё-таки взял Вольфганга-Дорис за руку, а вторую положил на талию.

— А этот… Роза, он кто?
— Он режиссёр. Я тебе после его работы покажу.

Кристиан был не уверен, что хочет с ними знакомиться, но кивнул.

Танец не ладился. Кристиан то и дело умудрялся наступить «партнёрше» на ноги, к тому же, ему было до скованности неловко находиться с Вольфгангом — да ещё в подобной ипостаси — так близко. А самое главное, он не понимал смысла — зачем Вольфганг изображает какую-то Дорис?

Кристиан общался с ним всего ничего, но ему уже стало казаться, что вся манерность Вольфганга — наносное, по-театральному нарочитое, искусственное. Он как будто специально подчёркивал, что носит маску. Но вот роль женщины он, как ни странно, исполнял от души (впрочем, не без самоиронии), как будто и впрямь верил в своё перевоплощение. Кристиана это немного пугало.

— Ну что ты такой скучный? — капризно осведомилась Дорис, когда Кристиан в очередной раз отдавил ей ногу. — Милый, сделай лицо попроще, мы не на съёмках артхауса.

Кристиан хотел было возразить, что всё это как раз на артхаус и смахивает, но тут в гостиную вошли новые гости — точнее, гостьи. Дорис радостно взвизгнула и побежала обниматься с девушками. Те не менее радостно тискали её и, кажется, их образ ничуть не смущал. Кристиан отвернулся — глупо было стоять вот так и пялиться. Через минуту танцующие, задевавшие локтями и прочими частями тел, загнали его на диван.

Все кругом (кроме именинника) веселились — как-то лихорадочно, отчаянно, — но Кристиан никак не мог поймать волну. Здесь были красивые девушки, но он не решился к ним подойти — наверняка в нём распознают чужака, случайно оказавшегося там, где ему не место. Одна из них, блондинка с вьющимися локонами, поймала его взгляд и помахала, приветливо улыбнувшись. Кристиан машинально огляделся — наверно, она увидела кого-то знакомого, но поблизости с диваном никого не было. На всякий случай он сделал вид, что не понял.

Кожаная обивка скрипнула, когда рядом опустился Манфред.

— Знаете, я видел ваш с В… Дорис перформанс, и он меня… впечатлил… в определённой мере.

Кристиан неразборчиво пробормотал нечто, могущее сойти за благодарность. Вспоминать о том вечере в «Джунглях» было стыдно, неприятно и страшно – что происходило после перформанса, он так и не знал.

— Мне понравилась ваша игра. Система Станиславского?
— Хуеславского, — проворчал Кристиан, уставившись под ноги, на выщербленный паркет.
— Так я и думал, — важно кивнул Манфред, сделав вид, что не расслышал. — Не хотите сыграть в моём фильме?
— В роли трупа? — грустно усмехнулся Кристиан, наконец, взглянув на собеседника.
— Экие у вас стереотипные представления, — хмыкнул Манфред.

Кристиан пожал плечами — уж какие есть. Он отвернулся от надоедливого поляка и поискал взглядом Дорис.

Его очаровательная «спутница» заливисто хохотала, а откуда-то взявшийся Никки, росомахоподобный дружок, кружил её, держа на руках и крепко прижимая к себе.

— Что-то вы побледнели, — Манфред тронул Кристиана за подвёрнутый рукав и быстро облизал тонкие губы. — Воды?
— Водки, — прохрипел он. Манфред кивнул и ушёл.

Кристиан сжимал кулаки, борясь с желанием подойти к веселящейся парочке и дать этому Никки в морду. Только вот легче от этого не стало бы. Эти двое знают друг друга давно, а он — чужой. И не имеет права вмешиваться. В конце концов, кто ему Вольфганг? Хотелось бы считать его другом, но…

Самым правильным было уйти. Но сначала — напиться, чтобы не думать вообще ни о чём.

Манфред не возвращался. Кристиан прошёл к столу, старательно избегая зрительного контакта с кем бы то ни было — он не в том состоянии, чтобы общаться. Зато Вольфганг отлично проводил время и, похоже, забыл о том, что пришёл не один.

Кристиан выбрал в батарее стаканов красный сектор с излюбленной «вишней» и начал методично и отчаянно напиваться. Он не хотел выглядеть глупо и жадно глотать, поэтому пил медленно, смакуя, насколько мог, вкус. Кристиан твёрдо решил — теперь его разве что силой оттащат от общих запасов спиртного. Ну, или он рухнет замертво с остановившимся сердцем.

Каждый раз, делая десятый по счёту глоток, он оборачивался туда, где в последний раз видел Дорис. Та чуть перемещалась по комнате, но неизменно гримасничала и вертелась в компании девушек — рассказывала какую-то историю, смешную, должно быть. И Кристиан очень надеялся, что она не звучит как: «Ой, я нашла такого забавного дурачка! Только посмотрите: правда мило он дуется?..» Чёртов Никки как назло громко смеялся, скаля сточенные хищные зубы…

— Ждёшь кого? — снова окликнули со спины. Кристиан не ответил — всё надоело. Он начинал свой третий стакан, и мир плыл уже в вязком мареве. — Так ты ждёшь? — повторил кто-то. Голос показался Кристиану знакомым. Тяжёлая ладонь легла на плечо — запах табака и железа. Что-то смутное…
— Нет, — машинально ответил он и обернулся. Какой-то безликий, с обмылком вместо лица человек… Но хотя б не безносый.
— Тогда помоги, — незнакомец требовательно подтолкнул Кристиана в сторону кухни.

В коридоре было темно и до странности тихо после шума и музыки в комнате. Кристиан почему-то подумал, что его просят содействовать в приготовлении закуски: нарезать канапешки или вынуть там из духовки застрявшую тугую свинью… Поэтому когда незнакомец вдруг впечатал его спиной в стену, Кристиан ойкнул от неожиданности.

— Что вы… — начал он, но широкая ладонь тут же стиснула горло, и Кристиан испуганно замолчал.
— Вижу, ты чуть поднялся, — прошипел в ухо безликий. — Что, больше не сосёшь на вокзале?

Кристиан помотал головой — а что ещё оставалось? В полумраке, сквозь опьянение и страх он вдруг узнал человека, который однажды избил его и отобрал последние деньги — это было как раз в день встречи со Штольцем. Кажется, так давно — в другой жизни… Накатило удушающее отчаяние — как будто не было всего хорошего за этот месяц, а только почудилось, и он по-прежнему в грязной и тёмной туалетной кабинке…

— Что задумался? — человек чуть встряхнул его за плечо. Кристиан попытался вывернуться, поднырнуть под руку мужчины — но снова сжались пальцы на горле, и он захрипел, задыхаясь — уже не от страха. И понял: он сделает всё, что от него потребует этот безлицый — опустится на колени, послушно раскроет рот и очень, очень постарается в этот раз быть аккуратней с зубами. Потому что он и вправду лишь шлюха, человеческий мусор, ошибка…

Пока Кристиан хрипел и извивался, мужчина быстро обшарил его карманы — чуть не сплюнул с досады, обнаружив там сушёный клевер-четырёхлистник, какую-то марку и две барбариски. Отпустив горло, он дёрнул Кристиана за рукав, так что хрустнула ткань — вниз, на колени.

Он уже начал расстёгивать брюки, когда внезапно дверь отворилась, и — о, чудо! торжество и спасение! — на пороге комнаты возник Вольфганг.

За последние полчаса он успел обзавестись длинным мундштуком, белым боа и парой засосов. Вольфганг выпустил струйку дыма и сварливо сказал:

— Мне неловко вас прерывать, но это, между прочим, моя любимая рубашка.

Насильник при звуках голоса вздрогнул и замер. Потом вжикнул молнией и обернулся.

— Кыш, — сказал Вольфганг. — Кыш, кыш! — он указал рукой в сторону выхода.

И случилось новое чудо. Шепча что-то сквозь зубы, мужчина и вправду пошёл к дверям. На пороге он обернулся и с ненавистью бросил:

— Дешёвая блядь!
— Очень приятно. Дорис, — ответствовал Вольфганг, заботливо захлопывая дверь ногой.

— П-почему ты оставил меня? — Кристиан все ещё не мог поверить — неужели Вольфганг опять его спас? Всё-таки вспомнил?..
— А потому что убегать не надо, — Дорис шутливо погрозила ему пальцем. — Эх! Дурные котятки потеряли перчатки, мы им не дадим пирога.

Она быстро поправила манжет, отряхнула воротник — и осталась состоянием рубашки довольна. Потом потрепала Кристиана по щеке:

— Ну, хороший, ты что? Никки хочет с тобой познакомиться. А ещё, — она хитро улыбнулась, — я буду петь!

Только сейчас Кристиан понял, что фортепиано больше не бренчит , и в наступившей тишине каждое слово показалось ему божественным даром.

И его охватили вдруг такие безумные радость и облегчение — Вольфганг помнит о нём, не забыл, хочет представить друзьям! — что Кристиан позволил утащить себя обратно в комнату. Там с полдюжины девушек с картинами Кандинского на лицах пожали ему руку по-мужски крепко, потом Никки — «Николаус Унтермёлен. Тебя было приятно снимать», — расцеловал его в обе щеки, и Кристиан чмокнул его тоже — вышло почти как на Пасху. Ему было легко и приятно задушить своё отвращение — в конце концов, это же друг Вольфганга, а значит, теперь и его! Он собрал все слова, которые оставались ещё в голове, и с чувством сказал, что ему тоже очень приятно было оказаться снимаемым таким человеком… вот таким вот.

Потом Кристиан обнаружил себя на диване. Спустя секунду после этого радостного открытия рядом с ним шлёпнулся раскрасневшийся Манфред. В руках он сжимал запотевшую полупустую бутылку.

— Водка! — радостно заявил он. — Здесь не было, пришлось искать.

Судя по всему, он не только нашёл её, но и вдоволь продегустировал.

— Молодец! — простонал Кристиан. — Водка, водка… русские витамины?
— Водка — это польский напиток, — поправил Манфред. — Национальный.
— Окей. Ешче Польска не сгинела! — Кристиан нашарил на полу пару пустых стаканов.

Манфред сверкнул глазами цвета неба над Краковом и щедро плеснул свой нектар. Они молча, со значением выпили.

— Так что ты говорил про кино? — коварно и вкрадчиво поинтересовался Кристиан, откидываясь на подлокотник. — О чём оно там?
— Кино? А, да, — Манфред улыбнулся, не веря счастью. — Сюжет: девушка приходит на кладбище, чтобы разрыть могилу своего воз… любленного, который покончил с собой…
— О, круто вообще. А я, кстати, могильщик, — заявил Кристиан. Сейчас он этим очень гордился.

Глаза Манфреда от восторга налились синью, как озеро Снярдвы. Но ответить он не успел, потому что в этот момент раздались первые аккорды — Николаус ударил по клавишам фортепиано, а Дорис взмахнула концом своего боа и неожиданно бодро запела:

— Воробей весной пищит, вишня зацветает.
Я б любила всех мужчин! Но кого — не знаю…

И это было прекрасно. По крайней мере, Кристиану казалось именно так.

Chapter Text

— Почему ты бросил меня?
— Ты совсем не умеешь танцевать. Но мы это исправим! — весело ответила Дорис, укладывая Кристиана на диван. — Очень тебя прошу: если надумаешь блевать, постарайся добежать до туалета, в крайнем случае — на пол, но только не на пододеяльник. Договорились?
— Договорились, — буркнул Кристиан и накрылся с головой.
— Может, на всякий случай выпьешь активированный уголь?

Кристиан не ответил.

Обида накатила на него, когда они возвращались домой. Наверно, протрезвел на свежем воздухе. А может, наступила новая стадия опьянения. Как бы то ни было, Кристиана всё начало раздражать. И особенно Дорис, похожая на эмансипе из золотых двадцатых. Будь это действительно девушка, он счёл бы её очаровательной. Но это был Вольфганг. И как ему только не надоело придуриваться? «А что, если он не выйдет из роли?» — с затаённым страхом подумал Кристиан. Кто знает, что там перемкнуло в лихо закрученных извилинах художника…

Пока они поднимались по лестнице (Дорис чуть впереди, так что перья свисавшего боа то и дело щекотали Кристиану нос), он невольно представлял, что будет с «ней» делать. Но в его воображении Дорис всё-таки оказывалась девушкой, небрежно стриженой брюнеткой с низким грудным голосом. И анатомия у неё тоже была женская.

И вот, когда они всё-таки добрались до квартиры и Кристиан устроился на уже знакомом диване, обида, будто нарыв, прорвалась глупым вопросом. А теперь он прислушивался к шуму воды в ванной и едва слышному напеванию Дорис (или уже Вольфганга?) и в который раз чувствовал себя идиотом. Ну что ему не так, всё ведь хорошо было — Вольфганг даже познакомил его со своими друзьями, и Николаус оказался славным… но…

Это «но» всё отравляло — ведь если бы Вольфганг не оставил его, не случился бы тот унизительный эпизод. С другой стороны, Вольфганг всё-таки вспомнил о нём очень вовремя… Кристиан тяжело вздохнул: даже несмотря на спасение, осадок остался. Что теперь о нём думает Вольфганг, он ведь всего не видел?.. Может, считает его шлюхой, послушно встающей на колени перед любым, способным приказать?

— Спокойной ночи, — пожелал ему вернувшийся из душа Вольфганг. В тоне его не звучало ни презрения, ни насмешки, но вдруг он их тщательно скрывал?

Кристиан ничего не ответил, притворившись спящим. Вскоре он и вправду уснул.

Разбудила его Мышь, громко скребущаяся в своём углу. Кристиан открыл глаза и долго бездумно лежал, глядя в потолок. Голова была тяжёлая и болела. Он перевернулся на бок и обвёл взглядом наполненную предрассветным сумраком комнату. Вставать не хотелось. Но впереди очередной рабочий день — так что подниматься нужно прямо сейчас, если он хочет добраться до своей комнатёнки в бараке и немного вздремнуть, прежде чем снова будет изображать подобие деятельности на кладбище.

Стараясь не шуметь, Кристиан сложил постель и оделся. Наверное, вечером надо будет зайти к Вольфгангу и вернуть ему одолженные вещи… или он сам за ними придёт?

Кристиан, тихо ступая, прокрался в спальню. Вольфганг спал на боку, обняв подушку. Одеяло сбилось ему до пояса, и Кристиан осторожно, стараясь не разбудить, укрыл его. Хотелось лечь рядом, прижаться щекой к спине — и ничего больше не нужно. А если бы Вольфганг проснулся, почувствовав его дыхание на коже, Кристиан сказал бы: «Знаешь, я запутался. Чувствую себя никчёмным и ненужным. Помоги». Глупый, дешёвый драматизм.

Кристиан вздохнул и вышел из квартиры, стараясь не лязгнуть дверью.

***

После работы Кристиан лёг отсыпаться. Всё ещё было муторно. Разбудил его стук. Протирая слипающиеся глаза и зевая, Кристиан поплёлся открывать.

— Что, плохо себя чувствуешь? — ехидно осведомился Вольфганг, окинув взглядом заспанного Кристиана. К его лёгкому разочарованию, сегодня он был полностью одет. — А я вот из универа, — он встряхнул небольшую джинсовую сумку, перекинутую через плечо, — дай, думаю, к тебе загляну.
— А…а-а-атлично, — зевнул Кристиан, и добавил как можно небрежней: — Заодно вещи свои забери. И спасибо.
— Оставь себе, — отмахнулся Вольфганг. Сегодня он стоял за порогом, всем видом показывая, что забежал на минуту и не более того.
— Не, они мне всё равно не по размеру, — застенчиво улыбнулся Кристиан. Соблазн оставить себе хотя бы рубашку был очень велик. И не для того, чтобы её носить.
— Ну как знаешь, давай сюда. И одевайся. Или ты в этой футболке пойдёшь?
— Куда?
— Да куда-нибудь, — беззаботно пожал плечами Вольфганг. — Ну, чего хмуришься? Я же сказал «куда-нибудь», а не «к кому-нибудь».

Следующий час они провели в поисках подходящей пивной. Вольфганга всё не устраивало: то интерьер отвратительный, то музыка, то дрянное – по его словам – пиво, а то и вовсе оказывалось, что вход в пару-тройку мест ему пожизненно запрещён.

— О, а пойдём в «Барсук»!
— Чёт я не очень к сукам хочу, — поёжился Кристиан, почему-то вспомнив вчерашнего — последнего — клиента с Цоо.

Вольфганг захохотал:

— Да не в бар сук, а в «Барсук»! Совершенно не аутентичная имитация ирландского паба, зато пиво хорошее и цены пристойные.

Кристиан согласился. Хуже ему уже не станет.

Вечер прошёл и вправду хорошо. Они строили из зубочисток (Вольфганг специально выкупил у бармена целую упаковку) неустойчивые конструкции и обсуждали эксперименты авангардистов-основоположников. Кристиан был вынужден признать, что его познания в этой области не слишком обширны, но Вольфганг с удовольствием делился своими.

Из «Барсука» они ушли изрядно навеселе.

— Я ли милую мою из могилы вырою, вырою, обмою... И опять зарою! — с пафосом выводил Вольфганг. Кристиан смеялся и старался держаться ровнее — его всё время вело на сторону, поближе к Вольфгангу.

Через пару кварталов возле пивной со жлобским названием «Флагман», в которую Вольфгангу вход был заказан, среди припаркованных у тротуара машин они увидели знакомый чёрный автомобиль с глубокой царапиной от граблей.

Кристиан решительно подошёл к машине и влез на капот. Вольфганг, одобрительно ухмыляясь, наблюдал за его действиями. Кристиан взобрался на крышу авто, покачнулся, но удержал равновесие и принялся отплясывать под звуки доносящейся из заведения музыки. Вольфганг пританцовывал внизу, готовый, если что, ловить его.

Дурацкая, мелкая пакость Бертраму, а всё равно приятно.

На крыльцо вышли двое парней, одинаково плечистых и коротко стриженых. Они громко обсуждали достоинства некой Ирмы, но растерянно замолчали, заметив веселье. Тот, что повыше, среагировал быстрее товарища:

— А ну, слезай, сука! — рявкнул он и кинулся к Вольфгангу и Кристиану.

Второй, встрепенувшись, распахнул дверь пивной и заорал:

— Берти, сюда!

— Валим! — Кристиан спрыгнул на руки Вольфгангу. Было приятно почувствовать, как сильные ладони крепко, почти до боли, сжимают бока, но, увы, медлить было нельзя. Вольфганг поставил его на землю, и они побежали.

— Берти, ебать ты лох! — проорал Вольфганг с безопасного расстояния, обернувшись и увидев, что показался разъярённый владелец машины. Бертрам двинулся в их сторону, а потом вдруг кинулся к машине и принялся ощупывать крышу, будто глазам своим не верил. Была опасность, что он заведёт свой драндулет и догонит их, но Вольфганг предпочёл об этом не думать.

— А давай сегодня ты у меня останешься? — предложил вдруг Кристиан, раскрасневшийся и запыхавшийся от бега.
— А давай!
— Только у меня диван один, ты сам видел.
— Ничего, — махнул рукой Вольфганг и поправил норовивший соскользнуть с плеча ремень сумки, — он же раскладывается. И, если что, мне не впервой спать на полу.

Эта фраза неожиданно засела в сознании у Кристиана. Сначала он даже не понял — не придал ей значения, так обрадовался: Вольфганг согласен! Он не побрезгует его комнатушкой! Но, чем ближе они подходили к бараку, тем острей делалось любопытство, до муки: что он имел в виду? Кристиан искоса наблюдал, как Вольфганг дурашливо перепрыгивает могилы и натыкается на каменных ангелов. Что значит — не впервой спать на полу?..

К счастью, никто им не встретился — по будням могильщики старались лечь рано, только где-то в конце коридора шумел душ, да бормотал телевизор в комнате Штольца.

— Располагайся, — Кристиан смущённо обвёл комнату широким жестом. Сегодня он хотел быть хорошим хозяином. Вольфганг благодарно кивнул и присел на диван — чтобы тут же вскочить.

— Ой, там пружины, — Кристиан залился краской. — Прости!
— Ммм, ничего, — сквозь зубы процедил Вольфганг, явно удержавшись, чтобы не потрогать пострадавшую часть своего организма.
— Очень больно? Если что, у Гюнтера йод есть…
— Да, очень. Нет, спасибо, — сдержанно отвечал Вольфганг.
— А почему тебе не впервой спать на полу? — выпалил Кристиан. Его сердце тревожно забилось — вот, сейчас Вольфганг расскажет ему что-нибудь грустное из своей биографии, и они сразу же станут очень близки…
— Потому что в диванах часто бывают злые пружины, — улыбнулся Вольфганг. — Прости, где у вас здесь туалет?..

***

— А я не думал, что ты пиво пьешь, — сказал Кристиан.

Они лежали рядом на расстеленном диване — Вольфганг, на правах гостя, занимал мягкое место вдоль спинки, а Кристиан примостился с краю. Раздеваться не стали — в бараке пока не топили, и воздух был ощутимо промозглым, — зато накрылись тощим шерстяным одеялом и довольно быстро согрелись.

Кристиан временами не верил в происходящее — он, в его комнате, лежит рядом с Вольфгангом! Поэтому он чувствовал, что неудержимо глупеет — или это от тепла вновь накатывало опьянение? Кристиан повторил, запинаясь:

— Мне казалось, ты пиво не любишь, — сейчас этот вопрос казался ему крайне важным.

Вольфганг закинул руку за голову и рассмеялся:

— Что же привело тебя к такой мысли?
— Ну… — Кристиан хотел объяснить, что пиво всегда казалось ему напитком бюргеров, докеров и футбольных фанатов, а не таких артистичных созданий, но Вольфганг рассмеялся опять:

— Ладно, буду считать это за комплимент широте своего кругозора.
— Да. Вот так, — кивнул Кристиан. — Это очень… мужской напиток.
— О, то-то я после второй кружки прямо почувствовал, как растёт моя брутальная гетеросексуальность! — восхитился Вольфганг. — Всё ясно!
— Прости, я не это хотел сказать…
— Ничего, — кивнул Вольфганг. — Я понял.
— То есть, я не говорю, что плохо быть геем, — Кристиану казалось, сейчас он провалится сквозь диван прямо в ад. Но остановиться он уже не мог.
— Мне тоже нравится, — светски заметил Вольфганг, которому стало даже интересно, куда выведет беднягу кривая.
— Да? — Кристиан отчаянно впился взглядом в его лицо. — Правда?

Вольфганг кивнул, стараясь не заржать в голос — он очень жалел, что рядом нет Розы с камерой. Получился бы отличный гейский ситком: двое парней лежат под одним одеялом и беседуют о самосознании. Не хватало только внезапной эрекции у юного натурала.

— А как ты об этом узнал? Ну, что ты… такой, — Кристиан неудержимо летел вниз, в кроваво-красное пекло, и уже видел, как Тед Банди и Муссолини машут ему из глубин.

Вольфганг вздохнул. «Бедное ты создание, я не могу выдать тебе рецепт на всю жизнь», — подумал он, скользнув взглядом по неровному потолку.

— Если тебе неприятно говорить о таком…
— Почему же? — Вольфганг поднял правую бровь, изобразив на ближайшей к Кристиану половине лица некую игру эмоций.
— Тогда расскажи, — попросил Кристиан — так ребёнок канючит, выпрашивая любимую сказку. Вольфганг снова вздохнул.
— Просто суть в том, что камин-аута — не было. Я родился — «таким». Вероятно, так знают, что любят плавать, молоко или запах ромашек — а я всегда знал, что мне нравятся парни.

Кристиан поражённо молчал. И вдруг в его глазах поднялось, всколыхнулось мутью со дна недоверие. Вольфганг улыбнулся устало:

— Не было никаких детских травм, которыми ты уже, вижу, щедро меня наградил. Меня не растлевал родной дядя, не похищали бандиты, и не насиловали хулиганы в школьном туалете, — он шутливо тронул скулу Кристиана, по которой сбегала слеза. — Не сходится, да? А ты уже плакать наладился.

Кристиан помотал головой. Он и сам не знал, почему из глаз — да и из носа тоже — течёт.

— С самого раннего детства я любил придумывать разные штуки и веселиться: сочинять небылицы, наряжаться в мамины платья и представлять, что я Марлен Дитрих, рисовать на обоях, лепить из грязи летних снеговиков, — словом, творить все те вещи, которые и должны нравиться детям. Позже я узнал, что примерно это называют искусством — и понял, чем хочу заниматься по жизни.

Вольфганг задумчиво коснулся волос Кристиана, запустил пальцы в сухие пряди («Господи, как рогоз… надо будет дать ему хоть какой-то бальзам»). Тот вздрогнул и взглядом спросил: а потом?

— А потом я стал ходить в школу, и пришёл однажды на Хэллоуин в костюме святой Хильдегарды. Я и так всех бесил, а в тот день узнал: то, что я делаю, ещё называют «пидорством» и «богохульством». Так сфера моих интересов оказалась чётко очерчена. Не сморкайся в одеяло, пожалуйста, — Вольфганг протянул Кристиану платок.

— С-спасибо, — Кристиан чувствовал, что сейчас просто не выдержит — что-то рвалось изнутри. Хотелось уткнуться лицом Вольфгангу в грудь и выть от жалости — к нему, к себе, ко всем в этом мире, кого гонят и унижают.

— Весьма симптоматично, — продолжал Вольфганг, — что детишки, которые норовили отпиздить меня в средней школе, в старшей вступили в созданную мной организацию «Розовый жук». Её направленность, я надеюсь, можно понять по названию.

Кристиан поспешно кивнул. Ему казалось, что Вольфганг что-то упорно скрывает, замалчивает — но рад был и этой откровенности.

— Родители терпели всё это стоически. Помню, только однажды, когда я танцевал нечто под Майю Дерен, завернувшись в новый кухонный тюль, мать вышла из себя и приложила меня портновской линейкой. Таинственной волей судеб она врезала мне прямо по яйцам!
— Что, танцевать с тех пор стало легче? — не выдержал Кристиан.
— Вот ты смеёшься, — махнул рукой Вольфганг, — а знаешь, как… хм, наверное, знаешь. К тому же она испугалась — всё-таки, мечтала о внуках, наследниках, а тогда как раз стало ясно, что брат тоже любит искусство…
— И внуков не будет, — мрачно прогнусавил Кристиан.
— Браво, Ватсон, — Вольфганг издевательски благодарно кивнул.

Они помолчали. Вольфганг считал секунды, пока не прозвучит новая наивная глупость. Вышло двадцать две с половиной.

— А ты… совсем не хочешь жить, ну, обычной жизнью? — Кристиан высморкался и готов был к новым свершениям. — Как ты… дальше?

«Спасибо, что не “нормальной”», — ядовито улыбнулся Вольфганг, а вслух сказал:

— Дальше — больше. Назови цифру.
— Девятнадцать, — быстро сказал Кристиан.
— Да, это должен быть возраст, но не твой, — елейно проговорил Вольфганг.
— Ну, тогда тридцать пять.
— О! Каким я вижу себя в тридцать пять, — Вольфганг начал загибать пальцы. — Глубокие морщины изрезали всё лицо, руки дрожат. Кишечные петли тянутся за мной по земле, и их кусают собаки…
— Да что ты такое говоришь вообще! — закричал Кристиан, вцепившись ему в плечо.
— Да что ты такое!.. — пропищал Вольфганг, пародируя его экспрессию. — Дальше — пуще. В сорок пять я в монастыре францисканцев, с выскобленной простатой и глазами, залитыми жидким стеклом, ставлю рекорды в посте и молитве…

«Хотя щеглам проповедую уже сейчас».

— Почему… почему ты всё время говоришь такие гадкие вещи?!! — сокрушённо выкрикнул Кристиан.
— А почему тебе они кажутся гадкими? — Вольфганг начал уже раздражаться.
— Очень… физиологично, — поёжился Кристиан.
— Мальчика из христианской семьи оскорбляет факт наличия простаты? — хмыкнул Вольфганг.

Кристиан отвернулся и засопел, и было непонятно: обижен он или настроился подрочить.

— Пойми, я такой же человек, как и ты, — тихо, но твёрдо произнёс Вольфганг, машинально взвешивая — довольно ли пафоса, или можно добавить ещё. — Роза, Елизавета и я — мы не какой-то там другой биологический вид. Мы не едим трупы, и нас не надо бояться.
— Я знаю, — донеслось глухое бурчание.
— А ведёшь себя так, будто…
— Нет! — горячечно выпалил Кристиан, борясь с одеялом. — Нет. На самом деле я очень тебя…

В дверь постучали.

Кристиан почти обрадовался этому — кажется, он только что чуть не совершил большую, непоправимую глупость. Он быстро выбрался из-под одеяла и метнулся открывать — ещё не хватало, чтоб выломали новый замок.

На пороге стоял Рыжий Гюнтер. Выглядел он несколько смущённым, но решительным.

— Привет, — быстро поздоровался он. — Слушай, тебе телевизор очень нужен?
— Нет, — пожал плечами Кристиан. — Я его не смотрю почти.
— Я тогда его заберу?
— Да нет проблем, — Кристиан посторонился, пропуская Рыжего. — Только ты, это, потише… у меня друг переночевать остался.

Гюнтер серьёзно кивнул и, стараясь ступать как можно легче, пробрался в комнату. Вольфганг накрылся одеялом с головой и старательно засопел, изображая спящего.

Гюнтер возился в потёмках, выдёргивая шнур питания из розетки и отсоединяя антенный кабель, шёпотом чертыхался. Наконец, он сладил с проводами и, прижав телевизор к себе, устремился на выход.

— Тут, видишь ли, како дело, — поведал он уже из коридора, — у нас телек сломался, а у Лилли скоро любимый сериал начнётся… Я потом его обратно притащу, когда тот из мастерской заберу. Лады?
— Да мне не надо, — покачал головой Кристиан. Телевизор всё равно плохо показывал.

Гюнтер утопал, довольный, что всё так легко решилось и квартирант не стал претендовать на его собственность. Кристиан запер дверь и заполз обратно под одеяло, упрашивая мироздание, чтоб в лобастую голову Рыжего не закралась мыслишка: почему это он с другом устроился на одном диване, как-то по-гейски.

— Так что ты там меня очень? — хитро прищурился Вольфганг, подперев голову кулаком.
— Я… я тебя очень уважаю! — выпалил Кристиан почти с отчаянием.
— Мм. Что ж, спасибо, — Вольфганг потрепал его по волосам и повернулся спиной. — Спокойной ночи.
— И тебе, — пробормотал Кристиан, отвернувшись.

Что-то изменилось. Вольфганг вдруг показался ему чужим и далёким — как будто закрылся. Кристиану стало досадно: вот кто заставлял его спрашивать такие глупости? Наверно, Вольфганг увидел в них какой-то подтекст, затаённый подъёб, и больше не станет с ним откровенничать. «Ну почему я всегда всё порчу?», — с тоской подумал Кристиан, до крови прикусив губу. Он-то наивно думал, что если они поговорят, то станут ближе.

И всё равно Кристиану хотелось запомнить этот момент: он рядом с Вольфгангом, слушает его ровное дыхание. Вряд ли им доведётся ещё раз лежать вот так вот, под одним одеялом. Он чувствовал тепло, исходящее от тела Вольфганга и ему нестерпимо хотелось прижаться к нему, запустить руки под рубашку, коснуться кожи — почувствовать. И сказать… что-нибудь… хорошее… Мысли сделались ленивыми, совсем бессвязными, и вскоре Кристиан уснул.

Вольфганг слушал его сонное дыхание и пытался сдержать раздражение. Кристиан оказался слишком правильным. Стопроцентный натурал. Ладно, перебрав, сентиментальными становятся даже брутальные докеры и лесорубы, но Кристиан-то вздумал поплакать именно из жалости, решил Вольфганг. «Ах, бедные-несчастные педики, как мне вас жалко! Мне, такому нормальному, даже страшно представить, каково вам приходится». Ох, спасибо тебе, добрый мальчик, пожалел, блядь!

У Вольфганга было много подруг и друзей-натуралов, и все они воспринимали нетрадиционную ориентацию как нечто само собой разумеющееся, никогда не акцентировались на том, что он или Никки чем-то от них отличается. Им не было никакой разницы, спит Вольфганг с девушкой — как полагается, или с другим парнем. А для Кристиана эта разница существовала. И пусть он не настроен враждебно как большинство, к геям он, похоже, относился как к неизлечимым больным — жалко бедолаг, да ничего не исправить. Жалел за неправильность, наверняка в глубине души гордясь собой.

И тут Вольфганг понял, что его опять заносит. Он не знал наверняка, додумал всё. Не хватало ещё мысленно с Кристианом поругаться и хлопнуть утром дверью, со словами: «Знать тебя не хочу!»

Он расслабился и постарался думать о чём-нибудь приятном. Например, о приезде Макса. Брата не хватало. Кристиан, может, старше его на год — сколько ему, восемнадцать? — но совсем другой и многого не понимает.

Вольфганг не заметил, как уснул. Разбудила его утренняя возня Кристиана, собиравшегося на работу. Кошмар, вставать в такую рань!..

— Ты спи, потом просто дверь прикроешь и всё.
— Нее, — помотал головой Вольфганг и широко зевнул. — Я к себе. Выполнять утренние ритуалы, готовиться к новому дню-уу… — он снова зевнул и мрачно подумал, что Бертрам, возможно, поджидает его в подъезде. Впрочем, вряд ли. С ним Берти предпочитал не связываться.

Кристиану хотелось извиниться за вчерашнее, но он не знал, как начать. Вольфганг тем временем деловито встряхнулся, поправил измятую рубашку и уже зашнуровывал ботинки.

— Хорошего дня, Кристи. Как-нибудь ещё увидимся, — он подчёркнуто манерно помахал ему и ушёл.

Кристиан вздохнул: он предпочёл бы услышать «скоро увидимся» или «сегодня ещё увидимся». Неужели он и правда обидел или разозлил Вольфганга? Он сел на диван и закрыл руками лицо. Да, ему определенно следовало научиться держать язык за зубами.

***

Дома Вольфганг первым делом разделся и исследовал пострадавшую часть. Бертрам его в подъезде не поджидал, мышь бодро шуршала в углу, — поэтому главной проблемой дня стало полученное ранение. Следовало разобраться с телесным, а потом уж — с душевным.

Сначала он долго корчился, наподобие Венеры Каллипиги. Было трудно, и шея болела. Смертельной раны как назло видно не было. Потом Вольфганг вспомнил про зеркало. Медленно пятясь, он подошёл. С замиранием сердца смотрел и не верил глазам: ужасная розовая царапина нарушала божественную смуглую бледность его правой ягодицы.

Ругнувшись на некоторых раздолбаев, которые не могут держать в порядке диван, Вольфганг обработал повреждения ваткой с хлоргексидином. Хотел ещё зелёнкой поверх, но знал, что Никки и так не оценит и будет смеяться, мол, какой БДСМ-ный крыжовник тебя покусал?..

Никки недавно вообще учудил — а ещё друг называется! Они лежали у него дома, на красной кровати, где было столько подушек, что места почти и не оставалось. Вольфганг смотрел в потолок, на текст из Лотреамона, а Николаус в припадке пост-эндорфиновой нежности обнимал его, колол бакенбардами, вжимаясь щекой во влажный от пота бок — всё никак не мог отпустить.

Он проводил ладонью по животу, чуть щекоча, скользил между бёдер и дальше к колену — но что-то Вольфгангу в этот раз не понравилось. Никки был не по-хорошему маниакален — как будто мясо оценивал. Вольфганг покашлял. А Николаус начал чудить и того пуще — вдруг принялся рассматривать его локоть. Остался им недоволен и полез ниже, лобызая всё, что встречал по пути. Вольфганг нахмурился — опять Никки задумался. Целовал внутреннюю сторону голеней он, конечно, с душой — но опять же, что-то определённо высматривал.

— Что ищешь ты во тьме ночной? — осведомился Вольфганг, дружелюбно пиная Николауса в кадык.
— Я просто подумал… — мечтательно протянул оператор, — а сейчас он был именно в этой своей ипостаси, потому что явно снимал какой-то мысленный фильм.
— Ты подумал, — подсказал ему Вольфганг.
— Да, интересно, каким ты был в юности.

Вольфганг от таких вопросов аж задохнулся. То есть как? А сейчас у него, что — не юность? Двадцать два года — это закат жизни, что ли?..

— Просто пытался представить тебя… ну, до нашей встречи, — добавил Николаус ещё радости сверх.

Вольфганг закрыл глаза и очень постарался вслух не ругаться. Досчитав до пяти, вместо этого он спросил — чтобы проверить остаточные умственные способности Никки, вестимо:

— Сколько мы уже знаем друг друга?
— Два года, — осторожно отвечал Николаус.
— Полтора, если быть точным, — отрезал Вольфганг. Он понимал «знаем» исключительно в библейском смысле. — За полтора года я изменился?
— Ты похудел.
— Я постарел? — конкретизировал Вольфганг.
— Нет, просто ты изменился. А я подумал: каким ты был, допустим, в свои восемнадцать?

Вольфганг хотел уже рявкнуть, что точно таким же, разве что местами был покрыт трогательным юным жирком и не имел привычки подстригать волосы, когда вдруг понял — вот они, изменения.

— Не думал, что тебе свойственна эфебофилия, — усмехнулся он.
— Да не то чтобы… — Николаус автоматически улыбнулся в ответ.
— Я знаю, кстати, двух парней из Судет. В смысле, мы с ними похожи. Физически.
— Мю! — Николаус внимательно смотрел на него. — Мю, ну не обижайся. Я просто пытался представить.

Вольфганг закатил глаза. Он понял, что эта пластинка надёжно уже закольцована.

— Кстати, когда мы проколем? — Николаус подполз выше и лизнул его правый сосок. — Ты ведь хотел...

После, дома, Вольфганг долго рассматривал себя перед зеркалом — неужели всё так плохо и он превратился в жалкую, пугающую развалину? Но овал лица был по-прежнему чётким — скулы так даже заострились. Он потрогал руки — правую левой и левую правой. После двух курсов скульптуры они стали грубей. Голени сделались сухощавыми. На правом виске появился седой волосок. Наверно, так начинается старость.

Вольфганг ужаснулся тогда — а что, если за пару лет он и вовсе закостенеет и не сможет даже себе отсосать? Суставы начнут хрустеть и выскакивать из пазов… В тот же день он съел в уличном кафе две порции холодца и одну — грушевого желе, а потом вечером устроил решительную проверку. Но нет, он ещё мог. Но с трудом. Надо было чаще тренироваться.

Всё это было неделю назад и тогда казалось проблемой. А сейчас… Вольфганг вздохнул и отправился в ванную — смывать с себя запах барака.

Раздражение на Кристиана почти что прошло. Вольфганг строил концлагерь из лаймовой пены — это дом с трубой, это дядя с бородой (наверно, накладной, потому что фашисты бород не носили), — и вспоминал подробности разговора.

Кажется, этот щегол и вправду желал ему только добра. Не виноват же он, что просто не понимает, каково это — быть «не таким». Вольфганг уже во второй раз убедился. Или в третий…

О, если бы все эти милые мальчики знали!.. Вольфганг сердито сдул трубу крематория и часть карцера. Немного попредставлял, как разбегаются пенные узники, и продолжил с наслаждением вспоминать.

А ведь он ещё не рассказал, как ненавидели его добрые дети рабочих. Как считали за зверя, не за человека; устраивали загонную охоту по лесу с палками и рогатками. Как поймав, вешали его за шнурки и норовили спустить штаны — проверить, «а мальчик ли это?» — потому что отчаянно хотели потрогать кого-то, узнать, как устроена жизнь. Потому что боялись — и в первую очередь, самих себя. Именно этих он годы спустя позвал в своё «общество». Некоторых из них даже трахал. Впрочем, ни у кого не был первым.

Он научился тогда быстро бегать. Не оборачиваясь и выкрикивая обидные остроты, ещё сильней распалявшие его врагов. Естественно, на физкультуре он быстро стал одним из лучших. Учителя других школ удивлялись и даже выпытывали у его физрука секрет тренировок.

Потом, освоив навсегда способ бегства, он перешёл к следующим — стал давать сдачи. В первый раз его просто избили всей дружной компанией. Он смеялся, окровавленный: какие вы смелые, когда вас много. Добрых рабочих мальчиков это немного смутило — с тех пор они выходили бить его по одному, и вот уж где можно было вдоволь повозиться, вжимаясь животом ему в спину и окуная «педика» лицом в пыль.

Он научился и драться — бить по глазам, царапаться и выворачивать руки. Потом — подражая — овладел подобием кулачного боя. Злость всегда придавала сил, и к шестнадцати его считали абсолютно на всю голову двинутым — из «педика» он превратился в «этого пидора»; комплимент прямо-таки по Берроузу. А потом он смог из рабочей школы перейти в единственную в городе классическую гимназию. Из которой спустя два года так красочно вылетел…

Вольфганг помотал головой. Это прошло всё давно. А сейчас? Он мысленно попытался разложить свою досаду на компоненты. Главным было желание потанцевать с кем-то, кто умеет нормально вести. Это вернуло его мысленно к своему телу. Он потрогал под водой правый бок — ребро больше не прогибалось, но чуть болело. Наверно, сегодня танцевать пока что не следовало. И вечером лучше посидеть дома, а не искать приключений.

Но что там сделает этот придурок?.. Наломает же дров. И тем более, не следовало им вчера злить Бертрама. Обратиться в полицию, рассказать о кассете? Им это неинтересно. И Берти наверняка тогда подаст встречный иск... Вольфганг вздохнул. Да, пиво — не его напиток, это явно.

Вольфганг затопил свой концлагерь и окунулся под воду. Перед визитом к графине он обычно мыл голову.

***

Кристиан был в ударе. Он наконец-то покончил с надоевшей ему «Историей Дэвида Копперфилда» и теперь вдохновенно пересказывал биографию Оскара Уайльда. Это было рисково — могильщикам могло не понравиться «пидорство», или его самого уличили бы в неподобающих симпатиях, но на диво всё обошлось. То ли Кристиан так хорошо рассказывал, то ли его коллеги на уровне инстинктов осознавали, что гомосексуальность – не отклонение, а вариант нормы, сплошь и рядом встречающийся в живой природе. Поначалу они отпускали пошлые шуточки и негодовали, услышав, что Уайльд оставил семью ради избалованного Бози, но когда Кристиан дошёл до судебного процесса, притихли. А когда он в красках начал описывать каторжные тяготы, суровые могильщики — душевные мужики! — и вовсе принялись шмыгать носами.

— Умер всё ж таки, — горестно покачал головой Штольц, дослушав рассказ. — Жалко мужика, ни за что пострадал.

Работяги согласно загудели, отводя глаза. Уж не посещали ли их в пору взросления непозволительные мыслишки, которые они старательно пытались не выдать, зарыть поглубже?

— Оно, конечно, не правильно, чтоб мужик мужика шпилил, — продолжил Штольц, — только ить оне не виноваты, что такие уродились. У отца сестра была — тётка моя, значит, — эт-та, лесбовница, так её в лагере сгноили — ни за что ни про что, — неожиданно поделился он. — Посему, я вот как думаю: ежели оне другим зла не делают и ни к кому не лезут, так и их не надо трогать — оне и так жизнью обижены.
— Только жутковато, когда они в платья женские рядятся, — встрял Гюнтер. — Но чё уж с них взять, болезных… Если их побьёшь, они ж не станут нормальными!

Остальные с этим согласились и пришли к выводу, что бить всяких там мужикобаб — не по-мужски.

Кристиан не ожидал такого снисходительного благодушия. Это было лучше агрессивной гомофобии, но всё равно коробило — как будто Вольфганга и его друзей приравняли к шизофреникам или ещё каким-нибудь психически больным.

— Слушь, Кристи, — обратился к нему Штольц, когда они шли сдавать инвентарь, — ты больше тако не рассказывай, не надо.
— В смысле, про… — осторожно начал он, но Штольц его перебил:
— Тако вот… мрачное. Жись-то и так… непростая, всякое бывает, иной раз тяжко приходится. Поэтому и послушать хочется про чо-нить этакое, необыкновенистое, понимаш?

Кристиан серьёзно кивнул. И то правда — не много они, могильщики, за всю свою жизнь хорошего видели, ни к чему грузить их ещё больше. Но странно было осознать, что где-то в глубине души эти грубоватые необразованные мужики хранят детскую тягу к чудесам.

***

Без телевизора оказалось неожиданно скучно. Кристиан в очередной раз пожалел, что так и не взял у Вольфганга ничего почитать.

Вольфганг… Наверно, он больше не придёт. Выждать пару дней и наведаться самому? А вдруг это будет навязчиво?

Кристиан расхаживал по комнатушке кругами, борясь с желанием бежать к нему прямо сейчас. Он уже привык находиться с ним рядом и теперь отчаянно скучал.

Мысли снова были глупые, горячечно-быстрые: он точно его презирает. Вольфганг его презирает. И ненавидит, наверное. А он, молодец, решил загладить вину и давай проповедовать толерантность. Господи, вот стоило сегодня начинать этот бред про угнетение меньшинств и вчера — про стереотипы? И кто за язык тянул…

И что это такое вообще — угнетение? Когда он говорил про Уайльда, вроде было понятно — суд, тюрьма, — а сейчас, здесь? Что это? Какая-то субстанция, разлитая в воздухе? Кристиан в отчаянии уставился в стену. На стене угнетения не было. Там были грошовые пин-апы, фото Бриджит Бардо в тигровом купальнике и виды Альп. Подружку Гюнтера пришлось втихаря отклеить и спрятать, потому что сперма никак не счищалась. Угнетение можно было усмотреть разве что в том, что рядом с красивыми девушками не оказалось столь же прелестных юношей. Но не то, всё не то — истинное равенство совсем не в подобного рода вещах…

И Кристиан с горечью понял — угнетение в этой комнате сосредоточено лишь в нём самом.

***

— Значит, тебя повысили? — улыбнулся Николаус и отпил глинтвейна.
— Вроде того, — Вольфганг скомкал очередной лист и кинул в огонь.

Они лежали на полу в спальне, на расстеленном пледе, и жгли в большой супнице старые наброски. Утренний разговор с графиней принял неожиданный оборот.

Когда Вольфганг пришёл, благоухающий мятой и лаймом, старуха приняла его благосклонно — ласково усадила напротив и приказала служанке, толстой рябой шведке, принести вечного кипятка и галет. Но было видно: что-то графиню тревожит. Вольфганг понял это по тому, насколько рассеянно она смотрела в пространство, в какую-то точку перед его лицом.

Выждав паузу, он извлёк из тубы рисунки. Графиня встрепенулась, ожила — и мгновенно пришла в крайний восторг. Она гладила лисьи мордочки и хвосты и улыбалась — но что-то грустное проскальзывало за этой улыбкой. Вольфганг не выдержал и спросил:

— Вас не удовлетворяет моё исполнение? — хотя и знал, что это не так, ночь в постели с рабочим классом сделала его радикальней.
— Отнюдь, всё прекрасно, — отвечала она. — Но мне кажется, это будет последняя серия.

«Ты так просто от меня не избавишься, плесень ты распроёбанная», — мрачно подумал Вольфганг и невинно спросил:

— Не сочтите за наглость, но, возможно, вы решили переключиться на что-то другое? Путешествия, благотворительность?..
— Ах, нет! — в муке воскликнула старушонка. — Я хочу писать дальше, творить ещё, но…
— Но у вас нет вдохновения, — понимающе кивнул Вольфганг. — Это знакомо.
— У вас такое бывает? — удивилась она.
— Конечно. Все рано или поздно сталкиваются с подобным.
— И… что вы делаете в таких случаях? — графиня робко подняла взгляд. Голос её дрожал.

«Нюхаю героин и ебусь с Никки, пока кровь не пойдет, — вспомнил Вольфганг излюбленный метод. — Ещё пью с пожарными. Дразню доберманов…»

— Даю себе отдых, — вздохнул он и понял, что сейчас потеряет в деньгах. — Ну, либо кардинально меняю тематику.

И, не дав графине вставить и слова, Вольфганг вскочил с кресла и зашагал по комнате.

— Подумайте только! Вы дали живую, широкую картину Средневековья. Но есть же не только прошлое, есть — в каком-то причудливом смысле — и будущее! Как насчёт освоения космоса? — он всем телом изобразил знак вопроса. — Я не про ретроавангард сейчас говорю, нет — я имею в виду те эпохи, когда путешествия к звёздам станут реальны. Обыденны! Двухтысячный год! Марсы на яблоне! — выхаркнул он и понял, что оговорился.

Но старуха не следила за грамматикой фраз. Взор её заволокло тёмно-лиловой, с жемчужными сполохами пеленой. Вдохновение вернулось.

— Словом, по деньгам будет выгодней — сто двадцать марок за дюжину, плюс двенадцать капсул. И моё имя в кредитах как вдохновителя. Такие дела.
— Рад за тебя, правда, — улыбнулся Николаус и потёрся щекой о ступню Вольфганга. — А что за капсулы?
— А я давал, помнишь? Не торкнуло? — Вольфганг большим пальцем почесал друга за ухом.
— Нет, увы. Хотя, постой, что-то снилось…
— Что? — обмер Вольфганг.
— Да зоофилия какая-то, — хохотнул Николаус. — Лисятки. Знаешь, по типу твоих…

«Знаю. Ох, знаю» — хотел сказать Вольфганг, но в этот момент раздался звонок в дверь.

— Телевизор вернули! — пьяно рассмеялся Вольфганг и перевернулся на живот. Шутку объяснять было лень, да и не требовалось. Ему было просто сейчас хорошо — хотя он и знал, что лисята с бластерами доведут его до нервного тика уже через неделю, в эту минуту всё казалось вообще идеально: Никки, огонь, дымящаяся кастрюля с глинтвейном — и никаких малохольных маленьких гомофобов ещё пару дней. Просто рай. Особенно, если не думать о Берти.

— Лежи уж, я открою, — пробурчал Николаус, вставая с пледа. Вольфганг шутливо укусил его за штанину. Между прочим, в знак благодарности — не хотелось сейчас говорить ни с какими соседями или торговцами…

— Эээ… привет, — донеслось из прихожей. — Тебе Мю нужен?

Вольфганг закрыл глаза. Он уже понял, что сейчас будет.

Когда он снова открыл их, на пороге комнаты стоял Кристиан.

Николаус понял его визит по-своему. Он лукаво подмигнул другу и засобирался домой. Вольфганг попрощался с ним и обречённо вздохнул: так хорошо сидели, и зачем только это недоразумение принесло?

— Я вам помешал? — виновато спросил Кристиан.
— Как видишь, — фыркнул Вольфганг, сев.
— Я хотел извиниться за вчерашнее, — Кристиан опустился на краешек пледа и потупил взор. — Всё, что я вчера говорил, так… паскудно звучало…
— Да ты что, — Вот какого чёрта этот гетеросексуальный паршивец наступает на вчерашние грабли?
— Я вовсе не хотел сказать, что с тобой что-то не так, ты неправильный или ещё что в этом роде, — сбивчиво заговорил Кристиан. — Дело во мне. Это я всё неправильно воспринимаю.

Вольфганг поморщился. Приятно, что Кристиан посмотрел на проблему с другой стороны, только вот самоуничижение, вдруг проскользнувшее в его словах, совсем ни к чему.

— Ты всё понял, молодец, давай закроем эту тему, — Вольфганг решительно поднялся и отнёс кастрюльку с глинтвейном и пиалы на кухню. Угощать незваных гостей он не был настроен.

Когда он вернулся, у Кристиана был такой несчастный вид, что Вольфганг больше не мог на него сердиться — смысла не было, он и так искренне переживал.

— Ну, чего сидишь?

Кристиан подавил горестный вздох: ну вот, Вольфганг его выгоняет, и, наверно, вряд ли захочет увидеться снова…

Кристиан медленно поднялся и, понурившись, прошёл мимо Вольфганга. Надо было что-то сказать на прощание, только вот в голову приходили всякие глупости. Он обернулся уже в дверях, подыскивая слова, и с удивлением обнаружил, что Вольфганг зашнуровывает ботинки.

— Может, ты меня всё-таки подождёшь, м?
— А… куда ты собрался? — глуповато спросил растерянный Кристиан.
— Куда мы собрались, — поправил его Вольфганг.

Кристиан с недоверием посмотрел на него: неужели он больше не сердится? Сердце радостно подпрыгнуло.

— И куда мы собрались? — осторожно уточнил он.
— В зоопарк, — улыбнулся Вольфганг. — Для разнообразия.
— А супница как же? Ты не потушил… — забеспокоился Кристиан, пытаясь скрыть свою радость.
— Да всё нормально будет, — отмахнулся Вольфганг и вытолкнул замешкавшегося Кристиана из дверей.

***

— Обрати внимание на мех.
— Да? — Кристиан сколь возможно внимательно уставился на пару лисиц, которые предавались отчаянному совокуплению.

Было странно, что Вольфганг притащил его именно к этому вольеру — расталкивая гогочущих школьников и серьёзных японцев, поставил в первом ряду и приказал наблюдать. Твари издавали пронзительно-счастливые крики и явно людей не стыдились. Креста на них нет…

— Обратил?
— Ну, да… Пушистый такой, — кивнул Кристиан.
— Это зимний мех, — Вольфганг со значением выдержал паузу. — Ладно, пошли.

Кристиан послушно отлип от ограды и зашагал следом, стараясь не отставать. Вольфганг легко, быстро шёл, рассекая толпы гуляющих, как маленький крейсер. Периодически его заносило то вправо, то влево — в невидимом море был шторм. Кристиан тайно, искоса заглядывал сбоку, любовался им — сильней, чем обычно блестящими глазами и алыми пятнами на скулах. Он думал, как хорошо было бы остаться с Вольфгангом наедине — с таким, ещё чуть захмелевшим, и извиниться... как следует…

— Есть мысли? — вдруг строго спросил Вольфганг и остановился на месте.
— А… да, — Кристиан ткнулся ему в плечо и покраснел — от всего сразу. — Почему это важно? Ну, мех?
— Они почти не линяют, — тоном заговорщика сообщил Вольфганг. — Здешние лисы. Их держат при стабильно низкой температуре — что-то вроде вечной зимы.
— Зачем? — всё ещё не понимал Кристиан.
— Если бы ты видел перелинявшую в бурый лису, ты никогда не пошёл бы второй раз смотреть на этот ковёр. А так… — Вольфганг махнул рукой.
— А… а откуда ты знаешь? — медленно произнёс Кристиан. В душе снова поднялось недоверие.
— Я хожу в этот зоопарк уже год. Я видел точно — они не линяют. Нарушен весь жизненный цикл. Обычно у лис бывает гон в марте, в первой декаде его, если быть точным. Сейчас октябрь, — Вольфганг отвернулся и начал рассматривать клетку со львами. Те вяло лежали, но вели себя хотя бы в соответствии с сезоном. Львица зачем-то лизала большой розовый пряник.

Вольфганг вздохнул, и столько горечи было в этом полувздохе-полустоне, что сердце невольно сжималось. Кристиан не знал, что и сказать. Лис было жалко.

— Тебе жалко лис?!! — вдруг выпалил Вольфганг ему в лицо. Он резко обернулся и едва устоял на ногах, схватившись за Кристиана. — Жаль или нет?
— Жаль, конечно! — Кристиан закивал, млея от прикосновения к плечам сильных горячих ладоней.
— Мы должны прекратить издевательство, — Вольфганг выпрямился и смотрел сурово и смело.
— Да, точно… Но как? — Кристиан всей душой теперь волновался за этих ебливых созданий. И тут же он понял: — Ты хочешь их выпустить? Выкрасть, да?

Вольфганг от этих идей застонал уже в голос, как от мучительной боли:

— Нет, нет же. На что они мне, ну скажи?

Кристиан не знал, как могут пригодиться лисы в хозяйстве, но готов был на всё.

— Хорошо… тогда можно сломать рефрижератор. Температура повысится, они станут лысеть… все увидят, какие они.
— Правильно мыслишь, — улыбнулся Вольфганг шальной, кривою улыбкой. — Все увидят.
— И отправят их в лес! — обрадовался Кристиан. Присутствие Вольфганга пьянило его сильнее вина. Может, почти как ром с колой.

— Ключевое слово — «увидят», — повторил Вольфганг. — Главное — показать людям изнанку их карнавального пустого мирка. Итак! Концепт: ты — лис. Ты живёшь в клетке у всех на виду: ешь, спишь, чистишь шерсть — а она у тебя очень красивая. И всё вроде бы хорошо, но однажды к тебе подселяют другого… лису, и на твоём таймере наступает пожизненный март. Всё твое существование превращается в дуализм пустоты и бесплодного гедонизма — до истощения, агонии, смерти!
— И... что я должен делать? — сокрушенно спросил Кристиан.
— Ну я же только что описал тебе всё, василёк, — Вольфганг пронзительно взглянул ему куда-то в центр зрачков.
— Аа. А. Ну… хорошо, — выдавил Кристиан.
— В роли другого… лисы будет Никки, — предупредил Вольфганг.
— Ок, — Кристиан громко сглотнул. Он помнил, что заранее согласился. — А… где будет перфоманс?
— В «Джунглях», — серьёзно отвечал Вольфганг. — В специально огороженном месте в режиме реального времени. То есть, тебе две недели придётся носить фланелевый комбинезон с мехом. Я всё продумал!
— Ну, ладно, — кивнул Кристиан. Он плохо себе представлял некоторые… технические детали, но ради Вольфганга готов был на всё.
— И ещё кое-что, — Вольфганг понизил голос.
— Да?
— Это была шутка.

С полминуты Кристиан просто молчал. Он видел, как расплывается по лицу Вольфганга довольная глумная улыбка. Внутри что-то ворочалось — то ли крик, то ли хохот. Кажется, хохот.

— Ну, а может, всё-таки устроим?..
— Да ну тебя! — Кристиан рассмеялся. Наконец-то ему стало легко и спокойно.
— Ладно, — Вольфганг покачнулся, но устоял на ногах. — Где-то здесь я видел сладкую вату. Ты знаешь, что вомбаты безумеют, только учуют её?..
— Если б я знал, кто такие вомбаты, — улыбнулся Кристиан и отвернулся, чтоб незаметно вытереть слёзы.

Chapter Text

Кристиан стоял перед забрызганным зубной пастой и пеной для бритья мутным зеркалом, тяжело опираясь об бортик раковины. Что-то с ним было не так.

Это гаденькое чувство, засевшее занозой внутри, пригнало Кристиана среди ночи в санузел и заставило пялиться в отражение, как будто на лбу у него кровавыми стигматами мог возникнуть ответ на все вопросы. Ну или на стекле — огненными письменами.

Внешние изменения было легко зафиксировать: щёки по-прежнему оставались впалыми, но лицо уже не казалось таким по-покойницки заострившимся, да ещё краска почти смылась и волосы приобрели розоватый оттенок. Но это всё не стоило внимания. Главные изменения произошли внутри.

Кристиану не понравился взгляд. Читалось в нём какое-то затаённое отчаяние.

Когда он стал таким… загнанным, растерянным? Чёрт, в конце лета казалось, что всё это временно, просто трудный период, который он переживёт и снова станет прежним.

Он забыл, каким был.

Кристиан крепче стиснул пальцами фаянсовые края — ноги подгибались. Он решительно тряхнул головой: нет, никаких истерик. Мать говорила, он даже в раннем детстве никогда не ревел, разбив коленки, и стоически переносил уколы, а теперь чуть что — и в слёзы. Ведь не рыдал же он раньше, в той, прежней жизни, из-за неудач и уязвлённого честолюбия, а стискивал зубы и двигался дальше, добивался. Так что мешает ему сейчас?..

Кристиан расправил плечи и гордо вздёрнул подбородок — как когда-то. Вроде бы всё неплохо… Вот только где коронный презрительный прищур «я здесь лучший, а все окружающие — никчёмный биомусор»? Жалкая неуверенность сквозила теперь во взгляде: «я ведь всё ещё лучший, правда?»

Кристиан закрыл глаза и стиснул зубы (боковые неприятно зашатались). Вдох-выдох. Зеркало разбивать нельзя, оно общее. Да и от раковины лучше отцепиться, а то уже начали поскрипывать ржавые шурупы.

Он решительно повернулся к отражению спиной и только тогда открыл глаза. Сердито щёлкнув выключателем, вышел из санузла и протопал к себе в комнатёнку. Где-то под рёбрами копошился гадкий липкий страх — что, если он уже никогда не вернёт себя прежнего?..

***

После работы Кристиан лёг отсыпаться — всю ночь ему снились смутные, тягостные кошмары, и он чувствовал себя совсем расклеившимся. Вдобавок накрапывал противный мелкий дождь — он промёрз, и под одеялом его разморило.

Из дрёмы Кристиана вырвал настойчивый стук в дверь. Он чертыхнулся: стоит прилечь днём — обязательно кого-нибудь принесёт!

Он поддёрнул вечно сползающие джинсы и пошёл открывать. Вряд ли это Вольфганг — тот предупредил, что сегодня будет писать реферат, а посему прогулки отменяются. Наверно, Гюнтер телевизор принёс…

Кристиан открыл дверь и отпрянул.

— Мама не научила тебя спрашивать кто там, прежде чем отпирать? — усмехнулся Бертрам.

Он оттеснил оцепеневшего Кристиана в комнату и прикрыл за собой дверь.

— К-как ты…
— Да всё очень просто: я твой дядюшка. А поскольку знаю твою фамилию, убедить маразматичку в конторе было легко.

Кристиан был готов удавить эту старую суку собственноручно. Прямо сейчас. Только вот дорогу ему преграждал Бертрам.

— Ну что, сегодня ты будешь слушаться дядю? — издевательски осклабился он.

Кристиан мрачно показал ему средний палец.

— Ух, какие мы смелые стали, — покачал головой Красавчик Берти. — Думаешь, Мюллер сможет тебя защитить?

«Кто такой Мюллер? Он говорит о Вольфганге?» — Кристиану даже стало немного обидно, что фамилию художника он узнал не от него самого, а от своего врага.

— Не слишком-то обольщайся. Ты для него вроде забавной зверюшки. Надоешь — прогонит. И уж тем более не заступится.

Бертрам сделал шаг вперёд, и Кристиан невольно попятился, но взял себя в руки и остановился.

— Я и не рассчитываю, — это было правдой: он не хотел втягивать нового друга в свои проблемы. — Ты, конечно, можешь поставить меня на колени, заставить открыть рот пошире… только знай — хуй твой я откушу.
— Давай проверим? — оскалился Бертрам.

И тут на тонкую фанерную дверь обрушился град ударов.

— Не заперто! — крикнул Кристиан, с вызовом глянув на противника: ну, что ты сделаешь?
— Везучий ты, сучёнок, — покачал головой Берти.
— Во, наш из ремонту вернули, этот я тебе возвращаю, — на пороге возник Рыжий, двумя руками прижимающий к себе массивный телевизор.
— Ага, спасибо.

Бертрам протиснулся мимо Гюнтера. Мужчины смерили друг друга угрюмыми, оценивающими взглядами.

— Это кто был?
— Мудак из прошлой жизни, — проворчал Кристиан, отойдя в сторону и не мешая Гюнтеру подключать телевизор. — В следующий раз как увидишь — гони его граблями.
— Уж непременно, — мечтательно улыбнулся Гюнтер, обнажив жёлтые крепкие зубы. Ему было всё равно, что за тёрки у безносого с Кристи, главное, что он ему с первого взгляда не понравился. — Ну, бывай!

Кристиан махнул ему на прощание и заперся. А после обессилено сполз по стене — ноги враз сделались ватными — и обхватил голову руками. Бертрам знает, где он живёт.

Больше он не был в безопасности.

***

Вольфганг проснулся от громкого чавканья. Он с полминуты лежал, прислушиваясь и гадая, кто бы это мог быть. Неужели Никки вернулся и устроил себе День Свиньи, подъедая всё, что на глаза попадётся? Но нет, звук был не из кухни.

Вольфганг осенил себя крестным знамением и нащупал на тумбочке красный искусственный член и склянку с елеем из Лурда — подарки модного режиссёра Альмодовара. Собрался с духом, сосчитал до пяти — и с громким боевым криком выскочил из постели прямо в центр комнаты, затопал и бешено заозирался, готовый дать бой врагам, видимым и невидимым.

Что-то стремительно кинулось тут же через всю спальню и исчезло в углу. Это была Мышь.

Вольфганг подошёл ближе и увидел, что носок на столе немного распорот — прогрызен с одного края. В тупом волнении он пересчитал пилюли — все были на месте, но одна капсула оказалась надкушена и ополовинена. Кажется, Мышь конкретно подсела.

Укоризненно покачав головой, Вольфганг спрятал лекарство в жестяную коробку от чая. Подпорченную капсулу он демонстративно отложил на пол.

Из норы доносилось громкое энергичное шебуршение. Мышь здоровела не по дням, а по часам — края норы были раскрошены и как будто опалены.

Падение кукушки застало Вольфганга в ванной. Он как раз чистил зубы, размышляя — выгонят его из университета в этом году, или он сам выгонит куратора — ссаными тряпками, как и обещал в их последнюю встречу. Второй вариант Вольфгангу нравился больше.

На учёбе он откровенно скучал. То есть, конечно, университет многое ему дал: именно там он встретил когда-то Николауса, да и курсы по античному театру, коррекционной педагогике и языку суахили ему очень нравились. Но сейчас обучение как будто зашло в тупик — лучшие преподаватели самоустранились, и всё взяли в свои руки бодрые дилетанты из тошнотворно-тупого актива. Вольфганг пару раз приходил на пары по социологии и находил там дискуссионный клуб в лучших традициях Дворкин. Тогда-то он и понял впервые, зачем нужны лифчики — подобно любой буржуазной цензуре, они охраняют мир от крайних проявлений как красоты, так и уродства.

Но оставались и другие предметы, и история искусств была страшнейшим из них. Её вёл старый педант, замшелый и косный. И он почему-то невзлюбил Вольфганга — наверно, за счёт ассоциаций с ненавистными авангардистами. Но и от него можно было откупиться старательно выполненными эссе. Так что сегодняшний день Вольфганг решил посвятить все же учёбе — один реферат на тему символики жеста в живописи французского Романтизма, и он свободен на месяц.

Печатная машинка ждала на столе, окружённая собранными при похмельном блуждании в ночи книгами. Оставалось только решить — использовать красивую сиреневую бумагу или обычную белую? Сиреневой было чуть жаль, но на ней приятней было печатать. Вольфганг подкинул мыло — выпала решка, — и взял обычную.

***

— Расчёт! — рявкнул Кристиан, ворвавшись в контору. Он хотел убивать.
— С ума съехал, что ли? — меланхолично поинтересовалась секретарша и выщипнула со щеки седой волос. — Фух, наркоман…
— Быстро дала мне расчёт! — Кристиан с размаху грохнул свою сумку на стол. Щербатая чашечка подпрыгнула и перевернулась, заливая всё чаем, но это было неважно.

Кристиан тяжело, громко дышал, уже готовый рукоприкладствовать. «Расчёт» пришёл ему в голову как-то случайно. Он не был уверен, что срочное увольнение с выплатой денег именно так называется — но старуха вдруг всё поняла и полезла куда-то в стол за бумагами. Ей было не впервой рассчитывать буйных — недаром она совмещала должности кадровика, бухгалтера и штатного медиума.

— У вас что здесь, двор проходной? — сказал Кристиан уже тише. — И вообще, почему вы даёте информацию…
— Распишись тут, тут и здесь ещё, — старуха ткнула пальцем с лиловым ногтем в пустые поля. Ей было даже приятно почувствовать себя опять нужной, выполняющей ответственную работу, да ещё и опасную — она-то своё дело знает, не то что эти кадровички из новых, которые приедут раз в месяц и рады!.. Бабка довольно кряхтела и хищно причмокивала.

Кристиан не глядя подмахнул всё. После того, как он остался один, отчаяние охватило его — непроницаемая, чёрная пелена. И вдруг в этой тьме лучом блеснула светлая мысль: бежать. Бежать срочно. Неважно, куда — главное, чтобы Бертрам не знал адреса. Второпях он покидал в сумку вещи — всю одежду и бритву, — и решительно прошагал в контору, как прежде по школьному коридору — гневно сопя и смотря на мир через ноздри.

— А последнее — это отказ от казённой квартеры, — довольно проквакала старуха.
— Да я знаю, — буркнул Кристиан, возвращая ей ручку. — Спасибо.

Он машинально смёл со стола конверт — пересчитывать деньги не стал, всё равно знал, что там много не будет. Так… Штольцу он потом всё расскажет, а Гюнтер — так тот даже обрадуется. Значит, всё? Всё…

Когда Кристиан уже взялся за липкую дверную ручку, в спину ему прилетело:

— А что ходят… так без тебя не ходили. Как ты появился, так и началось, ишь — «двор проходной»!

Кристиан ничего не сказал. Просто не хотел связываться — только помотал головой и сглотнул, смаргивая невольные слезы. Он опять был бездомным. Ну и славно. Не прощаясь, Кристиан сделал шаг за порог.

Лишь только хлопнула за ним дверь, старуха воровато огляделась и притянула к себе телефон.

— Алло? Да, ушёл. Как вы говорили — сразу-то и ушёл. Фух, наркоман!..

***

Вольфганг дописывал черновик. На удивление работа шла быстро — похоже, он ухватил вдохновение за хвост, и слова лились легко и свободно. Всё-таки пилюли графини — вещь.

Но тут его прервал стук в дверь — какой-то робкий, неуверенный. О, Вольфганг знал, кто мог так стучать. Ну что за надоеда, ведь объяснили ему на чистейшем немецком (с лёгким нижнесаксонским акцентом), что сегодня никаких увеселений не будет.

Вольфганг высунулся из-за приоткрытой двери и страдальчески воззрился на Кристиана:

— Ну я же предупрежда-ал!

Кристиан опустил голову и тяжело вздохнул.

— Что на этот раз?
— Я уволился. И… в общем, мне надо где-то переночевать. Ты не знаешь, кто-нибудь пустил бы меня перекантоваться? На одну ночь всего.

Вольфганг страдальчески закатил глаза: «вот горюшко-то», но открыл дверь шире, впуская.

Кристиан кинул сумку на пол и нерешительно вышагнул из одного сапога.

— Ладно, чего уж, — поморщился Вольфганг. И уже громче продолжил: — Значит так, если хочешь есть — иди на кухню, что найдёшь — то твоё. Хочешь почитать — бери что угодно. Главное — молча. Понял? Пока я не освобожусь, никаких…
— Хорошо-хорошо, — Кристиан вскинул ладони в примирительном жесте. — Извини, я правда не хотел тебя беспокоить, но…
— Но куда ж тебе ещё пойти, — снисходительно усмехнулся Вольфганг.

Кристиан покраснел и опустил взгляд. Он вовсе не хотел становиться обузой.

Следующий час прошёл под перестук клавиш и бормотание Вольфганга, редактировавшего и переписывавшего эссе на чистовую. Кристиан ушёл на кухню, чтобы ему не мешать, и читал выхваченную наугад книжку. Это оказалась шумеро-аккадская мифология. И, как он вскоре убедился, греческие кровосмесительные мифы меркли в сравнении с нею.

— Вот и всё! — бодро возвестил Вольфганг, войдя на кухню. Он снял с оленьих рогов кружку со злобно скалящимися лимончиками и налил себе холодного чаю. — Теперь рассказывай, что там у тебя.

Кристиан — в который раз — тяжело вздохнул, отложил книгу на край стола и отвернулся к окну.

— Да так… Ты вовсе не обязан выслушивать мои…
— Нет уж, дорогуша. Раз ты пришёл сюда, выкладывай всё как есть.

Пусть сказано это было с раздражением, Кристиан приободрился — Вольфгангу не всё равно!

Он пересказал сегодняшние события, вскользь упомянув столкновение на пустыре, и вздрогнул от неожиданности, когда Вольфганг вдруг грохнул кружкой об стол:

— Этот вульгарный снаффер подкараулил тебя, и ты ничего мне не сказал?!

Кристиан растерянно хлопал глазами и не понимал, почему Вольфганг так разозлился.

— Ладно, — он сурово посмотрел на притихшего гостя, — оставайся у меня.

Кристиан уже даже не силился понять, что происходит и как одно связано с другим. Главное, что Вольфганг разрешил ему остаться.

— Спасибо! — Кристиан зачем-то вскочил, едва не опрокинув табурет. — Правда, я только переночую, а потом…

Вольфганг закатил глаза: вот же непонятливый!

— Можешь совсем оставаться.

Ноги подогнулись, и Кристиан с каким-то костяным стуком рухнул обратно на табуретку. Он боялся поверить своему счастью. Вольфганг не только не гнал его, но и…

— Однако моё великодушие имеет цену, — многозначительно прищурился тот.

Кристиан похолодел: неужели Вольфганг собирается сделать из него кого-то вроде содержанки? Крыша над головой в обмен на секс? Чёрт, да он сам хочет Вольфганга, но если на таких условиях, то это… гадко и мерзко!

— Ты вообще слышал, что я сейчас сказал?
— И-извини, мне что-то… нехорошо, — Кристиан тряхнул головой, спрятался за упавшими на лицо волосами.
— Я говорю: будешь писать — если почерк хороший, или печатать — если не очень, — конспекты. Ничего сложного. И тебе даже на пользу пойдёт — самообразование. Согласен?

Кристиан истово закивал. Господи, да как он вообще мог подумать, что Вольфганг может предложить ему такое… унизительное?

— Прекрасно, — проурчал Вольфганг. Если всё пойдёт по плану, его всё-таки не отчислят.

***

— Э-это всё? — Кристиан в ужасе смотрел на целую гору тетрадей, которую грохнул перед ним на стол Вольфганг.
— Нет. Это то, что удалось взять у добрых людей. До понедельника.
— А. Ясно, — Кристиан осторожно приоткрыл верхнюю — «Правовые вопросы организации зрелищных мероприятий». Учитывая радикализм Вольфганга, этот предмет явно был ему очень нужен.
— Переписывай вот сюда, вот сюда, да, — Вольфганг подпихнул ему под руку девственно чистый блокнот на спирали. — Хотя нет, стой, сначала напиши что-нибудь. Но не в нём.

Кристиан удивлённо чиркнул на ближайшей бумажке первое, что пришло в голову.

— Это «мама»? — осторожно поинтересовался Вольфганг.
— Нет, это «люгер», — Кристиан и сам не знал, почему ему пришла мысль об оружии. Наверное, стресс сказывался.
— Ох. Лучше печатай, — Вольфганг махнул рукой. — Бумагу заправить сможешь?

Кристиан фыркнул с шутливой обидой:

— Естественно.
— Отлично! — Вольфганг потёр руки. — Тогда трудись, а я пойду, прогуляюсь. Чаёк, лента, мышь!

И, прежде чем Кристиан успел что-либо ответить, унёсся в прихожую — чуть не упав через сумку, впрыгнул в ботинки, схватил куртку с вешалки и был таков.

Кристиан с минуту сидел, не в силах поверить в случившееся. Он… дома у Вольфганга, и ему можно остаться? Хотелось сделать что-нибудь очень глупое, например, забраться в постель или помыть голову с его шампунем, чтобы впитать этот чудесный мятно-лаймовый запах. Или надеть какую-нибудь из рубашек — хотя бы на минуту, просто почувствовать, как ткань касается кожи… Кристиан понял, что густо краснеет — он представил себя в платье Дорис. Что-то подсказывало — его Вольфганг носит на голое тело.

Но надо было работать. Кристиан вздохнул и осторожно взял в руки чистый листок. Знать бы ещё, как там заправляют эту бумагу…

***

Вольфганг сосредоточенно загибал пальцы — всё ли купил? Мука, молоко, яйца, дрожжи, журнал про лечебное голодание, две лакричные палочки и пара красных носков уютно уместились в сетке-авоське. На самом деле это была любимая кофта Николауса, но надо же где-то носить покупки. Кажется, и вправду всё. Можно приготовить булочки и омлет. А можно съесть всё сырым — кроме муки, конечно. Но сегодня Вольфганга посетило творческое настроение.

От пилюль графини его явно пёрло. Он принял с утра одну капсулу для разгона — к обеду тягучая остаточная боль в ребре абсолютно прошла, и он даже смог поплясать. И того более — царапина на самой замечательной части его юного тела исчезла, будто и не было. Лекарство отлично способствовало регенерации. Вольфганг едва удержался, чтобы не вырезать на себе что-то на пробу — быстро ли затянется рана. Он и так знал, что быстро. Теперь-то стало понятно, почему древняя графиня так бодра. И так плодовита. Чёрт, ещё же лисят рисовать!..

Наверно, из-за этого лихорадочного оживления Вольфганг и не смог ужаснуться как следует злодейству Бертрама. Мудак продолжал — и это было логично. Вот только почему ему нужен именно этот парень?.. Вольфганг усмехнулся — а ведь это напоминает схватку за душу. Только неизвестно ещё, кто из них силы зла: всё-таки, переписывание бреда по праву — это та ещё форма насилия. Посмаковав эту демонически мрачную мысль, Вольфганг направился на любимую почту — вспомнил, что не переводил ещё с последнего заработка денег Максу. Под нос себе он бормотал: «Кто молодец? Я молодец! Кого у нас не выгонят из универа?..»

***

Изведя пару листов, Кристиан наконец понял, как правильно нужно вставлять бумагу. Он бодро стучал по клавишам, не забывая сдвигать каретку. Уже закончил два конспекта (что-то подсказывало ему, что те, у кого Вольфганг взял тетради, прогуливали не меньше него) и теперь взялся за третий, по истории зарубежной литературы. Он поймал себя на мысли, что работает с удовольствием — то ли всё ещё искрила радость от того, что он теперь будет жить у Вольфганга, то ли просто нравилось быть для него полезным.

Кристиан вздрогнул, услышав скрип двери, но тут же взял себя в руки — это вернулся Вольфганг. Бертрам сюда уж наверняка не сунется.

— Ты что будешь: булочки или нерождённых птичьих детей? — с порога осведомился Вольфганг.
— Даже не знаю, — пожал плечами Кристиан, продолжая печатать. — Мне всё равно.
— Так, значит, ты только мясо и рыбу не ешь?
— Ну да. А это важно? — Кристиан обернулся к нему, озадаченно нахмурившись.
— Наверное, — откликнулся Вольфганг с кухни. — Должен же я знать, чем тебя кормить.

Кристиан покраснел. Вольфганг, что, заботится о нём?

Вольфганг тщательно вымыл руки и вернулся к разложенным на кухонном столе покупкам. Так… булочки или омлет? Пожарить или постряпать? Он прислушался к себе. Хотелось выпечки. Но это долго… Он раздумывал с минуту, пока его не прервал звонок телефона.

Вольфганг быстренько примчался в комнату, схватил аппарат со стола и унёс на кухню, едва не запнувшись за длинный потянувшийся кабель. Нечего Кристиану подслушивать чужие разговоры.

— Алёу?
— Дорис!

Вольфганг замер. Он дал свой номер Максу со строжайшим наказом звонить только в самом крайнем случае (если б мать знала, что у него есть телефон, непременно стала бы названивать каждый вечер, чтобы проверить дома ли он, не шастает ли по полным опасностей берлинским улицам). Судя по отчаянному срывающемуся голосу, этот случай настал.

— Макс, что случилось? — Вольфганг сжал трубку, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Приезжай! — сдавленно проорал брат. Кажется, он очень старался себя не выдать, хоть и был на грани истерики.
— Да что случилось, объясни?!
— Приезжай! — всхлипнул Макс и бросил трубку.

Вольфганг поставил телефон на стол и сделал три медленных глубоких вдоха. Так, руки вроде не дрожат…

Он быстро затолкал все покупки в холодильник (вместе с носками) и прошёл в комнату. Кристиан продолжал усердно печатать. Молодец какой.

— Прости, но омлета не будет. Мне нужно срочно уехать.
— Что? — Кристиан вскинул голову.
— Уехать, говорю, надо. Мне. Срочно, — Вольфганг накинул джинсовку и раздражённо пересчитывал деньги. На билет хватало. Успеть бы на рейс… Если что, можно добраться и автостопом — всего-то час езды, но пока поймаешь нужную попутку, столько времени будет потрачено.
— А… когда ты вернёшься? — Кристиан нерешительно поднялся и замер возле стола.
— Не знаю, скорее всего, завтра днём или вечером. Закройся на замок и занимайся делом, — напутствовал Вольфганг уже с лестничной площадки.
— Хорошо. Удачи, — Кристиан запер за ним дверь и, скрестив руки на груди, огляделся. Итак, он остался один в чужой квартире. Здорово, что Вольфганг так доверяет ему, но отделаться от беспокойства не выходило — что у него случилось? Почему он так торопился? И кто это звонил?

Мышь высунулась из норки, пискнула, видимо, в знак приветствия, и деловито шмыгнула под диван. Кристиан проводил её взглядом и улыбнулся — теперь он тоже стал частью странной, необычной жизни Вольфганга.

Он дал себе зарок: обязательно перепечатать конспекты. Все и как можно быстрей. Вольфганг ему доверяет, а доверие надо оправдывать. Вот закончит с работой — тогда можно будет и осмотреться. Кто не работает, тот не ест… Эти и прочие разумные мысли звучали в голове строгим голосом Вольфганга — но ноги как будто сами тянули Кристиана в другую комнату.

На пороге спальни он задержался — привлекли внимание карандашные отметки на косяке. Похоже, Вольфганг каждые полгода тщательно фиксировал свой рост: метр семьдесят восемь и пять, метр семьдесят девять… метр семьдесят восемь и девять (наверное, день был плохой) — и, наконец, метр восемьдесят и два. Последняя отметка была обведена умильным сердечком. Кристиан рассеянно подумал, что Вольфганг вряд ли ещё вырастет, а вот он… Он рассмеялся и помотал головой.

Комната была полна прекрасных вещей, но его влекла одна, определённая. Затаив дыхание, Кристиан подошёл к шкафу — огромный, тёмный, старинный, тот возвышался до потолка. Кристиан огляделся зачем-то, воровато задёрнул шторы и скрипнул лаковой дверцей.

Глаза у него разбежались. Три десятка рубашек и пиджаков висели на одинаковых белых плечиках, и нечто магическое было в этом единообразии. Сбоку таилось что-то в чехле — наверное, то шёлковое платье для Дорис. Снизу стояли ботинки и две пары туфель — чёрные лодочки и высокие серебристые шпильки.

Кристиан сдавленно выдохнул. Всё казалось ему невероятно прекрасным: чёрные, белые, клетчатые — даже красная, как у Kraftwerk! — хлопковые и шёлковые, викторианские с жабо и простые и скромные, рубашки являли образ Рая земного. Твидовые пиджаки, в таком случае, представляли собой лимб.

Кристиан осторожно вытащил одну, белую и с кружевами рубашку. Она была на Вольфганге в тот вечер, когда он спас Кристиана от обезумевшего трансвестита. А эту, клетчатую, он надевал в их первую встречу на кладбище… Её Кристиан тоже вытащил — прижал к лицу и жадно вдохнул аромат, неуловимый и горьковатый.

Словом, спустя полчаса рубашки покрывали собой все поверхности в комнате — лежали на кровати, столе, на полу, висели на манекене и ручках шкафа. Это Кристиану пришла в голову нелепая, но восхитительно приятная мысль — вдоволь надышаться, насытиться этим запахом. Хотя бы так — если большее ему не светит…

Он стянул футболку и поочерёдно примерял все подряд — начал с той, чёрной, которую Вольфганг хотел ему подарить. Вероятно, её недавно стирали — она просто отдавала сейчас порошком. А вот красная, крафтверковская, сохранила явственно человеческий, даже чуть терпкий отголосок пота. Что-то подсказывало: в шкаф её вешал не Вольфганг.

Кристиан стоял перед огромным, в рост, зеркалом, накинув на плечи полосатую большую рубашку, сине-серую, немного заношенную — наверно, любимую. Пустые рукава он прижал к груди — так можно было представить, что Вольфганг его обнимает…

Внезапно раздался скрежет замка в прихожей. Кристиан мигом врос в пол, каменея от ужаса: неужели Вольфганг так быстро вернулся?! Что он подумает?!!

Щеки залило краской, в висках застучало. Кристиан откинул рубашку и заметался по комнате в поисках своей одежды. Как назло, футболка куда-то делась — наверно, лежала под слоем мюллеровых богатств. С безумной, невыносимою ясностью Кристиан понял: сейчас всё раскроется. Всё закончится, рухнет в чёрную бездну. Армагеддон, апокалипсис и полное подтверждение его скрытого пидорства.

Ну и пусть.

Стараясь не слишком дрожать, Кристиан выпрямился, развернул плечи и гордо ступил за порог, готовый к любым проявлениям хозяйского — законного — гнева. «Да, Вольфганг, мне чертовски нравятся твои вещи. А ещё больше мне нравишься ты!»

— Мм, привет, — кивнул ему Николаус.

Он склонился над столом в гостиной и деловито рылся в конспектах. Как всегда, в клетчатом — лесоруб прямо, с мерзкими кусками бороды на щеках, он показался Кристиану каким-то пугающим. Кто знает, насколько у них с Вольфгангом свободные отношения?.. Вдруг он ревнив?

Кристиан застыл в дверях спальни, полуголый и жалкий. Ему и в голову не приходило, что у друга Вольфганга может быть ключ.

— Я принёс ещё, — Николаус помахал парой тетрадок.
— А… Спасибо, — выдавил Кристиан. — А мы тут… я тут переписываю. Вот.

Николаус скосил на него чёрный жучиный глаз и слегка улыбнулся, мол, знаю я, как вы переписываете. Кристиану сделалось не по себе: иногда говорят о раздевающих взглядах — а этот так снимал кожу. Он невольно скрестил на груди руки — хотелось как-то закрыться.

— А Вольфганг… — Николаус сделал шаг в сторону спальни. В ту же секунду Кристиан захлопнул за спиной дверь и преградил ему путь. Он стоял, громко дыша и подрагивая словно тополь, и ни за что на свете не пустил бы проклятого Никки в комнату. Тот усмехнулся.

— Когда проснётся, скажи ему, что я принёс историю кинематографа, как он просил. Обе части.
— А… а, да. Ага, — просипел Кристиан. — Хорошо.
— Успешного переписывания, — оскалился Николаус.

Когда друг — друг ли? — ушёл, Кристиан ещё с минуту стоял, не в силах унять нервную дрожь. Кажется, он совершенно по-глупому подставил Вольфганга. А ведь тот так ему доверяет…

Кристиан не знал, что как раз в эту минуту Вольфганг корчился на тесном сидении рейсового автобуса, еле сдерживая паранойю. До него наконец-то дошло: он оставил в квартире почти незнакомого парня и едет теперь в свой маленький город — чтобы найти там… он очень надеялся, что живого и целого Макса.

Перед мысленным взором Вольфганга творились ужасные вещи: Кристиан, одержимый шлюхаческой мелочной злобой, выливает в ванну его чудесный шампунь и устраивает пенную тусу. Потом пьёт из его любимой чашки для сока молоко — молоко! — и не моет её. И, наконец, решает покреативничать и подкладывает всюду канцелярские кнопки — везде, везде: на стулья, столы, в варенье, приклеивает их на клавиши аккордеона, сидение унитаза и кнопку дверного звонка, создавая бессмысленный плеоназм…

Вольфганг помотал головой. Отходняк с капсул графини явственно напомнил ему советские злые спиды. Тупая жадная подозрительность и судороги в ногах. Только тогда, чуть закрываешь глаза, не виделись лисы. А в целом — та же фигня.

***

Кристиан потратил не меньше часа, развешивая рубашки. На зрительную память он никогда не жаловался — вроде бы вернул всё на свои места, но вдруг Вольфганг что-нибудь заметит? Н-да, неудобно получится… Решимость сказать ему всё как есть давно уже улетучилась.

Покончив с рубашками, Кристиан заварил себе крепкий чай и принялся дальше перепечатывать конспекты. Понедельник не завтра, он успеет в любом случае, если, конечно, не подкинут ещё. Шея и спина начали затекать, да и руки уже устали, но Кристиан упорно продолжал набирать текст — хотелось успеть как можно больше. И не думать о визите Николауса. Он взвыл сквозь зубы и обхватил голову: Никки наверняка съязвит что-нибудь о «переписывании», а Вольфганг ни сном, ни духом… и как выкручиваться?

 

Было уже далеко за полночь. Кристиан зевал, но продолжал перепечатывать — теперь гораздо медленнее, потому что строчки в тетрадях упорно расплывались, и приходилось по нескольку раз перечитывать одно и то же предложение, чтобы понять смысл.

За дверью раздался странный шорох. Наверно, кто-то из жильцов что-то протащил мимо. Например, труп, обмотанный полиэтиленом. Кристиан помотал головой: и придёт же такое в голову. Странный звук снова повторился. Кто-то был за дверью. Кристиан сглотнул и замер, прислушиваясь. Звук повторился. А после раздалось неприятное, оглушительное в ночной тишине царапанье — кто-то пытался вскрыть замок.

Кристиан нервно облизал сухие губы и, неслышно ступая, прокрался в прихожую. Может, это вернулся Вольфганг? Судя по всему, пьяный, раз не может попасть ключом в замочную скважину… Но за дверью не было слышно пьяных чертыханий или чего-то подобного. Кто-то молча скрежетал и, кажется, сопел.

Кристиан опасливо заглянул в глазок и отпрянул, сжав кулаки.

Бертрам!

В этот же момент дверь вздрогнула от мощного удара. За ним последовал ещё один. Кристиан смотрел на сотрясающуюся дверь и не мог пошевелиться.

— Я знаю, что ты там один. Думал, сможешь спрятаться? — Бертрам захохотал пьяно и зло.

Кристиан задыхался от ужаса. Он ловил ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, но его катастрофически не хватало. Он сдавленно всхлипнул, упал на колени, пытаясь вдохнуть…

И проснулся.

За окном серел рассвет — тот час, когда ночь выцветает, будто старая газетная страница. Кристиан застонал, попробовав приподнять голову со стола — шея затекла, спина совсем одеревенела. И правую руку он отлежал. Её покалывало, как будто иголками.

Значит… это был всего лишь сон.

Кристиан поёжился и перебрался на диван, но страх мешал заснуть: что, если кошмар повторится?..

Он вздрогнул, заслышав вдруг шорох, но это шастала Мышь. Кристиан скорчился, подтянув колени к груди, и попытался думать о чём-нибудь хорошем. Не получалось. Он хотел, чтобы Вольфганг поскорее вернулся.

Полежав так минут пять, Кристиан поднялся и прошёл в спальню. Ему захотелось забраться под тёплое одеяло, уткнуться лицом в подушки, на которых спал Вольфганг, ещё раз вдохнуть его запах, но он не посмел. Застав его в своей постели, Вольфганг наверняка его выставит.

И тут он заметил на полу шерстяной пиджак, почти запинанный под кровать. Вот же лошара — уронил, пока развешивал, и совсем забыл про него.

Он вернулся на диван, прижимая к себе находку. От пиджака пахло Вольфгангом, и Кристиан представил, что лежит, уткнувшись ему в плечо. Сразу стало спокойнее. Кристиан погладил грубоватую ткань, потёрся об неё щекой, и, обернувшись рукавами, вскоре заснул.

***

Вольфганг возвращался домой. Голуби взлетали у него из-под ног, раздражённо курлыкая, а он приплясывал и, улыбаясь, покачивал головой: ай да Макс, ай да паршивец, поймал на драму!

Всё было славно: он повидался с родителями и мелким подлецом, октябрьское солнце светило, опавшие листья приятно шуршали под ногами, а дома его ждали перепечатанные конспекты.

Вольфганг легко перепрыгнул через пожухлую клумбу, когда заметил, что возле подъезда остановился чёрный исцарапанный автомобиль. Бертрам хлопнул дверцей и деловито вошёл в подъезд.

Утро резко перестало быть чудным.

Вольфганг подхватил с земли пластмассовый синий совок, забытый детьми в песочнице и прибавил скорости. Ему совсем не хотелось, чтобы скотина-Бертрам трогал его красивую дверь — казалось, везде эта туша оставит жирные пятна.

«Вот тупица, — с досадой прошипел под нос Вольфганг. — Симулякрить тебя через дискурс!»

Он скользнул в подъезд, тихо притворив дверь. Одышливо, медленно Бертрам поднимался. Массивная фигура была уже вверху пролёта, когда Вольфганг спросил:

— И что ты забыл?

И он готов был поклясться — Бертрам вздрогнул. Ему не показалось — здоровяк тупо, механически испугался. Конечно, тут же узнал, понял — набычился и проквакал:

— Ну, как тебе мой подарок?
— Обернись, — приказал Вольфганг. — Обернулся!

Голос эхом разнёсся по тёмной лестнице, словно в пещере. Бертрам покачал головой — заходили волнами складки кожи на шее. Мол, вот же тупица, беньяминить тебя через Барта. И нехотя, плавно развернулся.

— Не приходи сюда больше, — сказал Вольфганг раздельно и чётко. — Никогда, понял?
— Ну, это как захочет теперь наш дружок, — оскалившись, начал Бертрам извечную песню. — Знаешь, ему так понравилось, когда я вчера его трахал…

В следующую секунду детский совок ударил его прямо промеж глаз. Вольфганг и сам не знал, откуда такая меткость. Злость как всегда помогала. Хотя следовало бы залепить в грязный рот.

В пару шагов преодолев весь пролёт, Вольфганг поднял обломок пластмассовой ручки и изо всех сил ткнул Бертрама в плечо. На чёрном плаще крови было не видно, но ткань поддалась — кажется, получилось пробить насквозь, — а Бертрам взвыл:

— Сучёныш! Ёбаный педик!

Вольфганг оскалился ему прямо в лицо: да, я такой! — и толкнул Бертрама вниз по ступеням. Но тот удержался — чудом каким-то устоял на ногах, лишь покачнулся немного — уже сам вцепился в Вольфганга и швырнул его на перила.

Вольфганг знал, что сейчас будет. И всё равно боль была оскорбительно резкой. Конечно же, нижнее справа ребро.

— Ну как? — Бертрам запустил цепкие пальцы ему в волосы, заставляя согнуться сильнее — через перила, в колени лицом. — Нравится такая поза?

Вольфганг хотел прошипеть: «Пошёл на хуй!», но понял — если раскроет рот, станет просто орать. Весь мир, казалось, сосредоточился в одной точке. Боль была нестерпимой — теперь-то точно осколок кости прорезал органы…

— Жаль, что здесь невысоко, — продолжал Бертрам ласково, кладя другую руку ему на бедро и придвигаясь чуть ближе, заходя сбоку. — Всего только второй этаж. Потому что когда твоё переёбанное всеми тело… Ой!

Он очень несолидно вскрикнул и покатился вниз по ступеням. Вольфганг смог-таки сделать подножку и толкнуть Красавчика Берти — сказывались тренировки в юности.

С грохотом Бертрам кувыркался, как большая странная кукла. Наконец, грузное тело подпрыгнуло и легло внизу лестницы тёмной, бесформенной грудой. Вольфганг видел это краем глаза. Он… убил его? Сколько лет дают за непреднамеренное убийство?

Сейчас это всё было неважно. Вольфганг с трудом распрямился — внутри пульсировало и горело. Этот человек нападал на него. Он оборонялся. Соседи, как водится, ничего не видели. Всё?

Голова кружилась отчаянно, и почему-то во рту было горячо, влажно. Вольфганг сглотнул и почувствовал кровь.

***

Кристиан встрепенулся, лишь только услышал звук вставленного в замок ключа. Сначала подумал, что дурной сон воплотился в реальность — сейчас на пороге появится Берти с кривою ухмылкой, протянет свои грязные руки… Но он увидел кое-что пострашнее.

— Вольфганг? — вопросительно произнёс Кристиан, не веря глазам. — Вольфганг!

Он скатился с дивана, отбросив пиджак, позабыв о том, что может подумать его хозяин. Вольфганг еле стоял на ногах, и изо рта у него текла кровь, и…

— Всё… в порядке, — как можно спокойней произнёс Вольфганг. — Надо лечь.

Он протянул руку, и Кристиан помог ему дойти до дивана. Кристиану казалось, что он сходит с ума. Перед глазами плыло. Что значит «всё в порядке»?!!

— Ты… дрался? — зачем-то спросил он. «Нет, знаешь, сам сделал такое».

Вольфганг помотал головой – кажется, ему было тяжело говорить.

— Да… извини. Извини! — забормотал Кристиан. Он усадил Вольфганга на диван, помог поднять ноги — хотя остаточные знания школьного курса подсказывали, что нельзя менять позу… или наоборот необходимо…

— Капсулы, — произнёс Вольфганг одними губами. Тут уж Кристиан не мог не блеснуть:

— Тебе нельзя. До приезда врача ничего нельзя принимать… пить там…
— Коробка от чая. В комнате, — Вольфганг мотнул головой. — И не надо… врача.

И Кристиан повиновался. Как лунатик, прошёл в спальню. Там, на рабочем столе, среди баночек с тушью, обрезков бумаги и сломанных перьев и вправду стояла жестяная коробка — Тадж-Махал в закатных лучах, что-то из мира, где люди не харкают кровью.

Кристиан молча протянул Вольфгангу горсть красно-белых пилюль. Тут же спохватился и побежал за водой — из-под крана, в чайнике как назло не оказалось — и надо же было всё выпить… Когда он вернулся, Вольфганг задумчиво и старательно жевал капсулы.

— И… и всё-таки, тебе нельзя, — сказал Кристиан и протянул ему стакан.
— Пасиб, — Вольфганг улыбнулся алогичности действий. Бедный мальчик — и вправду напуган.

Лекарство тут же начало действовать. Сейчас Вольфганга не волновала возможная передозировка — главное, ушла боль, снова стало можно дышать, а в горле больше не поднимался тошный комок. Так. Ещё минут пять он полежит, а потом спустится в подъезд и посмотрит, что там с Бертрамом — таки уполз или уже унесли?..

Кристиан плакал. Теперь — беззвучно. Он забился в угол за книжным шкафом и смотрел на Вольфганга, пристально, во все глаза — пытаясь запомнить. Внутри поднималась странная, тупая обида. Несправедливо всё было, жестоко — как будто сломанная слишком рано игрушка, которую долго ждал.

Вольфганг порадовался, что Кристиан не шумит и не бьётся в конвульсиях. Молодец, уже хорошо. Хотя в вещах явно рылся — иначе как на спинке дивана оказался пиджак?..

Вольфганг смог отвернуться к стене и рассеянно думал теперь — внезапно — о дегуманизации. Бертрам. Сегодня он поднял на снаффера руку. Он бил человека. Что он чувствовал, впечатывая пластмассу в уродливое злое лицо? Ничего. Не больше сожаления, чем если бы рыл песок. То ли это уродство исключало Бертрама из мира людей, то ли тот сам, в попытке превознестись, почувствовать себя инженером человеческих судеб, чуть просчитался и попал в разряд каких-то минералов ходячих…

Тем временем, Кристиан вытер слёзы и выдохнул. Он знал, что делать. Нельзя было терять ни минуты.

Вольфганг чуть обернулся, когда он встал с пола и машинным, механическим шагом прошёл на кухню. Вольфганга заинтересовал эффект освещения: почему-то перед глазами всё было слегка рыжеватым…

В следующий миг он услышал, как Кристиан чуть срывающимся, но решительным голосом диктует в телефонную трубку адрес.

— Да, Вольфганг Мюллер. Возраст не знаю. Наверно. У него… кровь. Пожалуйста, приезжайте скорей!..

Chapter Text

Всё плыло в тумане. «Перелом рёбер… Внутренние повреждения…», — заключение врача скорой Кристиан услышал будто сквозь вату. Вольфганга унесли на носилках, хотя он порывался встать и идти самостоятельно.

Снова оставшись один, Кристиан запер дверь и сполз на пол. Уже почти привычно.

Всё из-за него! Он даже не сомневался, что на Вольфганга напал Бертрам.

А что, если Вольфганг умрёт?

От этой мысли Кристиан похолодел. Капкан, расставленный Бертрамом, захлопнулся. Кристиан как будто наяву услышал щелчок острых зубьев. Накатило удушье, перед глазами потемнело. Он сжался в комок и заскулил: да что он этому громиле сделал? Почему Бертрам так методично пытается разрушить его жизнь, ломает всё, что ему дорого? Теперь и Вольфгангу досталось… Неужели лишь потому, что не побрезговал общаться с отбросом с Цоо?

Кристиан ещё немного покорчился от отчаяния, но всё-таки заставил себя успокоиться. Слезами Вольфгангу не помочь. Всё должно обойтись — он теперь в надёжных руках врачей. В конце концов, на дворе не Средневековье, современная медицина чего-то да стоит. Его спасут, обязательно! Надо пойти в больницу, узнать, что нужно — вдруг его надолго госпитализировали?

Первым делом Кристиан решил повесить на место пиджак. Теплилась слабая надежда, что Вольфганг в таком состоянии ничего не заметил — ему бы наверняка не понравилось, что навязавшийся лузер мнёт его вещи.

Кристиан открыл шкаф, нашёл нужную вешалку, и тут его внимание привлекли рамы, небрежно прислонённые к внутренней стенке. Вчера он их не заметил. Совладать с любопытством не вышло: наверняка это картины Вольфганга. Лисята, которых он уже видел, были работой, а это… это, должно быть, что-то настоящее.

Кристиан опустился на корточки и осторожно вытащил верхнюю раму, развернул холстом к себе.

Сначала ему показалось, что картина написана кровью, но нет — от неё исходил запах краски. Впрочем, это не значит, что кровь не была добавлена прямо в неё.

Нервные красные мазки и отпечатки складывались в искажённый судорогой силуэт — изображённый (или изображённая) корчился, вывернув ноги — то ли это вид со спины, и безликий насаживается на что-то, то ли, наоборот, в фас, и тогда он лежит с неловко раздвинутыми бёдрами. Единственная ассоциация, вспыхнувшая при виде этой картины — боль. Мучительная, подавляющая. Кристиан не хотел смотреть на страшный красный цвет, но и оторваться не мог. Он не ожидал, что Вольфганг создаёт такое — жуткое и притягательное.

***

Вольфганг шёл по коридору, насвистывая. Он весело прокатился на машине скорой помощи со включенной мигалкой, после вокруг него деловито возились две медсестры и доктор с покрасневшими усталыми глазами (но Вольфгангу приятнее было представлять, что это восторженные журналисты и поклонники на его персональной выставке, всем им хотелось потрогать его, причаститься), а потом… потом они очень озадачились. После рентгена даже обвинили его в розыгрыше. В чудеса они не верили. Были перелом ребра, внутренние повреждения и кровотечение — и вдруг нет. Вместо них лишь следы старой травмы, впрочем, давней и уже не опасной. Ни о какой госпитализации и речи не шло, поэтому его отпустили на все четыре стороны, выписав счёт за ложный вызов.

Вольфганг чувствовал себя уникумом, хотя и понимал, что его заслуги в столь быстрой регенерации нет — всё благодаря капсулам графини.

На улице он снова, как и утром, радовался солнцу, палым листьям и разлетающимся птицам, но вдруг заметил знакомое лицо: на скамейке в больничном сквере сидела девушка с длинными каштановыми волосами. Та самая, что была задействована с Кристианом в перформансе на вечеринке богемных снобов. Та же самая, что в прошлом году позировала в классе живописи и умудрилась обчистить куратора. Та, о которой в определённых кругах ходили легенды. Девица курила и лучилась благодушием. Её держал за руку какой-то белобрысый паренёк и смотрел влюблённым взглядом.

— Эй, привет, — подошёл к ним Вольфганг, — как тебя… Кристиана?
— Она самая, — улыбнулась та неожиданно дружелюбно. — А ты что тут?
— Меня выписали! — поделился радостью Вольфганг. — А вы?..
— А мы откололись, — веско уронил парень.
— От партии?
— С чёрного, глупый ты! — Кристиана рассмеялась и положила голову на плечо пареньку. Вольфганг присвистнул:
— Ого, да вы круты.
— С чем лежал? — парень поднял на него недоверчивый взгляд.
— Травматический пневмоторакс, — по слогам произнёс Вольфганг.

Парень молча протянул ему руку и крепко пожал.

***

Кристиан доставал картины, одну за другой. Он старался не перепутать порядок, чтобы потом незаметно убрать — но очень скоро забыл и просто пожирал их глазами в каком-то восторге и ужасе. Когда невыносимо становилось смотреть на одну, он брал следующую — чтобы спуститься в новый круг ада.

Конечно, сказывались разыгравшиеся сейчас нервы, но Кристиану казалось: с этих полотен и вправду сочится кровь. Он не думал, что Вольфганг, весёлый и взбалмошный, у которого на неделе семь пятниц, может так рисовать. В более спокойном состоянии Кристиан вспомнил бы понятие «колорит» — сейчас эта красная стихия казалась единственным из возможных в мире цветов. Искажённые, вывернутые тела, символически обозначенные — без лиц, а иногда и без голов; сведённые до функции — раздвинутые ноги, объятия, борьба, пара сплетённых узлом, словно резиновых, рук… Материя искажалась, и Кристиан чувствовал, что стремительно теряет связь с реальностью — голова снова кружилась, сердце выскакивало из груди…

— А я не думаю, что экспансия остановлена. Наоборот! Таинственный Восток сменил джихад на дёнеры, и каждый турок из Кройцберга…

Кристиан вздрогнул. В прихожей открылась дверь — кто-то пришёл, и говорил весело, торопливо. И это был голос Вольфганга. Неужели галлюцинации?..

— А я о чём? — раздался другой, хрипловатый. — Они скоро тут всё захватят. Раньше по-другому было, правда, Кристиана?
— Политики, — шутливо фыркнула девушка. — Ладно. Правда, конечно.

Кристиан замер. Этого не могло быть. Это было.

— А мы с Крис и Детлефом тут торжество жизни празднуем. Привет ещё раз, — Вольфганг — Вольфганг! живой и здоровый! — зашёл в комнату и осёкся. Он с удивлением воззрился на раскрытый шкаф и разложенные повсюду картины. Негромко кашлянул и поджал губы.

Кристиан виновато молчал. Он обернулся и смотрел на него полными слёз глазами.

— Убери всё, пожалуйста, — сухо сказал Вольфганг. Он уже сделал шаг к порогу, когда Кристиан вдруг бросился ему в ноги, обнял колени и прижался щекой. Унизительно, по-собачьи ткнулся — потому что не знал, как ещё разом сказать: «Я рад, что ты жив, хотя не знаю, как это возможно; пожалуйста, прости за любопытство и не сердись, ведь я очень тебя люблю».

Вольфганг остановился и негромко вздохнул. Он как раз заготовил красивую фразу про диверсионные поставки наркотиков из Стамбула в Берлин под видом муки для лаваша и совсем не хотел, чтобы реплика пропала даром. Вдруг Детлеф сам до этого додумается? Но бедный малахольный держал крепко и явно настроился хорошо поваляться.

— Эмм… — Кристиана возникла в дверях. — Кто-то говорил про кайзеровский омлет?
— Кто-то хвастался булочками? — улыбнулся Вольфганг. — Пошли готовить, — он слегка подёргал ногой, стряхивая Кристиана. — Ты будешь взбивать все яйца на свете!
— Привет, терпила, — снизошла до приветствия Кристиана. Похоже, происходящее её абсолютно не удивляло.

На это следовало отвечать: «Привет, Следи За Дорогой» — но Кристиан сейчас был слишком счастлив и демотивирован.

***

— Я видел твои картины, — сказал Кристиан.
— Я понял, — хмыкнул Вольфганг и намотал ещё пару витков проволоки на веточку ёлки. Теперь должно было держаться крепко.

Они провели прекрасный день вчетвером. Сначала долго и весело готовили булочки, омлет и какое-то блюдо, названия которого Кристиана не помнила, но уверяла, что оно точно французское. Потом с удовольствием ели — омлет, булочки и что-то вроде теста для пудинга или белого соуса, но тоже ужасно вкусное.

Кристиан и не представлял, что наркоманка — уже бывшая наркоманка с Цоо — умеет отлично готовить. Девушка торжественно надела красный хозяйский фартук и с удовольствием вертелась у плиты, а Кристиан сидел в уголке и послушно взбивал яйца, молоко с сахаром, тесто — словом, играл роль бессловесного кухонного комбайна.

Мужчины тем временем вели суровые мужские разговоры о геополитике, и Кристиан в очередной раз поразился, как Вольфганг умеет находить к каждому человеку подход. Белобрысого Детлефа интересовали экономические процессы, причём интерес его был не праздным, а очень деятельным. Он хотел вернуться в училище, стать водопроводчиком. Вольфганг посоветовал ему как можно скорее вступить в профсоюз и расписывал плюсы легальной борьбы, а Кристиана лишь чуть усмехалась под нос: эх, мальчики-мальчики…

Ближе к вечеру они распрощались — Вольфганг и Детлеф пожали руки, а Кристиана так даже чмокнула его в солнечное сплетение. Расстались они друзьями. Впрочем, Вольфганг совсем не удивился, когда недосчитался двух вилок и любимой ежовой рукавицы.

А теперь он медитативно реставрировал ёлку, пытаясь при этом не раздражаться на собачьи повадки Кристиана. Тот сидел на полу спальни и прожигал ему спину молящим взглядом. Вольфганг старался не дёргать лопатками, хотя было ощутимо щекотно.

— Твои картины… они прекрасные, — наконец, родил Кристиан.
— Я не спрашивал твоего мнения, — промурлыкал Вольфганг, но тут же сжалился: — Однако, спасибо.
— Они потрясающие, все, правда, — Кристиан чувствовал, что снова сделает сейчас какую-то глупость. На языке вертелось: «Неужели тебе действительно бывало так больно?»

Вольфганг молчал и приматывал к ветке фонарик.

— А почему ты их не выставляешь? Или там не продашь, например?
— Знаешь, я и сам-то на них нечасто смотрю, — Вольфганг улыбнулся. — Да и кто купит?

Кристиан осёкся. Почему-то вдруг со всей ясностью он представил Бертрама. И вправду — кто ещё купит боль, как не снафферы и порнографы?

— То-то же, — Вольфганг обернулся и потрепал его по волосам. — А если будешь таким любопытным, я оторву тебе нос!

Кристиан невольно поёжился.

Он смотрел на Вольфганга, увлечённо продолжающего возиться с ёлкой, и боялся поверить, что он действительно жив и, кажется, абсолютно здоров. Вдруг это очередной на редкость реалистичный сон?

— Ты так и собираешься весь вечер сидеть на полу и пялиться на меня?
— А… нет, конечно, — Кристиан поднялся и поплёлся к столу в гостиной — его ждала оставшаяся половина конспектов.
— Вот и славненько, — Вольфганг покровительственно кивнул.

 

Говорят, что можно бесконечно смотреть на огонь, воду и то, как другой человек работает. Вольфгангу надоело наблюдать за Кристианом уже через пять минут. К тому же, когда печатаешь не сам, перестук клавиш начинает очень раздражать.

— Я по делам, — соврал он. — Закройся на все замки и прежде чем открывать, смотри в глазок.

Кристиан покивал. Он беспокоился, как бы Вольфганг не влип в очередные неприятности, но его присутствие отвлекало. Хотелось забросить резко осточертевшие тетради, и просто молча наблюдать за Вольфгангом, пытаясь запомнить каждый его жест, меняющиеся выражения лица, взгляд пронзительных глаз… Нет, в самом деле, хорошо, что он уходит.

— Надеюсь, пока меня не будет, ты больше нигде не станешь рыться? Или уже всё вплоть до мусорного ведра проверил?

Кристиан вспыхнул и обиженно насупился:

— Нигде я не рылся, это… случайно вышло.

Вольфганг криво усмехнулся, но не стал развивать тему. Сам виноват — впустил непонятно кого и даже не составил список прав, обязанностей, а также правил и запретов для временно проживающего. Непременно стоит это обдумать!

***

— Здра-авствуй, — протянул Николаус, поцеловав Вольфганга в щёку. — Всё уже переписал?

Вольфганг отстранился и, прищурившись, внимательно посмотрел на него.

— Какой многозначительный тон я слышу.

Николаус тонко улыбнулся, всем видом показывая: ты знаешь, о чём я говорю.

— Ну-ка, ну-ка, — Вольфганг схватил его за рукав и требовательно потянул, — выкладывай!
— Мю, не придуривайся! Я вчера принёс историю кинематографа, ты спал, а Кристи не позволил тебя будить, что с его стороны, конечно, очень заботливо, но…
— Погоди! — властно взмахнув рукой, перебил Вольфганг. — В котором часу это было?
— Около девяти, — пожал плечами Николаус.

Вольфганг рассмеялся и потрепал его по плечу:

— Рысь моя, не знаю, что ты себе навоображал, но меня и дома-то не было. Я в Вольфсбург ездил.

Николаус удивлённо уставился на него — кажется, Мю не врал, да и зачем ему? Тогда почему этот странный парнишка не пустил его в спальню? Приводил кого-то в отсутствие хозяина? Ерунда какая-то.

— Может, ты перестанешь сверлить меня взглядом и, наконец, пустишь в комнату? Или мне стоя на пороге рассказывать тебе о своих удивительных приключениях?
— Проходи-проходи, — спохватился Николаус. — Есть будешь? Мне тут одна клиентка сверх гонорара ещё и коробку пирожных презентовала.
— Ох, и он ещё спрашивает? — всплеснул руками Вольфганг в притворном негодовании. После столь ускоренной регенерации его организм остро нуждался в подпитке. И простых углеводах.

 

— …И представь себе, что же я обнаружил? Когда вылез из автобуса, страдая от ужасного тромбофлебита и сартровской тошноты, а? Ну, угадай. Макса! — Вольфганг всплеснул руками. — Паршивец соскучился. До этого он вопил в трубку так, будто его забивает насмерть футбольная команда Вольфсбурга.
— А оказалось?.. — Николаус слушал внимательно и серьёзно и, где надо, кивал. Настоящий товарищ.
— А оказалось, ему просто всё надоело, и он хочет в Берлин, — Вольфганг с удовольствием отхлебнул чая. — Но, вопреки ожиданиям, я не стал отмазывать его перед родителями. Они всё равно не отпустят.
— А сколько ему, я забыл?
— Через три месяца и один день ему можно будет законно делать всё, чем он уже с удовольствием занимается, — усмехнулся Вольфганг. — До этой радостной даты, если приспичит уехать, его вернут обратно с полицией. Я мать знаю.
— Если найдут, — добавил Николаус, перекладывая себе на тарелку горку сахарной пудры.
— Это да, — кивнул Вольфганг.

Они сидели на кухне, залитой жёлтым электрическим светом. На плите уютно побулькивал чайник, пирожные — эклеры с заварным кремом — оказались успешно освоены, и на душе у Вольфганга было легко, когда Николаус вдруг попросил:

— Мю, скажи мне ещё одну вещь. Только честно.

Вольфганг закатил глаза — хорошие разговоры так не начинаются. Да и на Никки это было совсем не похоже. Неужели ревнует?

— В общем, ты скажешь? — повторил Николаус.
— Смотря что это за вещь, — Вольфганг скривился. И тут сложности.
— Ты на быстрых сейчас?
— В смысле? — оторопел Вольфганг. — Ты про спиды, что ли?
— Да.
— Нет.
— Правда? — Николаус смотрел с надеждой.
— Истинная, — фыркнул Вольфганг. — С чего бы мне тебе врать?
— Просто я беспокоюсь, пойми.
— Мм, — оценил Вольфганг заботу. — И что навело тебя на подобные мысли, о мой Калле Блумквист?
— Ну… — Николаус замялся.
— Ем, но не толстею? — предположил Вольфганг. — Это всё солитёры.
— Да нет у тебя никаких солитёров! — не выдержал Николаус, и Вольфганг на мгновение возгордился — уж Никки-то мог это подтвердить.
— Бегаю и кричу? Так я всегда вроде…
— Нет, ты как будто другой. Вообще, другой.

Вольфганг вздохнул. Ну и что тут скажешь? Что люди меняются?

— Просто в универе проблемы, ты знаешь. Я, конечно, оставил это существо переписывать…
— Снова оставил? — поднял брови Николаус.
— Ну, устроит опять дефиле в моих тряпках. И что? — улыбнулся Вольфганг.
— Так ты думаешь?..
— Да не сомневаюсь. Вчера ты прервал его рубашечную вакханалию — всё в шкафу вперемешку!

Друзья посмеялись. Наконец, Николаус утёр слёзы, высморкался и сказал:

— В принципе, я его понимаю. Кстати, как он тебе?
— Пока не знаю, — Вольфганг пожал плечами. — И не стремлюсь узнавать.

На лице Николауса отразилось искреннее изумление. Как же так? Красивый, влюбленный — совершеннолетний! — молодой парень — и без дела валяется?..

— Понимаешь, он слишком странный, — признался Вольфганг. — Иногда хочется, но… думаешь, вдруг он снова стигматами весь покроется? Или ещё что.
— Это не заразно, — Николаус махнул рукой. — Надеюсь. Кстати, когда налюбуешься… не будешь против, если мы с ним пообщаемся?
— Я подумаю, — манерно протянул Вольфганг.

И вечер пошёл по-прежнему хорошо и спокойно, будто ничего не случилось. Конечно, Вольфганг не рассказал другу про сломанное ребро — но всё равно, этой ночью изображая лихого наездника, упорно скидывал с себя руки Николауса, вызывая у того трепет и уважение.

***

Был уже третий час ночи. Кристиан допечатывал последний конспект, не находя себе места от беспокойства. Заметив, что трижды набрал одну и ту же фразу, он раздражённо скомкал лист, заправил в машинку новый и начал сначала. Куда опять ушёл Вольфганг? А если с ним что-то случилось? Надо было уговорить его остаться!

Неизвестность давила на плечи. Кристиан не знал, где Вольфганг и что с ним, где его искать (и надо ли это делать), кому звонить. Единственное, что на данный момент в его силах — закончить работу.

Около четырёх утра всё было готово. Левая кисть затекла и неприятно похрустывала. Кристиан поднялся, рассеянно растирая её, и прошёлся по комнате. Всё-таки стоило лечь спать — что ещё оставалось? Очень хотелось надеяться, что когда он проснётся, Вольфганг уже будет дома.

Кристиана вдруг кольнула обида — наверняка Вольфганг где-нибудь развлекается, пока он тут места не находит от беспокойства. Что это за дела такие, растянувшиеся до самого утра? Как вариант: Вольфгангу просто тягостно находиться с ним вместе, вот он и находит предлоги, чтобы сбежать из собственной квартиры. Нет, всё-таки, надо уходить отсюда, нельзя же так…

Кристиан твёрдо решил, что пойдёт завтра к Штольцу, расскажет ему всё как есть, и, может быть, мудрый могильщик снова поможет ему, как месяц назад.

Эта мысль немного успокоила его. Кристиан остановился в начале очередного круга — в прихожей — и твёрдо решил лечь спать, пока не принялся в панике обзванивать больницы и морги. Он рассеянно скользнул взглядом по вешалке с верхней одеждой, и заметил сверху чёрный пиджак в тонкую полоску. Соблазн оказался велик. Кристиан осторожно снял вещь — ценный артефакт! — с крючка, погасил свет, и свернулся на диване, снова не раскладывая его.

Наверное, пиджак давно не надевали — чайно-лаймово-мятный запах почти выдохся. Кристиан зарывался в немного колкую ткань лицом, представляя, что Вольфганг здесь, рядом. Он вернулся и совсем не сердится на него.

***

Вольфганг вернулся в начале девятого. Николаус собрался в универ — разведать обстановку, и он решил пойти с ним, хотя бы ради того, чтоб отметиться, но выйдя из подъезда, вспомнил о Кристиане. Бедолага, наверно, весь извёлся. Нехорошо как-то вышло. Да и за одолженными тетрадями зайти стоило.

Вольфганг неслышно прикрыл дверь и, тихо ступая, прошёл в комнату. Кристиан спал на аскетично не застеленном диване, прижимая к себе полосатый пиджак и уткнувшись в него лицом. Вольфганг нахмурился: опять этот щегол трогает его вещи, но рассердиться по-настоящему не получилось — до того выглядело мило. К тому же, он специально повесил пиджак на видное место — не удержался от проведения небольшого испытания. Точнее, теста.

Кристиан пошевелился и сонно приоткрыл глаза. Моргнул, перевернулся на другой бок и вдруг, окончательно проснувшись, резко сел. Пиджак упал на пол.

— Ты вернулся!
— Само собой, — повёл плечами Вольфганг, ожидая, что сейчас на него посыплется град вполне справедливых упрёков «я тут горбачусь в поте лица, а ты шароёбишься неизвестно где». Не угадал.

Кристиан как-то сдавленно вздохнул и вдруг порывисто, как вчера днём, обнял его, прижался щекой к животу. В горле теснились глупые слова. «Не уходи больше, — хотел сказать он. — Я сам уйду, правда. Если хочешь, прямо сейчас».

Вольфганг замер, растерявшись. А потом медленно, будто пугливого зверя, обнял Кристиана за плечи и погладил по голове.

— Не реви только.

Кристиан тяжело дышал, но орошать слезами рубашку вроде бы не собирался. Вольфганг улыбнулся ему — неожиданно тепло — сейчас это недоразумение со странными для натурала реакциями напомнило ему Макса, когда тот был совсем мелким и пугался чего-нибудь. Он точно так же бежал к старшему брату, ища защиты или поддержки. Пожалуй, если закрыть глаза, можно представить, что это и правда Макс — к тому же, свежи были воспоминания о вчерашних обнимашках. Правда, младший давно уже не утыкался ему в живот вот так вот — он вымахал, и теперь Вольфганг оказывался прижатым к его груди. Впрочем, глаза можно было и не закрывать — Кристиан сам по себе был милым. Сейчас — даже умилительным в своём детском испуге.

Неожиданно снова шевельнулось раздражение: ему теперь что, и выйти никуда нельзя? Постоянно отчитываться? Таскать этого герра Натурала всюду с собой? Но тут же схлынуло, растворилось без следа — Кристиан так доверчиво прижимался к нему. Приятно ощущать себя нужным и значимым.

— Ну чего? — Вольфганг улыбнулся и убрал с его лица розоватую прядь. — Всё перепечатал?

Кристиан отчаянно закивал и рванулся — хотел продемонстрировать успехи, наверно, — но запутался в собственных длинных ногах и грохнулся на пол. Вольфганг еле удержался от смеха — ну и грация, прямо как корова на льду. Или, если добавить умильности — оленёнок.

— Ох. Чудо ты, — Вольфганг помог чуть сопящему от стыда и обиды Кристиану подняться.
— Я правда всё сделал, — заверил тот.
— Молодец. Возьми на кухне лакричную палочку, — Вольфганг встряхнул свой пиджак и повесил на спинку дивана. — Он тебе так полюбился?
— Кто? А, да, — Кристиан густо покраснел и потупился.
— Можешь взять. Я серьёзно.
— Правда? — Кристиан даже чуть огорчился — пиджак ему нравился, конечно, как и все вещи Вольфганга, но всё-таки не так, как рубашки из шкафа.
— У тебя, я смотрю, совсем нет одежды, — продолжал Вольфганг, рассеянно просматривая машинописные листы. «А он убористо, в край печатал — экономист…»
— Мне хватает, — быстро ответил Кристиан.
— Знаешь, что? — Вольфганг поднял глаза. — Давай пойдём днём и купим тебе… что тебе подойдёт. — Хотел сначала сказать «понравится», но не рассчитывал на вкус Кристиана.
— Не, пожалуйста, нет, — замотал головой Кристиан, словно ему грозила опасность.
— Надо же как-то тебя отблагодарить, — продолжал Вольфганг, будто не слышал протеста.

Кристиан вздохнул, стараясь не выдать радость. То есть… они опять будут вместе? Вольфганг его не гонит? Кажется, мудрый Штольц и возвращение на кладбище пока отменялись.

— Спасибо. Ты мне очень помог, — Вольфганг собрал в стопку конспекты, потасовал их, раскладывая по владельцам («У кого же я брал семиотику? А, она об этом пока не знает…») и обернулся к Кристиану

— Ну, что было важного-интересного?

Тот пару секунд смотрел на него остекленевшим испуганным взглядом, а потом молвил:

— Всё.

***

Вольфганг не стал принимать ванну: торопливо сполоснулся под душем и забрался под одеяло — Никки, хоть и назвался противником всяческой «скорости», поспать ему особо не дал. В соседней комнате посапывал Кристиан, гордый и успокоенный. Пришлось пинками заставлять его раздвинуть диван и лечь нормально — а то что это он как бедный родственник? Вдруг сил ещё не будет на шопинг!

Вольфганг закрыл глаза и мгновенно заснул. Не было никакого желания думать, куда подевался Бертрам — сам уполз, или его смёл ранний дворник, приняв за огромный ком грязи… Вроде, когда скорая отъезжала от их подъезда, чёрной машины там уже не было… Так или иначе, пусть только попробует сунуться ещё раз — Вольфганг дал себе слово купить пистолет. Настоящий, а не муляж. Это будет «Смит и Вессон» 38-го калибра… или даже маузер… И это будет отлично.

И была чернота, плотная, бархатная. Но что-то тревожило, мешало сквозь сон. Кажется, начинались судороги — электрический зуд в ногах, отходняки от капсул графини.

Вольфганг проснулся, повертелся минут пять, пытаясь принять терпимую позу — тщетно. Было неудобно и муторно. Пока не критично — всё-таки не советская «скорость» — но сон как рукой сняло.

Он посмотрел на часы — почти девять; вздохнул и вылез из постели — если нет возможности спать, танцевать или вершить революцию, надо учиться. Осторожно ступая, прошёл в комнату, где на столе оставались конспекты.

Кристиан лежал, отвернувшись к диванной спинке и обхватив пресловутый пиджак — так дети обнимают любимую плюшевую игрушку, когда ищут защиты от монстров. Вольфганг покачал головой: интересно, какие же монстры у тебя, Кристиан? Сколько из них ещё придёт к нам в гости воскресным утром?..

Одеяло чуть сползло вниз, обнажив худое плечо. Вольфганг наклонился поправить — замёрзнет ещё, а он не хочет ходить по магазинам с простуженным. И не удержался: быстро, легко коснулся губами нежной, чуть сухой кожи. Он знал, что Кристиан не проснётся — да он вообще ничего не почувствует…

В тот же миг Кристиан развернулся и обвил его шею горячей рукой. Вольфганг застыл — он не хотел пользоваться доверием спящего, но Кристиан явно не спал, может, так больше и не уснул. Глаза у него сейчас были лукавые — не молящие и по-собачьи преданные, а какие-то… лисьи, насмешливые. Блудливые, вспомнил Вольфганг хорошее слово. И лёг рядом. И он почти не удивился, что Кристиан уже был без одежды.

Сначала они целовались — и Кристиан очень скоро растерял своё лисье лукавство и по-женски стыдливо начал закрывать глаза, вздрагивая от возбуждения и подступающих слёз. Вольфганг хотел сказать: пожалуйста, верь мне, я не сделаю больно, — но вместо этого чмокнул бедного плаксу в красивый и любопытный нос, в самый кончик, и сполз ниже.

Он целовал выступающие ключицы, рёбра, подвздошные кости — одни кости! ну что за ходячий скелет?.. — проводил ладонью по горячей, пылающей коже. Вольфгангу хотелось покрыть поцелуями всё это худое тело, вылизать его дочиста, сделать своим — смыть следы прошлых прикосновений, всех бывших, небывших…

Кристиан тяжело хрипло дышал и пытался дотянуться до Вольфганга, взять его за руку — и тот понял, протянул ему левую. К его удивлению, Кристиан крепко вцепился в запястье — больше напоминало не рукопожатие, а альпинистский захват. Но зато успокоился — откинулся навзничь и уже не дрожал.

Вольфганг прошептал ему в пупок желание («Выставка на следующий год в Нью-Йорке!») и взял в рот твердеющий член. Кристиан дёрнулся и застонал, но Вольфганг чуть сжал его руку — я с тобой, всё хорошо, — и начал посасывать, легко обводя языком головку. Он не любил брать глубоко в горло, да и не считал нужным — всё равно удовольствия это не увеличивает, разве что даёт моральное превосходство над сохранившими рвотный рефлекс. Но с Кристианом хотелось забыть обо всех этих выдуманных категориях, превративших удовольствие двух людей в какой-то ментальный бокс.

Кристиан уже едва сдерживался, чтобы не вскидывать бёдра, подаваясь навстречу — ему явно хотелось большего, и Вольфганг специально дразнил, оттягивая момент. У них впереди ещё много ночей, и Вольфганг абсолютно терял голову от открывшихся перспектив — это тело, невинное, отзывчивое и податливое, которое можно приковывать наручниками к спинке кровати, прижигать имбирём и дразнить кубиком льда…

Внезапно Кристиан всхлипнул и закрыл лицо локтем. Он выскользнул, отворачиваясь — Вольфганг в первый момент не понял: что, уже всё? Но, кажется, Кристиан просто не выдержал избытка впечатлений и теперь лежал, уткнувшись в подушку лицом. Но он не плакал. Как любой хищный зверь, он эту подушку грыз.

Вольфганг решил продолжать. Он осторожно коснулся губами крестца, поцеловал едва заметную родинку. Потом спустился чуть ниже. Улыбнулся: чистый, зверёныш — маленькие зверята ведь всегда чистые, — и начал ласкать его языком. Кристиан не реагировал — но и не сопротивлялся, только слегка подрагивал. Вольфганг подложил ему под живот свёрнутое одеяло, заставляя поднять бёдра выше, раскрыться, и продолжал дальше.

Будь это Никки или кто-то другой, Вольфганг обязательно бы между делом смог ввернуть анекдот из Шарля де Костера про уста, которые не говорят по-фламандски. Но сейчас всё должно было быть предельно серьёзно — Кристиан и так до смерти напуган. Это его первый раз, и всё для него.

Вольфганг заметил, что Кристиан начинает чуть двигаться, тереться о валик из одеяла. Он расслабился, наконец, перестал зажиматься. Сейчас возбуждение с лёгкостью покрыло бы боль, поэтому Вольфганг смочил слюной указательный палец на левой руке — там ногти специально были короткими, и осторожно протолкнул внутрь.

Его поразило, насколько Кристиан был горячим. Пульсирующий чуть влажный жар — и потрясающая узость. Вольфганг почувствовал глупую гордость — вот здесь он по-настоящему первый. Если не считать Кристианы с её феминистической местью. Но это было давно и в другой жизни, а теперь они вместе, вдвоём, и они любят друг друга. По крайней мере, в этот момент.

Вольфганг согнул палец под привычным углом, и Кристиан отреагировал мгновенно — будто тронулся лёд или прорвало плотину, он застонал и забился, начал лепетать что-то глупое и влюблённое… Вольфганг чуть улыбнулся — сейчас он ощущал себя прямо-таки демиургом.

Кристиан задыхался. Всё его тело сотрясала крупная дрожь, почти судороги, и он рывками подавался назад, стараясь получить больше, как можно больше. Мерзкой тянущей боли в этот раз не было, и он хотел оказаться заполненным ещё плотней, ещё глубже, мучительней, до конца — насколько это возможно.

— Я хочу тебя, — простонал он. — Вольфганг, пожалуйста.

Вольфганг покачал головой. Куда тебе сейчас, ты и так на грани — кончишь в первую же секунду с моим членом внутри.

— Пожалуйста, возьми меня… — попросил Кристиан срывающимся, хриплым голосом.

Вольфганга умилила старомодная формулировка — напомнило любимое библейское слово «познать» в его эротическом смысле. Он хотел мягко сказать, что сейчас рано, и наверняка покалечит его, пускай и невольно. Может, через неделю и пару-тройку игрушек с последовательно увеличивающимся диаметром… Но Кристиан молил так отчаянно, что Вольфганг вздохнул:

— Хорошо. Порастягивай пока себя сам.

Он слез с дивана и направился в спальню — где-то там лежал целый тюбик смазки с анальгетиком. Краем глаза он видел, что Кристиан послушно обслюнявил пальцы и лихо протолкнул в себя два сразу — с трудом, но без явных страданий.

Смазки в комнате не было — ни обезболивающей, никакой. Вообще. Вольфганг проверил все ящики и с раздражением понял, что всё нужное его друзья обычно приносили с собой. А всё ненужное — уносили. К тому же, вполне возможно, что как раз эту он на прошлой неделе перепустил на больное ребро — вместо охлаждающей мази. Крем для рук как назло тоже кончился.

И в ванной ничего подходящего не было. Вольфганг прикинул, какие ощущения даст гель для душа («со вкусом топлёного молока», хвасталась этикетка). Наверное, будет щипаться. Это резко напомнило Вольфгангу мать и её репрессивные опыты с хозяйственным мылом, и он отказался от смелой идеи.

Постанывая от тоски, Вольфганг побрёл на кухню — но и там смазочных материалов не наблюдалось. Сливочного масла он не покупал — следил за фигурой, шпик выкинул за ненадобностью. В холодильнике оставалось ещё в кастрюльке странное блюдо, приготовленное Кристианой, условно — пудинг. Но и оно было скорее вязким, чем скользким.

— Вольфганг! Я смог три! — в искренней радости крикнул из комнаты Кристиан.
— Молодец! — отозвался он. — Так держать!

Может, засунет в себя весь кулак и успокоится? Но нет, Вольфганг должен был довести дело до конца. Да и оставаться с мучительным стояком ему не хотелось. Трахнуть его по слюне? Знаем мы, чем заканчивается такое самопожертвование…

Он решительно прошагал в спальню. Там на тумбочке тихонько поблескивала склянка со святым елеем из Лурда — подарок модного режиссёра Альмадовара, на минуточку. Но Вольфганг был радикален.

И конечно же, пузырёк не открывался. Вольфганг пробовал и так и этак, но пробка не поддавалась. Оставался единственный вариант. Он обернул склянку бумажной салфеткой, взял покрепче за стеклянную часть и с размаху ударил о край стола.

С оглушительным грохотом пузырёк лопнул, и всё в комнате осветилось вдруг полуденным солнцем. Это было похоже на ядерный взрыв — будто сила католической святости вырвалась, дабы опалить парочку богохульников…

Вольфганг открыл глаза. Он совсем забыл с вечера убрать кукушку.

Дивный сон — или неожиданный трип, недаром же у Кристиана был лисий взгляд, — оказался разбит вдребезги, но эрекция никуда не делась. Вольфганг вылез из-под одеяла и прокрался в ванную мимо крепко спящего, всем кукушкам назло, Кристиана.

Обхватив изнывающий член, Вольфганг закрыл глаза и представил Кристиана, его чувственный рот, тёплое дыхание… и вспомнил видеозапись, которую Бертрам не поленился подсунуть под дверь — на ней Кристиан стоял на коленях перед этим квадратным мудаком. Возбуждение схлынуло, будто встал под холодный душ. Ну и ублюдок же этот Берти, теперь из-за него даже не подрочить.

***

— Я один схожу, всё будет в порядке, — уверял Кристиан Вольфганга, но тот был непреклонен: в барак они идут вместе.

Кристиан радовался, что Вольфгангу не в тягость пойти с ним, но вместе с тем было неловко — как будто он ребёнок неразумный и каждый его шаг надо контролировать. Хорошо хоть Вольфганг был согласен прогуляться по кладбищу и не стоять над душой, пока он будет прощаться.

 

Первым попался им Гюнтер. Похоже, он не вернулся на законную квартиру и продолжал жить у пассии — именно в сторону её дома он направлялся. Кристиан окликнул Рыжего. Вольфганг деликатно поотстал, всем видом демонстрируя, что он просто случайный прохожий.

— Ты чё ж это, а? — грозно надвинулся на Кристиана Гюнтер. — Предупредить-то не судьба?
— Так вышло, — пожал плечами он, и всучил могильщику большущий пластиковый пакет с новеньким постельным. — Вот, это тебе! Спасибо, что пустил пожить.

Получилось как-то глупо, но все добрые слова, которые Кристиан заготавливал по дороге, вдруг куда-то делись — благодарность оказалось невозможно уложить в словесные формулировки.

— Это чё? — смутился Гюнтер.
— Ну… это тебе и твоей девушке… подарок!
— Спасибо, — Рыжий усмирил праведный гнев и растроганно прижал пакет к себе. Потом спохватился и пожал Кристиану руку.
— Ты, значит, домой вернулся?
— Ага, — не стал вдаваться в подробности Кристиан.
— Это ты правильно, — одобрил Гюнтер. — Но если чё — тебя тут всегда примут.

Они простились, и Кристиан отправился к Штольцу и Амалии. Вольфганг уже поджидал его возле подъезда, с подозрением оглядывая окрестности — уж не скрывается ли где наглухо ебанувшийся Бертрам?

 

Кристиана не было около часа. Вольфганг изнывал. Ну неужели так сложно вручить радиоприёмник («Им нравилось слушать меня, значит, и радиопостановки понравятся»), поблагодарить за всё хорошее и распрощаться уже, наконец! Что они там делают столько времени?!

Наконец-то появившийся на крыльце Кристиан выглядел раздражающе довольным.

— Что так долго? — Вольфганг хмуро взглянул на него и втоптал окурок в землю.
— Прощались, — весело ответил Кристиан.
— Это минут пять-десять, не больше.
— Ну… Амалия усадила меня пить чай, Штольц давал напутствия и… — он похлопал себя по карману куртки, — подсказал, к кому обратиться насчёт работы. Здорово ведь?
— Здорово-здорово, пошли уже, — отмахнулся Вольфганг, — близость к рабочему классу меня угнетает.

Артер: Aidan Dreamsludge (TFWO)

Chapter Text

Кристиан с неохотой согласился поехать в Шёнеберг. Он не появлялся в родном районе с начала лета – не хватало ещё встретить родителей или знакомых. Но Вольфганг настаивал – как будто поблизости магазинов мало!

По сравнению с Кройцбергом, Шёнеберг стал казаться чистеньким и скучно-благополучным, хотя чем дальше они шли, тем обшарпаннее выглядели дома, а на витринах начали попадаться граффити.

На Гольтцштрассе 37 Вольфганг, наконец, притормозил и кивнул на вывеску: «Серо-стальной»:

— Вот, нам сюда.

Что это крутой магазин, Кристиан понял, как только вошёл внутрь. Там не было ни позолоты, ни костюмов от Армани, не кидались под ноги услужливые консультанты — зато играла песня Tangerine Dream (что-то с последнего альбома, названия он вспомнить не мог), а это уже о многом говорило. На стене он заметил большой плакат с зеркалом Венеры, угрожающе (и весьма недвусмысленно) согнутой вешалкой и лозунгом «Never again!». Кристиан догадался, что скорее всего это тот самый феминистический магазин, о котором говорил Вольфганг.

— О, пришёл! — из-за высокого прилавка, больше похожего на барную стойку, выскочила девушка и устремилась к Вольфгангу с явно недобрыми намерениями.

Кристиан разглядывал сердитую девицу во все глаза: таким стрелкам позавидовала бы любая древнеегипетская модница, а причёска больше смахивала на воронье гнездо; одета она была в затёртую косуху с нашивками и в нечто неописуемо рваное, доходящее до колен. Колготки тоже были рваными, да ещё и в несколько слоёв.

— Я говорила, что к нам сегодня снимать придут? Говорила! — девица обвиняюще ткнула в хитро лыбящегося Вольфганга пальцем. — Где манекен, грёбаный ты яйценосец?!
— Ну-ну, так-то ты встречаешь старых друзей.
— Ты, между прочим, обещал! — рявкнула она, пропустив укоризненную реплику мимо проколотых в нескольких местах ушей.
— Вот, — Вольфганг торжественно указал раскрытой ладонью на притихшего Кристиана, будто тот был ценным экспонатом, гордостью коллекции.
— Э… — начал было он, но Вольфганг на него цыкнул.
— Гудрун, милая, к чему вам банальный манекен, когда можно использовать живую модель?

Девушка окинула Кристиана оценивающим взглядом и в лёгком замешательстве поджала накрашенные ярко-алой помадой губы.

— Соглаша-айся, — вкрадчиво протянул Вольфганг.
— Всё бы ничего, но запланирована съёмка женских вещей. Женских, ты понимаешь?
— Ну и? — Вольфганг скрестил руки на груди. — Нарядите его в платье.
— Э… — снова попытался встрять Кристиан, но Вольфганг невозмутимо продолжал:
— Он красиво постоит, попозирует, а вы будете так любезны, что в знак благодарности подберёте ему какие-нибудь шмотки. Мужские, да. Я заплачу.

Кажется, Гудрун эта идея понравилась. По крайней мере, она уже не хмурила сердито красивые брови.

— Эй, парень, у тебя имя есть? — весело поинтересовалась она, снова смерив растерянного спутника Вольфганга оценивающим взглядом — уже начала вовсю прикидывать.
— Кристиан.
— Я Гудрун, — девушка протянула ему руку и крепко, по-мужски, пожала. — Ты хоть согласен?
— Ну… — Кристиан поймал взгляд Вольфганга и кивнул: — Да.

Гудрун удовлетворённо кивнула.

— Где там Беата с Беттиной? Зови их сюда, приступим к делу! — хищно оскалился Вольфганг.
— «Приступим»? — возмутилась Гудрун. — Ты ни к чему приступать здесь не будешь!
— Правда? — огорчился Вольфганг. — Ну ладно. Пойду поем…

Но не ушёл, а остался смотреть, что же будет. Кристиану уже сделалось немного страшно. В чём заключается превращение в манекен? И интересно, стоять надо будет совсем неподвижно?..

— Бе-еет! — зычно крикнула Гудрун. — И другая Бет тоже!!!

Позади прилавка зашуршала чёрная занавесь, и появилась ещё пара девушек. Одна из них — в сером комбинезоне механика, темноволосая и коротко стриженая — не привлекла особо внимания Кристиана. А вот другая… Невысокая, в чёрном вязаном платье и с золотистыми локонами — и неважно, что грубо темнели отросшие корни, а платье больше напоминало рыболовную сеть, — она была восхитительна. Кристиан с усилием закрыл рот и приосанился — хотелось произвести на девушку хорошее впечатление.

— Здравствуй, Вольфганг, — молвило чудное создание. — Ты хочешь вернуть нам Мадлен, да?
— Нет, Беата, — вздохнул Вольфганг. — Она далеко. Она не вернётся к вам боле.

«Беата… Какое красивое имя, — решил Кристиан. — Гораздо лучше Агнессы».

— Слушай, парень, — хмыкнула «другая Бет», делая к Вольфгангу шаг. — Ты что задумал-то, а?

Кристиану показалось, что в руке девушки блеснёт сейчас раскладной нож — настолько дружелюбным был тон. Но положение спасла Гудрун.

— Дамы, он откупился. У нас есть манекен, — она кивнула на Кристиана. — Только на сегодня, как я понимаю?
— Да, желательно вернуть к вечеру, — кивнул Вольфганг.
— Этот, что ли? — хмыкнула Беттина. — Что-то на женщину он не похож.
— Только внешне, — заверил Вольфганг. — На самом деле это редкий случай текучего гендера.
— Шта? — вскинула брови Гудрун. — Это ещё что за новости?
— Понимаете, — Вольфганг вдохновенно поднял глаза к потолку, — гендер — не что-то фиксированное. Он течёт, изменяется…
— Ой, теки лучше отсюда, — отмахнулась Беттина. — Ты?..
— Кристиан, — торопливо подсказал он.
— Иди туда и раздевайся, — она махнула в сторону подсобки за кассой. — Вещи на вешалку.
— Да… Спасибо, — кивнул Кристиан. Ему очень хотелось заговорить с прекрасной Беатой, но он не знал, как. Да и боялся — вдруг она не любит текуче-гендерных?

За чёрной занавесью обнаружилась соседняя комната — что-то вроде театральной примерочной. По стенам висели недошитые платья и заготовки фантастичных костюмов из кожи и латекса, а в углах возвышались горы картонных коробок. В центре стоял стол, старый, лаковый и местами сильно потертый. Кристиан разделся, ёжась от холода и невольно усмехаясь — из зала слышались оживлённые восклицания Вольфганга:

— Пол определяется кариотипом, а гендер — исключительно социальный конструкт! И я — живое тому подтверждение. Моя необузданная сексуальность не вписывается в строгие рамки…
— Пол подмети.
— Нет, я лучше пойду. Дела, знаете ли. Но, тем не менее! Я Вольфганг, я Дорис, я — человек. Моя ориентация находится в широком спектре…
— В ультразвуковом, что ли? — гоготнула Беттина.
— Ультрафиолетовом, — подсказала Гудрун.
— Ультраголубом! — колокольчиком рассмеялась Беата.

И тут Кристиан понял, что, наверно, не так уж влюблён.

Судя по звукам, девицы вытолкали Вольфганга из магазина. И, на удивление, Кристиан не ощутил особенного огорчения по этому поводу.

— Накрасим или сначала оденем? — спросила Гудрун, войдя в подсобку.
— Оденем, — хмыкнула появившаяся следом за ней Беттина. — Он вызывает у меня нехорошие ассоциации с концлагерями.

Кристиан невольно потупил взгляд.

— Слушай, Крис, тебя Мюллер, что, совсем не кормит? — Гудрун ткнула его пальцем во впалый живот.
— Ну что-о ты, — расхохоталась Беттина, — он у него одним чистым протеином питается!

Девушки загоготали.

— Мы не… — начал было Кристиан, но ему опять не дали сказать.
— Да ладно, ты не обижайся, — примирительно улыбнулась Беттина. — Вольфганг наш друг, его друзья типа наши друзья.
— Короче, настоятельно рекомендую привыкнуть к нашему специфическому чувству юмора, — поддакнула Гудрун.
— Во! — в подсобку ворвалась Беата, прижимая к себе гору какого-то непонятного барахла мышастого цвета. — Это должно подойти!

Она швырнула вещи на стол и девушки принялись в них оживлённо рыться, не обращая внимания на подрагивающего от холода Кристиана. Кажется, они уже начали воспринимать его в качестве детали интерьера.

— Сам застегнуть сможешь, или помочь? — очаровательно улыбаясь, Беата протянула Кристиану чёрный бюстгальтер.

«Расстегнуть точно смогу, хоть с закрытыми глазами», едва не сказал он, но вовремя спохватился и лишь молча кивнул, улыбнувшись прелестнице. Беата снова отвернулась к столу.

Девушки яростно спорили и отшвыривали в стороны негодные, по их мнению, вещи, Кристиан старательно сопел и пытался соединить крючки с петлями, но безуспешно. Зато он понял, почему некоторые женщины считают лифчики предметом угнетения. Расстёгивать их было куда приятнее. По ощущениям он уже вывихнул правое плечо и левую кисть, но результата пока не достиг.

Беттина отшвырнула очередное платье и рассеянно скользнула по Кристиану взглядом. Заметив его мучения, понаблюдала немного, сдерживая усмешку, и ткнула Беату локтем в бок:

— Да помоги ты ему.
— Повернись, — скомандовала та покрасневшему Кристиану и легко соединила застежку. Потом она отрегулировала бретельки, как будто нарочно касаясь бледной кожи чуть дольше, чем было нужно.

Гудрун подмигнула, заметив смущение Кристиана, и кинула подруге скомканные чулки. Беата ловко сунула их в чашечки и помяла, придавая более-менее естественную форму.

— Ну, как-то так. Теперь у тебя есть сиськи!

Девушки критически оглядели благоразумно молчащего Кристиана. Гудрун задумчиво потёрла подбородок и обернулась к подругам:

— Может, ещё объёмов добавить?
— Нее, — покачала головой Беттина. — У нас будет модель спортивного сложения.
— Точно! Типа это не справедливо, что модели — да те же манекены — подчёркнуто женственны, как будто других вариантов и не бывает.
— Во, — одобрительно кивнула Беттина.

— А… что мне надо будет делать? — робко спросил Кристиан. — Ну, вообще.
— Стоять и помалкивать, — вдруг обозлилась та. — Можешь уже сейчас начинать.
— Ты будешь в витрине, когда придёт оператор. Он заснимет тебя. Потом мы тебя переоденем, и он ещё раз… — пустилась в объяснения жалостливая Беата.
— Времени нет! — гаркнула Гудрун и швырнула в Кристиана парой серебристых сапог.
— А чулки? — удивился он.
— Может, тебе ещё трусы кружевные нужны? Надевай!

Кристиан послушно сунул ноги в блестящие сапоги. Хорошо, что каблук у них был невысоким — вспомнились приключения в компании «очаровашек», и щиколотки тут же заныли. Но терпеть было можно.

— Так, дневной комплект, — Гудрун достала из вороха узкую юбку-милитари из тёмно-серой, с металлическим блеском ткани. Кристиан послушно натянул её, радуясь, что достаточно длинный подол доходит до голенищ — всё-таки, ног он не брил. В отличие от Вольфганга…

— Девоньки, это беда, — покачала головой Беттина.
— Что? — не поняла Гудрун, смерив Кристиана критическим взглядом.
— «Что». Это не женщина. Посмотрите.
— Мда, — скривилась Гудрун. — Парень, подумай о трупах. О манной каше, я там не знаю…
— Да он и так, — проявила Беата неожиданное понимание — и ещё более внезапное знание мужской анатомии.
— Правда. А я и забыла, как это… Ладно, — Беттина потёрла лоб. — У нас есть утяжка?
— Ничего мне не надо утягивать! — испугался вдруг Кристиан. Почему-то три ведьмы вдруг показались ему гораздо более радикальными, чем вначале. Кто знает, что придёт в их феминистические дурные головы?
— Если понадобится, то и отрежем, — пригрозила Гудрун. — Ты читал манифест SCUM?

Кристиан помотал головой. Он видел что-то с похожим названием на полке у Вольфганга, но не открывал — думал, комиксы или порнография.

— Почитай. Пригодится.
— А может… — Беата вытащила из коробки в углу нечто, похожую на шотландскую сумочку к килту («Спорран», — мысленно проявил Кристиан бессмысленную эрудицию). Сумочка была чёрной.
— Па-аберегись, — Беттина взяла её за ремень и мгновенно покрасила из баллончика серебрянкой. — Вот, теперь комплект. Пусть пока сохнет.
— Так, верх, что у нас сверху, — Гудрун взвешивала на одной руке серую, а на другой полосатую блузки.
— С полосками лучше, — подсказал Кристиан. За что тут же получил комок чёрно-белой ткани в лицо.

Все вещи в этой волшебной лавке были из какой-то дикой синтетики и не мялись, мгновенно восстанавливая форму. Кристиан натянул блузу, расправил глубокий вырез.

— Надо ещё присобрать, — рядом снова возникла Беата с парой портновских булавок.

Кристиан замер и чуть присел, чтобы невысокой девушке было удобней. Руки у Беаты оказались горячими, пальцы ловкими. Кристиан терпеливо ждал, пока она закрепит у него на спине какую-то особую складку, помогаюшую скрыть неестественность бюста. На языке вертелись всякие глупости. Интересно, как с ней заговорить по-нормальному? Так, чтобы не стала смеяться, а заинтересовалась его уникальной персоной? Вот Вольфганг бы точно что-то придумал. Или сделал.

Кристиан уже почти решился резко дёрнуться и наколоться, чтобы вызвать разом смущение и жалость, когда Беата довольно выдохнула:

— Вот и всё! — и отступила, чтобы полюбоваться работой.
— Готово? Ну наконец-то, — Беттина прищурилась. — Грудь великовата.
— Времени нет, — оборвала Гудрун и застегнула на поясе у Кристиана ремень сумки. — Так, это чтоб прикрыть твой отросток.

«Можно было и не уточнять», — обиделся Кристиан и покосился на ангела скромности и чистоты. Но Беата как будто не слышала и убирала в ящик булавки.

— Куртка будет вот эта, — Гудрун потрясла в воздухе косухой из прозрачного пластика с массой карманов, в каждом из которых лежали болт, винтик, бритва или гаечный ключ. — Шарф, — она вытащила из коробки металлическую посудную губку длиною два метра. — Очки, — на столе оказалось подобие сварочной маски с зеркальными стёклами.

— Мы успели! — в один голос сказали девицы и поочерёдно отбили пятюню.
— А макияж? — Кристиан вспомнил о главном и тут же сам пожалел.
— Точно. Не пускать же тебя с этими бледными щами, — разулыбалась Беттина и накинула ему на плечи белую простыню. — Беата! Тональник где?..

***

Вольфганг вихрем ворвался в университет — по старинным ступеням, вверх на пролёт, чуть не врезался в пёстрый витраж, уворачиваясь от группы натурщиц, и бегом дальше по коридору — туда, где должна была проходить пара. Подмышкой он сжимал толстую пачку тетрадей.

— Спасибо! Спасибо!!! — начал он кричать ещё издали.

Люди в недоумении оборачивались — а Вольфганг нёсся прямо к аудитории, лавируя и протискиваясь, подскакивая и пригибаясь, будто в него целился снайпер.

— Кого я вижу, — покачал седой головою куратор. И спрятался в нишу за спину гипсового Антиноя — вспомнилась угроза ссаными тряпками. Кто знает этого беспредельщика?..

Вольфганг прибавил скорости — ему требовался хороший разгон. За пару метров до нужной двери он упал на колени, по инерции проехал по скользкому полу и ткнулся головой Николаусу в живот. Тот покачнулся, но устоял, и смотрел на Вольфганга с ужасом — неужели таки на спидах?

— Спасибо! — Вольфганг поднял сияющий взгляд и вручил другу конспекты по кинематографу.

— Оу-у, — протянули умилённые однокурсницы. Николаус поёжился и на всякий случай перекинул свой чёрный шарф через плечо.

— И тебе спасибо! И тебе! — Вольфганг поднялся и начал раздавать собранные на выходные богатства. — Вы очень мне помогли!

Каждую возвращённую тетрадку он сопровождал быстрым рукопожатием и розовой желейной лягушкой, как по волшебству выпрыгивавшей из нагрудного кармана рубашки. Девушки улыбались польщённо. В глубине души каждая верила, что он читал только её конспекты — ведь невозможно за пару суток освоить все. А у других брал, только чтобы не обижались.

— И спасибо огромное за семиотику, — прочувствованно сказал Вольфганг, отдавая толстухе-старосте пухлый блокнот. Девушка было нахмурилась — хотела уже с горечью отчитать этого ветрогона, что нехорошо вытаскивать конспекты из-под головы у заснувших людей, — но Вольфганг протянул ей шоколадку. С апельсиновыми цукатами и амаретто. И инцидент был исчерпан.

— Пошли, чудовище, — процедил Вольфганг, наматывая на руку конец шарфа, и потащил Николауса прочь. Тот вяло сопротивлялся, но делал вид, что всё так и надо и они просто играют в святую Маргариту и дракона.

Вольфганг вышиб с ноги пару дверей — завизжали натурщицы, прикрывая руками срам, спешно стали тушить косяки старые искусствоведши, — и, наконец, нашёл пустую аудиторию. Затолкал Николауса внутрь и закрыл дверь на щеколду, подпёр стулом и закрепил шваброй.

— Мю, ты чего? — Николаус тревожно замер посреди кабинета.
— Иди сюда, — потребовал Вольфганг. И, видя, что тот не понимает, сам подошёл и мягко подтолкнул к ближайшему столику. Николаус сел и захлопал глазами.

Вольфганг тоже смотрел на него в каком-то отчаянии. Вот точно на быстрых, наркот.

— Мю, ты совсем уже? — хохотнул Николаус, когда Вольфганг вдруг опустился перед ним на колени и начал быстро и ловко расстёгивать ремень, ширинку, стянул бельё…

В следующую секунду он ржать перестал. А потом вообще замолчал и откинулся назад, опираясь руками о столешницу.

Вольфганг с ожесточением сглатывал слюну и знакомую на вкус смазку. Он старался брать глубоко, до удушья, как будто в любой момент Никки мог потребовать большего, упрекнуть в неусердии, ударить… Как бы он этого хотел.

— Возьми меня за волосы, — попросил он.
— Что? — не понял Николаус. — Зачем?
— Волосы-волосы-волосы!!!

Николаус послушно коснулся его головы. Пряди были слишком короткими, но он всё-таки смог сжать пальцы на затылке — должно быть, до боли, притянуть к себе. Это было непривычно, но по-своему заводило — как и опасность быть обнаруженными. За мутным дверным стеклом маячили тени.

Он сжал пальцы сильней, и Вольфганг радостно захрипел и начал насаживаться ртом на его член, закрыв глаза и вздрагивая от возбуждения.

— Чёрт, Мю, ты… — Николаус хватал воздух, еле сдерживаясь, чтобы не застонать в голос — под дверью и так собрались любопытные. — А, а… чёрт. Я тебя просто…

В этот момент Вольфганг как будто случайно показал зубы. Николаус дёрнулся и мучительно сильно кончил, забрызгивая его лицо, шею и ворот рубашки.

— Ну и что это было? — спросил он после недолгой паузы.
— Захотелось, — улыбнулся Вольфганг и стёр с ключицы белую каплю. — Эй, смотри, я Зигги Стардаст!
— Аладдин Сэйн, — поправил Николаус, застёгивая ширинку.

***

Кристиан с любопытством и лёгким недоверием «неужели это я» смотрелся в зеркало. Девицы слегка подкорректировали ему брови (было больно, к тому же, Гудрун всё время шипела, грозя страшными карами, если он дёрнется), долго, старательно вырисовывали острые стрелки, нанесли на веки сыпучие серые тени, а потом — самое страшное — красили ресницы. Кристиан никак не мог удержать глаза открытыми и Беттина силой оттягивала его веки, стараясь не размазать подводку. А теперь вот Беата делала ему начёс.

— Да что у тебя с волосами, они ж клочьями лезут! — она брезгливо кинула под ноги очередной розоватый клок.
— Покрасил неудачно.
— Оно и видно. Больше так не делай.

Кристиан согласно кивнул. Беата нравилась ему всё больше — хотя бы потому, что не ругалась.

А потом началось утомительное. Приехала съёмочная бригада, Кристиана выставили в витрину (ноги на ширине плеч, руки на бёдрах — этакая суровая воительница за равноправие), фотограф слепил вспышками, осветитель — переносными софитами, оператор то и дело выбегал на улицу, чтобы заснять снаружи, и оставлял дверь открытой — по голым ногам неприятно сквозило, и Кристиан очень старался не ёжиться.

Затем настал черёд вечернего варианта. Девушки быстро загнали Кристиана в подсобку и не особо бережно переодели в длинное узкое платье с металлическими вставками, чуть не оторвав уши. И снова Кристиан стоял в витрине, неподвижно таращась в пространство, и гадал — понравился бы он Вольфгангу в таком виде? Обратил бы тот на него внимание, если б не знал и увидел впервые?

Кристиана этот вопрос занимал не на шутку. Думать о том, что он мог совсем-совсем не приглянуться Вольфгангу, оказалось неприятно. Но нет, глупости. Зачем тому девушка, тем более — феминистка? Кристиан тяжко вздохнул — что-то подсказывало: Вольфганг любит только мужчин. Причём, с бакенбардами. Может быть, отрастить?..

— А у вас манекен ожил, — игриво пробасил оператор, подмигивая Гудрун.
— Так. Не дышать! — пригрозила она. — Как на рентгене.

Кристиан послушно кивнул. Тут же спохватился и замер. Упоминание рентгена навело на мысль о сломанных рёбрах. Вольфганг так и не рассказал ему, что это было. Может, очередной кровавый перформанс, а может — лишь сон?.. Кристиану, впрочем, казалось, что он стал свидетелем настоящего чуда.

— Взгляд сфокусируй, — Гудрун больно ткнула его пальцем в щиколотку.
— А уже всё, — фотограф опустил камеру. — На сегодня довольно.
— Заебись! — радостно проскандировала Беттина. — Всё, девочки, мне пора!

Она быстро чмокнула в щёку Беату, клюнула Гудрун, и, закинув на плечо холщовую сумку, размашистым шагом вышла из магазина. На ходу она пятернёю причёсывала волосы, приглаживала брови и вообще наводила всяческую красоту. Гудрун усмехнулась. По лицу её можно было прочесть: ясно, что у тебя за дела.

— Могу я узнать ваше имя? — оператор галантно протягивал Кристиану пухлую руку.
— Эмм… ммм…
— К сожалению, она немая, — тут же подлетела Гудрун. — Из интерната.
— Да? — огорчился мужчина и руку убрал. — А это ничего, что вы её…
— «Эксплуатируете», хочешь сказать? — ласково улыбнулась Гудрун. — Так пусть хоть где-то работает, раз ума нет. Она глухонемая. И слабоумная.
— А почему… — начал оператор, который минуту назад слышал, как Кристиану отдавали команды. Но в этот момент вся группа стала махать ему из машины, и он торопливо начал прощаться: поцеловал руку Беате, пожал Гудрун и с сожалением посмотрел на Кристиана.

— Убрались? И слава Богу, — Гудрун заперла дверь и перевернула табличку.
— Иди, — Беата похлопала Кристиана по спине. — Ты свободен.
— Ура! — Кристиан прищёлкнул каблуками и скрылся в подсобке.
— Милый, — улыбнулась Гудрун. — И, главное, умеет помалкивать.
— Ага. Интересно, где Вольфганг его нашёл?

Гудрун развела руками: всё равно он правду не скажет.

Минут через пять Кристиан появился переодетый, и даже смывший макияж. Правда, под глазами остались сероватые разводы, придававшие ему одновременно томный и измождённый вид.

— Спасибо, ты нас выручил, — Гудрун снова крепко пожала ему руку. — Теперь можешь выбирать всё, что приглянется твоей текуче-гендерной душе. Примерочная — там.
— Спасибо, — растерянно поблагодарил Кристиан. — А ты… вы…
— А мы, — Гудрун подхватила загадочно улыбающуюся Беату под руку, — приберём в подсобке. И ты не будешь мешать, ок?

Кристиан кивнул. Ему показалось очень беспечным, что девушки оставили его наедине с кассовым аппаратом, но, видимо, друзьям Вольфганга они доверяли.

***

Оставшись вдвоём, девушки принялись самозабвенно целоваться.

Отдышавшись, Гудрун толкнула Беату к столу и, положив руки ей на бёдра, проурчала:

— Ну, о чём поговорим сегодня?
— Мм… о тесте Бехдель? — Беата игриво закусила губу.

Гудрун помогла ей влезть на стол и скользнула рукой под платье.

— Знаешь, забавно, что три условия, сформулированные карикатуристкой, подхватили кинокритики.
— Карикатуристкой из феминистической газеты! — многозначительно погрозила пальцем Беата и принялась стаскивать с подруги косуху.
— Ах, ну конечно, — Гудрун поцеловала Беату в шею, слегка прикусила нежную кожу зубами. Беата тихо застонала и обхватила бёдра Гудрун коленями.
— Я не отрицаю, что тест пошёл на пользу — и не только кинематографу, — но согласись, — вещала Гудрун, лаская грудь Беаты сквозь ажурный бюстгальтер, — он слишком… м… утрирован. Две женщины, которые говорят друг с другом о чём-то кроме мужчин… пфф! Тест Финкбейнер нравится мне больше.
— Тест Финкбейнер сложнее инт…интегрировать в другие области, — выдохнула Беата и потёрлась щекой об плечо Гудрун, запустив пальцы ей в волосы.

Проходя мимо подсобки с ворохом понравившихся футболок, Кристиан невольно прислушался. Девушки обсуждали тонкости каких-то непонятных тестов. Вот же… идейные. Он взял на заметку: поинтересоваться у Вольфганга, в чём суть, и вошёл в примерочную.

Беата запрокидывала голову и кусала губы, стараясь сдержать стоны — мысли окончательно спутались, и аргументировать свою точку зрения она была уже не в состоянии — куда больше её занимали ощущения. Гудрун, задрав на ней платье и расстегнув «предмет угнетения», вылизывала и покусывала её затвердевшие соски, пробираясь юркой ладошкой между разведённых бёдер, под резинку чёрных трусиков.

Гудрун довольно улыбнулась, почувствовав под пальцами жаркую влажность и, проведя языком зигзагообразную дорожку от ложбинки груди до пупка, опустилась на колени, одновременно стягивая с Беаты бельё. Та откинулась назад, опираясь на локти, и шире раздвинула ноги.

Когда Гудрун коснулись губами клитора, ставшего донельзя чувствительным, Беата не выдержала и застонала в голос. Всё внутри сжималось, пульсировало в такт бьющемуся пульсу — сладко и остро, до головокружения.

— Тсс, тише, милая, мы всё-таки не одни.
— Так ведь в том и суть, — томно улыбнулась Беата.

 

Кристиану особенно понравились три футболки — обтягивающая синяя, кислотно-оранжевая с хаотичными прорезями, и, наконец, белая с легкомысленным принтом в виде тучки, из которой шёл радужный дождь. Последняя казалась ему, пожалуй, излишне игривой, но Кристиан твёрдо решил — чтобы понравиться Вольфгангу, надо быть беспечным, прямо как он. Или хотя бы так выглядеть.

С рубашками оказалось сложнее — вся верхняя одежда в этом странном бутике была в серой гамме. Ярких цветов почти не попадалось, но Кристиан всё-таки смог найти в дальнем конце стеллажа пару тёмно-бордовых и одну болотно-зелёную, бархатную. К её вороту был прикреплён клочок папиросной бумаги с карандашным росчерком «Маркус» и датой — кажется, её уже заказали. Кристиан пригляделся — июнь этого года. Заказчик не появился. Значит, вещь уже можно купить?..

Кристиан пошёл к девушкам за советом. Формулируя мысль, остановился у занавеси — и тут его внимание привлёк разговор. Очень странный и перемежаемый вздохами и тихими стонами.

— Ни один… из фильмов, снятых в этом году… не пройдёт… тест, — сбивчиво говорила одна, кажется, Беата.
— Ты уверена? — это был голос Гудрун.
— Да, да, чёрт подери! Да!

«Ну и идейность», — покачал головой Кристиан. Почему-то ему резко расхотелось прерывать девушек — вдруг вспомнят, что он их извечный биологический враг, да и нападут? Тем более что Гудрун грозилась его оскопить…

Он ещё немного пошатался по магазину. Весёлых вещей, как у Вольфганга, больше не было. Огромный жёлтый свитер оказался при ближайшем рассмотрении платьем и напомнил Кристиану о школьных утренниках, где он играл канарейку. Ещё были зауженные брюки разных оттенков, и Кристиан провёл пять весёлых минут, пытаясь найти разницу между графитным и асфальтово-серым. Но и это ему вскоре наскучило. Поскорей бы уж Вольфганг вернулся! Кристиан очень надеялся, что он не забудет про обещание — так хотелось его скорее увидеть… И желательно, живого и невредимого.

Отложив себе на кассу ворох выбранного, он решительно направился ко входу в подсобку, когда услышал:

— Изнутри ты похожа на щенка бульдога, — голос Гудрун, лукавый и ласковый.

Кристиан замер в недоумении. Кажется, он ослышался? Но в тот же миг раздался голос Беаты, игривый и чуть срывающийся:

— А… а откуда ты знаешь?
— А где, ты думаешь, было твоё кольцо, глупышка?

Они рассмеялись. Кристиан почувствовал вдруг, что серый пол уходит у него из-под ног. В смысле… «изнутри»?.. Почему-то на ум пришёл один эпизод из детства: в деревне местные уверяли его, что внутри коровы есть шоколад. Но Кристиан был умным мальчиком, да и шоколад не любил. А другие — любили, и даже слишком…

В этот момент раздался стук в дверь — Кристиан радостно метнулся ко входу, но это оказалась какая-то девушка с ирокезом. Она безуспешно дёргала ручку, пытаясь войти, и стучала в стекло маленьким кулачком. Заметив Кристиана, она радостно замахала ему. Но он развёл руками — мол, прости, ничего не могу сделать, и указал на табличку «закрыто». Было жаль, конечно, но не мог же он торговать в отсутствие хозяек? Панкушка горестно повесила голову и побрела прочь в темноту. И что-то подсказывало Кристиану — она приходила не только за новыми тряпками.

Стараясь не выдать себя, он прокрался к подсобке. Оттуда доносились приглушённые стоны, шорох и какие-то влажные всхлипы. А ещё — скрежет ногтей по столешнице и громкие вздохи Беаты.

— И… единственный фильм, который… прошёл бы тест… снял Роза.
— Ммм, — соглашалась Гудрун.
— Как же его… Боже… да…

«Роза фон Праунхайм! — вспомнил Кристиан. — Так я ж его знаю!»

С этой радостной вестью он сунулся в комнату. Чуть сдвинул полог и застыл на пороге.

Его глазам открылась фантасмагория. Беата лежала, раскинувшись на столе — задыхалась и вздрагивала, словно пойманная в сеть из своего ажурного платья. Коленки она закинула на плечи Гудрун и чуть понукала ту ударами белоснежной маленькой ножки (у Кристиана от шока все слова приобрели ласкательные окончания). А Гудрун, вероломно урча, терзала его принцессу, его ангела, его чистую любовь. Иногда она отклонялась, и Кристиан видел влажно блестящие пальцы — четыре сразу! — которые ангел с лёгкостью принимал, виляя своими ангельски-белыми бёдрами. Более того, его ангел-принцесса и сама норовила направить подругу, перекладывая её руку чуть выше, под определённым, ей нужным углом; ласкала свою грудь, впиваясь ногтями в бледную кожу, и вообще, вела себя крайне неподобающе.

Кажется, его не заметили. Кристиан в ужасе наблюдал за экстатическим синхронным движением. В какой-то момент он почти поймал взгляд затуманенных глаз Беаты, — но нет, обе девушки были слишком увлечены практическим феминизмом. Ему показалось.

Смотреть, изнывая, и не иметь возможности присоединиться было слишком мучительно. Кристиан отшатнулся, задёргивая полог — и в тот же миг понял, что в дверь снова стучат, причём уже давно.

Это был Вольфганг. Он ритмично хлопал об косяк раскрытой ладонью, притопывал и напевал что-то вроде «Ин-а-гадда-да-видда» — изнутри было не очень слышно.

Кристиан осторожно подошёл к двери и тихо открыл — почему-то он чувствовал себя соучастником девичьих забав. Вольфганг ещё немного покривлялся, прижимаясь щекой к стеклу и оползая со скрипом. Потом это ему надоело, и он бодро прошагал внутрь, не забыв запереть за собой.

— Что почём? — он с любопытством воззрился на Кристиана.

Кристиан едва удержался, чтобы не броситься Вольфгангу на шею. Он был так рад видеть его, живого и невредимого, что молчал и только глупо хлопал ресницами. Вольфганг — усталый, взъерошенный и почему-то в чуть влажной у горла рубашке — был красивым. Хотелось просто обнять его и молчать — долго-долго…

— Это что ли? — Вольфганг поднял бровь и с опаской потрогал оранжевую футболку.

Кристиан отчаянно закивал — всё, что удалось выбрать в этом унынии.

Вольфганг тихо вздохнул и поворошил другие покупки. Лицо его исказилось, словно от боли.

— А дамы?.. — он скосил глаза на подсобку. — Они не были так любезны, чтобы помочь тебе с выбором?
— Не, — Кристиан замотал головой и густо залился краской. — Они про тест Бехдель говорят.
— Хорошо, что не про Стоунволлские бунты, — хмыкнул Вольфганг. — Ладно, тем лучше. Положи это, где взял.

Кристиан в недоумении и лёгкой обиде начал раскладывать вещи по стеллажам. Неужели Вольфгангу не нравится его вкус? Ведь он так старался…

Между тем, Вольфганг опустил жалюзи — не хватало ещё, чтобы их приняли за воров, — и быстро собрал для Кристиана по полудюжине чёрных и белых футболок и две чёрных рубашки — с длинными и укороченными рукавами. Задержался на асфальтово-серой — но прикинул, что мрачный тон будет Кристиана старить, и выбрал вместо этого пару белых простого покроя.

Кристиан жадно смотрел на латексный красный жилет в круглых прорезях — он напоминал окровавленный сыр и почему-то казался ему очень стильным. Но Вольфганг категорически не замечал этих щенячьих манёвров и взял чёрную водолазку с высоким горлом. Прикинул — денег должно хватить. Среди новых поступлений его внимание привлёк мягкий широкий свитер цвета топлёного молока — надо же будет этому недоразумению что-то носить дома зимой?..

— Брюк и обуви нормальных здесь нет, — громко сказал Вольфганг. — Так что пока остановимся.

Приём подействовал. В подсобке затихли. Спустя четверть минуты занавесь покачнулась, и на пороге возникла Гудрун — чуть растрёпанная, но с заново накрашенными алым губами.

— Всё выбрали? — миролюбиво спросила она.
— Да, — Вольфганг улыбнулся. — Надеюсь, он не доставил вам много хлопот?
— Ну что вы, — включилась Гудрун в игру. — Мы получили массу удовольствия от общения.

Кристиан хотел было надуться — что это о нём говорят как о собаке или непослушном ребёнке? Но тут же вспомнил, что видел, и улыбнулся — теперь у него с девушками был небольшой общий секрет.

— Вы уже уходите? — спросила Беата — бледная, чистенькая и снова ангельски-скромная. Кристиан отчаянно запунцовел. Надо было что-то сказать, но Вольфганг перехватил инициативу:
— Да, увы. Дела. Кстати, Мадлен передаёт вам привет. Она подумывала вернуться сюда, но находит свою новую жизнь восхитительной…
— А я-то собиралась тебе скидку сделать, — ухмыльнулась Гудрун, орудовавшая за кассой.
— Может, ещё вернётся, — быстро сказал Вольфганг. — Она правда подумает.

Когда парни ушли — нагруженный покупками Кристиан и Вольфганг в роли угнетателя-капиталиста, — подруги переглянулись.

— Как ты думаешь, — спросила Беата, — он видел?
— Конечно, видел, — хмыкнула Гудрун и наконец-то с удовольствием закурила.
— И ничего не сказал? — искренне огорчилась Беата.
— А что должен был?.. Так, и он мальчик Мюллера, не забывай.
— Эх, — только и выдохнула Беата. — Даже жаль.

Гудрун понимающе улыбнулась, и на некоторое время воцарилось молчание.

— Ты думаешь… а если он… — вдруг начала вновь Беата.

Но Гудрун лишь потрепала её по волосам и стала закрывать кассу.

Chapter Text

Кристиан проснулся поздно — за полчаса до кукушки. Умывшись и расчесав спутавшиеся за ночь волосы, он прокрался в спальню и замер на пороге, прижавшись к косяку. Вольфганг лежал, безмятежно раскинувшись в позе морской звезды, и казался очень милым — наверно, потому что не язвил. Кристиан улыбнулся этой мысли и пошёл готовить завтрак — должен же он был как-то отблагодарить Вольфганга за вчерашние покупки.

Кристиан тщательно исследовал содержимое холодильника: съедобного там осталось совсем немного. Красные носки и пластинки же в пищу не годились. Поэтому он решил ограничиться поджаркой тостов — для Вольфганга и парой бутербродов — для себя. На верхней полке обнаружилась баночка мёда, на вид намертво смёрзшегося, но Кристиан надеялся, что если сможет отковырнуть от него кусочек, то к пробуждению Вольфганга он как раз растает.

Кристиану пришлось повозиться со сковородой, раз уж тостера не оказалось. Хлеб так и норовил пригореть, и Кристиан уже пожалел о своей затее. Пока он чертыхался, подсушивая куски, кукушка прокуковала двенадцать раз и, как всегда, сверзилась в таз.

— Доброе утречко! — на пороге кухни возник Вольфганг в чёрном халате, похожем на кимоно и не без интереса принялся наблюдать за хозяйничающим Кристианом.
— Доброе, — улыбнулся он и перевернул корочку вилкой. — Иди пока… э… умойся, за это время всё будет готово.
— Хорошо, мамочка! — пискнул Вольфганг и убежал в ванную.

Кристиан смешливо фыркнул и покачал головой.

После сеанса омовения Вольфганг приступил к танцам. Мышь благоразумно отсиживалась под холодильником, грызя всё-таки пригоревший кусок. Кристиан пытался намазать чуть подтаявший мёд на тосты, борясь с желанием бросить это бессмысленное, в общем-то, занятие и понаблюдать за чудачествами друга, но вдруг он расценит это как вторжение в нечто очень личное (к тому же, Вольфганг как-то вскользь упомянул, что предпочитает танцевать голым)?

Наплясавшись, Вольфганг (уже в халате) парой стремительных пируэтов перенёс себя на кухню, уселся за стол и критически оглядел чуть прижжённые кусочки хлеба. Кристиан налил ему и себе чай и, счастливо вздохнув, уселся на облюбованное место — спиной к стене и левым боком к окну. Сквозь рассохшуюся раму ощутимо сквозило, но он не обращал внимания на такую мелочь — главное, так он мог сидеть лицом к лицу с Вольфгангом.

Надо же, сегодня их первый завтрак вместе!

Это знаменательное событие могло случиться ещё вчера, но он проспал и доедал остатки кристианиного блюда в одиночестве, пока милостиво решивший его не будить Вольфганг навёрстывал утренние ритуалы.

— А нифефо так, — снисходительно одобрил Вольфганг с набитым ртом. — Только они мёфом не уфпели как фледует пропитафься. Тебе нужно было чуть пораньше встать и этим заняться.

Кристиан состроил виноватое лицо и как следует наступил ему на ногу.

— Всё-всё! — взвыл Вольфганг. — Ты замечательная хозяюшка.
— То-то же, — осклабился Кристиан. «Хозяюшку» он решил пропустить мимо ушей.

Вольфганг отпил чай и по-птичьи склонил голову набок, разглядывая Кристиана.

— Ты сутулишься. Это надо срочно исправить.
— Зачем? — удивлённо вскинул брови Кристиан.
— Затем, что мне это не нравится.

Сказано это было таким безапелляционным тоном, что Кристиан не нашёл, что возразить.

— Древние греки были не дураки. Что они говорили об идеале красоты?
— Что в его основе должно лежать единство духа и тела, — на автомате, не задумываясь, ответил Кристиан.
— Вот! — Вольфганг торжественно поднял палец. — Я свято чту сию заповедь, и, — он гордо приосанился, едва не свалившись с табуретки, — посмотри на меня — хорош!

Кристиан рассмеялся. Назвать Вольфганга атлетом язык не поворачивался, но да, он держал себя в форме и, чего уж там, был действительно хорош.

— А ты… — Вольфганг окинул Кристиана взглядом и горестно вздохнул. — Ну что это такое: сутулишься всё время, движения скованные, зажатые… как деревянный, право слово!
— Столько «комплиментов» враз.
— Ничего, я ещё сделаю из тебя человека!

«Ты недавно ''Пигмалиона'' Шоу перечитал, что ли?» — хотел съязвить Кристиан, но сдержался. Полгода проживания в сквотах научило его, что иногда следует промолчать.

— Решено! Сегодня же мы идём на спортплощадку! — вдохновенно воскликнул Вольфганг.

Кристиан застонал и ткнулся лбом в прохладную столешницу.

По правде, он очень надеялся, что Вольфганг шутит. Ну, или не шутит, но как-нибудь отложит своё намерение, а там и забудет… Хотел же Вольфганг научить его танцевать? Хотел. И нос оторвать обещал? Обещал. Но нет. Сегодня так не повезло.

После завтрака, поблагодарив Кристиана — на этот раз всерьёз и очень душевно — Вольфганг оставил его мыть посуду, а сам принялся рыться в вещах. Он открыл стенной шкаф в коридоре и начал поиски. Уже через минуту процесс больше напоминал обретение Святого Грааля. Вольфганг злился и радовался. Удивлённо чертыхался и восторженно восклицал. Коробки падали ему на голову, запасы соли, дымовых шашек и теннисных мячиков усеяли пол и, наконец, нужное было найдено.

— Вот! — гордый Вольфганг возник в дверях кухни. В руках он держал тренировочный синий костюм, подозрительно новый на вид.
— Что это? — спросил Кристиан, просто чтобы потянуть время.
— Наряд пролетария. Прикупил на прошлое Рождество.
— Отлично, — буркнул Кристиан. Больше всего в школьной физкультуре он ненавидел как раз таки эти костюмы — что-то в них было концлагерное. Унылая уравниловка.

«Сам-то ты явно нечасто его носишь», — подумал он, с ожесточением оттирая со сковородки нагар.

— Вперёд, нас ждут великие дела! — прокричал Вольфганг из ванной, и, судя по звуку, начал полоскать горло. — Кеды — бульк! бульк! — в прихожей!

И Кристиан понял: от судьбы не уйдёшь.

***

— А откуда у тебя эта квартира?
— Снимаю, — Вольфганг пожал плечами. — По правде, мне уступил её племянник Фассбиндера.
— Это который… — Кристиан смутно припомнил заголовки в газетах: «Геи выходят из чуланов на широкий экран».
— Это который, — подтвердил Вольфганг, и Кристиан понял — лучше не продолжать, а то получится как в прошлый раз.

Они кругами ходили по стадиону. Вольфганг не врал, когда хвастался, что знает отличное место: полузаброшенная спортплощадка — с десяток снарядов и футбольное поле, охваченные кольцом беговой песчаной дорожки. По периметру всё это богатство окружал ветхий дощатый забор, через дыру в котором друзья и пролезли. Кристиан уже поприседал, повисел, поподтягивался (вышло почти что два раза) и пробежал целый круг. После упал. Силы кончились.

— Вставай, — Вольфганг ласково пнул его ботинком по почкам. — Солнце ещё высоко.

Кристиан вставать не желал. Песок дорожки был мягким, прохладным и очень приятно скрипел на зубах. Но Вольфганг так в него верил… Собравшись с духом, юный марафонец пополз. Через пять метров и серию метких ударов он всё-таки встал и сделал ещё круг. Казалось, сердце вот-вот сломает ребра и выскочит на песок; ноги подкашивались…

— Молодец, — крикнул Вольфганг. — Перерыв.

И зачем-то дунул в большой зелёный свисток. Его он взял из дома — Вольфганг вообще много чего захватил: соль, спички, целлулоидного пупса и динамитную шашку он сгрузил в спортивную сумку, а большой бинокль повесил на шею. Наверно, его он припас, чтобы не спускать с Кристиана глаз даже на другом конце поля. Сам он облачился в любимые красные брюки и чёрную-белую рубашку в горошек — день выдался по-летнему тёплым, — а на голову надел соломенную шляпу с большими полями. Вид получился беспечный и устрашающий одновременно.

Кристиан остановился, упираясь руками в колени и жадно дыша. Вскоре его неспешно догнал Вольфганг, и они стали прогуливаться. Кристиан очень надеялся, что на этом спорт сегодня закончится.

— А это ещё что? — Вольфганг нахмурился, увидев, что через щель между досками лезут какие-то люди в майках и шортах.
— Футболисты, — машинально ответил Кристиан — не сразу понял, что вопрос был риторическим.
— Футболи-исты, — презрительно протянул Вольфганг прищурившись. — Шавки они трусливые, вот кто.
— Почему?
— Да потому, — Вольфганг закинул сумку на плечо и, запустив в неё руку, принялся там чем-то шуршать, — что им не хватает смелости признать свои склонности.

Кристиан непонимающе нахмурился и обернулся на разминающихся мужчин, скользнул по мощным фигурам настороженным взглядом.

Вольфганг раздражённо вздохнул, видя, что Кристиан не понимает.

— Да ты посмотри на них повнимательнее: не все, но многие —латентные геи. Прячутся за своею показной маскулинностью: ух, какие мы, настоящие мужики, самцы, не то что всякие педики! Обмен футболками — традиция такая; обнимаемся и лапаем других мужиков — то радость победы; целуемся — так это от эйфории всё, да-да, и ничего кроме неё. Сублимация либидо? — да как вы такое могли подумать, мы же норма-альные! Социально одобренное лицемерие длиною в жизнь, — брезгливо сплюнул он. — А хуже всего, что геев они люто ненавидят — вестимо, завидуют.
— По-моему, ты сейчас сильно обобщаешь.
— Хочешь проверить? — ехидно осклабился Вольфганг и прежде, чем Кристиан успел возразить, клюнул его в губы — пародия на поцелуй, не больше.

И тут же раздался громоподобный рёв:

— Пидоры!
— А ну, уёбывайте с нашей площадки, ур-роды!
— Ну, что я говорил? — Вольфганг закатил глаза. — Они на нас даже и внимания не обратили бы, если б не терзали их трусливые душонки соблаз…
— Мне неловко тебя прерывать, — нервно обернулся Кристиан, — но они бегут к нам.
— Ну так побежали от них! — весело выпалил Вольфганг и легко рванул с места, прижимая локтем сумку. Кристиану ничего не оставалось, как припустить следом, стараясь не отстать.

Вольфганга, похоже, ситуация искренне забавляла. Он даже успевал выкрикивать обидные для гомофобов вещи. И Кристиан в этот момент его почти ненавидел.

Один из разъярённых любителей обнимашек с потными мужиками вырвался вперёд и значительно сократил дистанцию. Не сбавляя темпа, Вольфганг запустил руку в сумку, нашарил там первое попавшееся и метко кинул в него. Первым попавшимся оказался пупс, угодивший мужику точно в лоб. От неожиданности резвый футболист отпрянул, и на него налетели двое товарищей. Столкновение получилось зрелищным, но Кристиан и Вольфганг не стали тратить время на злорадное любование кучей-малой — впереди маячил лаз.

Уже стоя по ту сторону забора, они наблюдали, как остальные члены команды, рыча и матерясь, разом пытаются протиснуться в пролом между досок. Вольфганг по-мальчишески озорно показывал им язык, а Кристиан, хватаясь за бок, в котором нестерпимо кололо, старался не выхаркать горящие огнём лёгкие. Ну или хотя бы позорно не упасть на колени.

— Ничего, ежедневные тренировки пойдут тебе на пользу, — Вольфганг сочувственно похлопал его по спине.
— Не-е-ет! — взвыл Кристиан и обессилено повис у него на плече.
— Крепись! — подбодрил Вольфганг. — О, смотри, один вылез.

И вправду, взмыленный мужик в синих шортах смог-таки прорваться и теперь стоял, тяжело дыша и ворочая толстой шеей. Остальные за его спиной разбирали забор на доски.

— Вольфганг, нет! — закричал Кристиан, но было поздно: Вольфганг коварно прищурился и уже поджигал фитиль шашки.

Кристиан и сам не понял, как разом оказался за тридцать метров от Вольфганга — и его динамита. Наверное, у него открылось второе дыхание. Или это было чудо телепортации — так или иначе, он вдруг увидел, как в отдалении Вольфганг замахивается и швыряет шашку в толпу.

В следующий миг над головами мужчин пополз лиловый туман. Раздалось шипение, заглушаемое криками ужаса — мужики побросали добытые доски и полезли обратно.

А потом был салют. Радужный и очень красивый. В светлом дневном небе он выглядел бледновато, но ночью, должно быть, смотрелся бы просто чудесно. Розовые, алые, жёлтые и изумрудные сполохи расцвели волшебными астрами и погасли, как звёзды весенним утром — постепенно тускнели и, наконец, растворились. На окровавленных руинах забора остались чья-то голубая футболка и длинный лоскут кожи.

— Соль зря носил, — вздохнул Вольфганг, подходя к Кристиану и потирая спину — весь перетрудился.

Кристиан в испуге молчал. Лишь сейчас до него дошло: Вольфганг его сегодня поцеловал. Пусть и в шутку, конечно…

— А ты можешь, если захочешь, — Вольфганг похлопал Кристиана по плечу. — Ладно, пошли. Что ты хочешь на второй завтрак?..

***

— Мю! Мю, стой… — Николаус тщетно пытался скинуть с себя лучшего друга. — Нам… надо…
— Нет, не надо нам говорить, — с ожесточением процедил Вольфганг.

Он на ощупь запер за спиной дверь и снова обхватил Никки. Теперь ещё и руками.

Николаус такого коварства не выдержал — а кто выдержит, когда на тебя с порога прыгают аки хитрый зверь спрут и начинают душить поцелуем? Ноги его подкосились, и парни рухнули на пол прихожей. Вольфганг оказался сверху — широко улыбаясь, он мгновенно стянул рубашку и отбросил за голову. Краем глаза он проследил, чтобы любимая вещь аккуратно повисла на дверной ручке и не очень помялась — но тут же продолжил предаваться необузданной страсти.

Николаус вяло дёргался снизу — чуть взбрыкивал левой ногой, выражая своё недовольство, и мрачно сопел. Вольфганг оседлал его бедра и уже начал закатывать на нём футболку, когда Николаус вдруг попросил — робко, печально:

— Пожалуйста, не надо, Мю.

И столько было в этом голосе тоски и смирения, что Вольфганг и вправду остановился. Он слез с Никки и сел на пол между сушилкой для обуви и чучелом пингвинёнка. Воцарилось молчание.

Николаус лежал и смотрел в потолок, шевеля сухими губами. Так прошло с полминуты. Вольфганг ждал: что на этот раз скажет? Голова болит? Гости скоро придут? Но Никки был неоригинален.

— Вольфганг, слушай… — начал он, наконец. — Ты какой-то другой стал.
— Я знаю, — Вольфганг поправил пингвинёнку вылезавшее пёрышко.
— Раньше было не так.
— Неужели?
— Да. Мы… разговаривали. Делали что-то. А сейчас ты используешь меня, словно… какую-то машину для ебли, — фыркнул Николаус. — Нет, ну, то есть, мне, конечно же, в принципе, нравится…
— А то! — подтвердил Вольфганг, у которого от каждой мысленной запятой сладко ёкало где-то под сердцем.
— Почему всё так изменилось? — спросил Николаус у потолка.
— Как сказал Гераклит…
— Вольфганг! — Николаус приподнялся на локте и смотрел очень внимательно другу в глаза.

Вольфгангу сделалось не по себе. Никогда раньше Никки так не загонялся. И какая муха его укусила?

— Мю. Я не знаю, что с тобой творится, но мне это не нравится. Я за тебя беспокоюсь.

«Если уж ты мне так хочешь добра, давай просто потрахаемся», — выстучал Вольфганг азбукой Морзе по стенке.
«Пойдём пить чай», — настучал в ответ Николаус по полу.

***

Они сидели на кухне под жёлтою лампой — Вольфганг закатывал рукава, раз за разом, пытаясь сделать так, чтобы на манжете оставалось чётное количество белых горошков. Николаус потирал затылок, ушибленный об паркет, и мрачно ел мармеладных медведей. Пара остывших нетронутых кружек стояла по центру стола.

— Что делал сегодня? — наконец, решил Вольфганг разрядить обстановку.
— Ты на быстрых?
— Что, прости? — Вольфганг подумал было, что ослышался. Опять…
— Это амфетамин, да? — Николаус впился взглядом в его лицо.
— Да, — на пробу сказал Вольфганг. — А, верней, эфедрин.

Николаус сразу обрадовался — хоть какая-то ясность. Он прожевал и с воодушевлением начал бояться.

— Вольф! Послушай! Я давно уже замечал...
— Я так не хотел тебя огорчать, — с чувством произнёс Вольфганг и тоже взял медведя. Зелёного. Мм, киви.
— Уже месяц, да? Я же вижу, что ты похудел…
— Правда? — Вольфганг в волнении прижал руку ко рту. — Божечки! У меня получилось!

Тут Николаус успокоился уже окончательно. Всё сложилось и снова стало уютно и просто.

— Значит, ты принимал таблетки, чтобы похудеть? Эти, американские! Зачем, глупый?
— Ну, понимаешь, — прочавкал Вольфганг, набивая рот радугой из медведей. — Я хочу быть красивым для тебя.
— Мю, придурок, для меня ты всегда будешь красивым! — воскликнул Николаус и пнул ножку стола. — Даже хромой, одноглазый и… не знаю там, с пивным животом — всё равно ты будешь самым лучшим в Берлине!

«Ну спасибо, блядь, Нострадамус, — мысленно раскланялся Вольфганг. — Поговори мне ещё тут».

— Я не хочу, чтобы ты глотал всякую дрянь…
— Ах, Никки, милый, — я их не глотаю, — констатировал Вольфганг.
— Аа… А?..
— А толку в порошок и делаю пару дорожек. Раз-два, — Вольфганг посадил рядом двух красных медведей. — А вчера у меня было храброе настроение, и я даже пустил немного по вене…
— Мю!!!
— Никки!!!
— Мю!!!

«Ещё раз скажешь “Мю”, и придётся доставать двустороннее дилдо».

— Мю!!!

«Ну вот», — огорчился Вольфганг.

— О, Мю… — Николаус покачал головой.
— Ах, Никки, я хочу есть пирожные вместе с тобой, но и стройным быть тоже хочу. Ах, не говори ничего. Ах.
— Я знаю, что делать! — просиял Николаус.
— Ой ли?
— Мю, мне сказала Елизавета… только это секрет.
— Давай сюда все секреты на свете.
— Надо завести солитёра!..

***

После вчерашних приключений на спортплощадке Кристиан ощущал себя не просто разбитым вдребезги, но ещё и очень криво склеенным. Болело всё, а ноги вообще казались чужими и как будто желейными. Даже принять душ стало тяжким испытанием, но он его стоически преодолел, стиснув зубы.

Завтрак в этот раз готовил Вольфганг — творог, смешанный с персиковым йогуртом, украшали положенные сверху кокетливые ростки бамбука. Глядя на приковылявшего к столу Кристиана, он так и лучился самодовольством — наверно, воображал себя охрененным спортсменом. Но на самом деле он был просто охреневшим — Кристиан всё ещё с содроганием представлял, что сделали бы с ними разъярённые гомофобы, если б догнали.

Вольфганг быстренько сполоснул кружки, водрузил их на рога-сушилку и принялся куда-то собираться. Опять. Вот же не сидится ему дома…

Вольфганг вертелся перед зеркалом, примеряя то одну, то другую рубашку, что-то бормотал и вообще был увлечён процессом. Наконец, он остановил свой выбор на фланелевой серой. Кристиан, маячащий у него за спиной, молча кидал вопросительные взгляды.

— Я отправляюсь в оплот преступного консерватизма — универ, то бишь.
— Аа… ладно, — Кристиан попытался скрыть огорчение. Ещё ни разу они не оставались вдвоём на весь день — то Вольфганг его вёл куда-то, то сам убегал…
— Займись чем-нибудь. Вот, — Вольфганг стремительно прошагал в гостиную, схватил со стеллажа первую попавшуюся книгу и, не глядя, сунул ему в лицо. — В тридцать пять ты уже никому не будешь нужен. Так что больше читай, Кристи.
— Э…
— Знания — твой вклад в будущее. Ох, постой! Я и забыл: ты ведь из другого лагеря, — Вольфганг сделал странное движение кистью, будто крутил на пальце брелок с ключами.
— И как в будущем мне помогут знания, почерпнутые из, — Кристиан посмотрел на обложку, — иллюстрированного атласа пород лошадей?
— Лишней информации не бывает, — снисходительно, как несмышлёному ребёнку, пояснил Вольфганг и, манерно махнув рукой, упорхнул в прихожую. — Может, сегодня вечером блеснёшь своей эрудицией в «Джунглях». Пока-пока!

Кристиан не пошёл его провожать. Он раздражённо швырнул атлас на диван и, скрестив руки на груди, сердито нахмурился: вот вечно Вольфганг над ним издевается!

Он запер дверь и вернулся в комнату. Без Вольфганга в квартире сразу сделалось тихо-тихо, даже Мышь не шуршала. С улицы не доносилось ни звука, и эта тишина вдруг показалась неприятно липкой. Кристиан нарочно громко протопал к проигрывателю, но так и не включил его. Пока он один, самое время решить как быть дальше и подумать о поиске работы. Но, как назло, снова вернулись мысли о вчерашнем недопоцелуе — как будто дожидались удобного момента. Кристиана бросило в жар. Слова Вольфганга и насмешливая снисходительность его задели, но… Но. Соблазн оказался слишком велик.

Крадучись Кристиан прошёл в спальню. Рубашки — чёрная и салатовая — валялись на покрывале. Чувствуя к себе отвращение — «Я опять делаю это», — Кристиан взял чёрную и зарылся лицом в ткань. Немного постоял, вдыхая ставший таким родным запах, и унёс её в ванную.

Расстёгивая джинсы, он подумал, что ничем не лучше давешних футболистов — как и они, он тоже боялся своих желаний. Но запах, пока ещё чёткий и такой манящий, вытеснил стыд и угрызения совести.

Кристиан, зашипев от боли в мышцах, опустился на пол, прислонился спиной к стене и раздвинул ноги, насколько это позволяли приспущенные трусы и джинсы. Прижимая к себе рубашку правой рукой, левой он обхватил член и зажмурился.

Кристиан представлял, как Вольфганг склоняется над ним, упирает руки в стену, заключая в ловушку, не даёт сбежать и целует уже по-настоящему. Долго. Покусывает губы и проникает в рот языком. А потом томительно медленно ведёт ладонью вниз — от шеи до паха, и, требовательно раздвинув ему колени, начинает плавно, не торопясь, ласкать его вставший член. Кристиан задышал чаще, представив, как утыкается Вольфгангу в плечо, нетерпеливо толкается в тёплую ладонь с мозолями от карандаша, как…

Он не слышал ни тихого скрежета проворачиваемого в замке ключа, ни осторожных шагов вернувшегося друга.

Вольфганг смотрел на него, стоя на пороге ванной и хитро улыбался — он рассчитал всё правильно. Не устоял юный фетишист перед соблазном. Зрелище было по-своему завораживающим, но Вольфганг тактично решил не мешать Кристиану. А рубашку он, на всякий случай, всё равно потом постирает.

Кристиан кончил, едва сдержав стон — когда у тебя есть младшие братья-сёстры, невольно учишься вести себя тихо. Он стёр сперму с ладони и критически оглядел рубашку — вроде бы на неё ничего не попало. Ура. Всё так же тихо ступая он вернулся в спальню и положил объект своего вынужденного фетишизма обратно на постель. В горле пересохло. Наверно, от волнения.

Кристиан вошёл на кухню и почувствовал, что пол уходит у него из-под ног: Вольфганг сидел на табуретке, скрестив руки на груди, и улыбался.

Кристиан краснел, бледнел, снова краснел, хватал ртом воздух и в ужасе таращил глаза. Вольфганг смотрел на него с интересом: опять стигматы проступят? забьётся в истерике? грохнется в обморок?

— Так ты всё ещё натурал? Дивно, дивно.
— Я… я…
— Да ладно тебе, — беспечно отмахнулся Вольфганг. — Ты всерьёз думал, будто я не замечаю, что рубашки мятые? Причём именно те, что я недавно носил.

Кристиан опустил взгляд. Ну вот и всё. Теперь Вольфганг его точно выгонит…

— Прости…
— Только оправдываться не надо.

«С кем не бывает», — хотел добавить Вольфганг, но не стал: с ним вот не бывало. Надо будет спросить у Никки, случалось ли ему надрачивать на чьи-нибудь вещи.

— Я… — Кристиан пытался сказать хоть что-нибудь, но слова застревали в горле мотком колючей проволоки. Хотелось уткнуться Вольфгангу в колени, пообещать, что больше никогда-никогда не будет трогать его вещи — даже вернётся обратно в барак, только бы он не гнал от себя…
— Ты сейчас скажешь какую-нибудь фигню, — скривился Вольфганг. — Поэтому мы лучше пойдём в планетарий! А, нет… бедняжка, ты же после вчерашнего едва передвигаешься… Ладно, тогда мы посмотрим фильмы Розы. Точно! Я же собирался тебя приобщить.

Кристиан молча кивнул и взглянул на него влажными глазами.

 

Просмотр растянулся надолго. Вольфганг ставил один фильм за другим: они посмотрели уже и Розу, и других режиссёров-геев, потом настал черёд киноэкспрессионизма… Вольфганг принёс с кухни наскоро сделанные бутерброды и сам же их умял. Кристиан, от перекуса отказавшийся, бездумно пялился в экран, страдая от жесточайшего когнитивного диссонанса. Для Вольфганга что, такое поведение в порядке вещей? — он даже не возмутился. В который раз Кристиан с горечью ощутил, что не вписывается в его странный, непонятный мир.

Вольфганг пытался разговорить Кристиана, но тот тормозил и отвечал невпопад, так что хотелось уже стукнуть его как следует — может, хоть тогда выйдет из ступора. Но глупости это — Кристиан именно того и ждёт, что его накажут. Впрочем, с наказанием он и сам неплохо справился, отказавшись пойти в «Джунгли» и приговорив себя к унылому вечеру перед телевизором — фильмы явно были ему не в радость.

«Ну и ладно, — решил Вольфганг. — Если хочется пострадать — пускай страдает, а я займусь делом». Он сел за рабочий стол и принялся пролистывать рукопись графини, чтобы сделать наброски. Кристиан всё так же сидел на диване, не меняя позы, и бездумно пялился в экран. Это необъяснимо раздражало.

Ближе к полуночи Вольфгангу всё надоело. Он легонько встряхнул Кристиана за плечи и заглянул ему в глаза:

— Эй, всё в порядке, слышишь? Ложись спать и не переживай.

Стоило поговорить с Кристианом по душам, но теперь он не ощущал ни малейшего желания быть кухонным психологом, момент был упущен.

***

Кристиан лежал на спине и смотрел в тёмный потолок. Иногда по нему пробегали отсветы фар и тогда становились видны трещины в штукатурке. Горячие слёзы стекали по вискам, но Кристиан не пытался их стереть — бесполезно.

Вольфганг его не прогнал, но и слушать не стал. И не удивительно — что может сказать в своё оправдание жалкий хастлер с Цоо? Вольфганг, наверно, думает, что застал проявление шлюшьей похотливой натуры — предсказуемое и, скорее всего, ожидаемое.

С мучительным стыдом Кристиан вспоминал свои фантазии, отчётливо понимая, что не сможет их воплотить. Потому что не хочет, чтобы Вольфганг считал его шлюхой, не хочет, чтобы он его использовал. Как это всё унизительно! А ещё был страх — Вольфганг его не прогнал, зато теперь мог заменить переписывание конспектов другими услугами, определённого толка. Он бы сделал для Вольфганга всё, но только не так, не теперь…

Кристиан всё-таки стёр слёзы и, стараясь не шуметь, поднялся. Тихо оделся, вытащил из-за дивана сумку, которую так и не разобрал, и, неслышно ступая, прокрался в прихожую.

Неожиданно вспыхнувший свет ослепил, заставил зажмуриться. Кристиан вздрогнул и обернулся. Вольфганг стоял, кутаясь в халат, и с интересом, но немного устало, смотрел на него:

— Ну и куда ты собрался?
— Мгм, — сказал Кристиан, указывая рукой куда-то на север. Потом сам же понял: в сторону Цоо.
— Прости, но люблю эффекты, — вздохнул Вольфганг. — Так куда ты?
— Не… знаю, — всхлипнул Кристиан.
— Так. Не плачь! Только не плачь, — Вольфганг метнулся к нему с пророчески подъятым перстом. — Так, уже не плачешь, — он ловко загнал слезинку обратно в глаз.

Кристиан изумлённо сглотнул. Он почему-то подумал, что Вольфганг в наказание хочет его ослепить. Или сделать ещё что пострашнее. А и пусть! Вот стоило бы. Кристиан понял, чтó сейчас едва не совершил. Уйти одному, в ночь… Туда, где лишь джанки, «клиенты», Бертрам… Бертрам.

Колени у него ослабели, и челюсть свело судорогой, до хруста. Кристиан почувствовал, что весь дрожит — истерика была на подходе. Будто поднималось внутри, росло что-то страшное, с воем грозило вырваться, раздавить… Кристиан моляще, испуганно посмотрел на Вольфганга: прости, я не знаю, оно само получается. Сейчас, кажется, я…

Вольфганг возвёл глаза к потолку:

— Ох, лань моя трепетная!

Он взял Кристиана за плечи и с силой сжал пальцы, возвращая в реальность. Кристиан рассеянно, глупо подумал: а сейчас Вольфганг обопрётся руками о стену по обе стороны от моей головы, и…

В этот момент жёсткие пальцы сомкнулись на его левом ухе. Это было настолько внезапно, что истерика разом куда-то пропала.

— Ай! — выдохнул Кристиан.
— Ай, — согласился Вольфганг, возвращая его на диван.

Кристиан обиженно плюхнулся на подушку. Потом зачем-то вытащил её из-под себя и бросил на пол. Боль чуть отрезвила, и он понял, насколько дурацки себя повёл. Детский сад, да и только. Слёзы опять выступили на глаза — на этот раз от обиды.

— Ну что, авантюрная булка, — Вольфганг предусмотрительно поправил плед и сел рядом. Потом приподнялся и поправил ещё раз — чтобы халат не касался заляпанных простыней. — И почему ты каждый раз чуть что — сразу плакать?..
— Не знаю, — Кристиан помотал головой. — Раньше так не было.
— И то хорошо. Чай или кофе?
— Какао, — буркнул Кристиан.
— Один момент, — Вольфганг улыбнулся и скрылся на кухне.

Оставшись один, Кристиан закрыл руками лицо. Было стыдно и муторно. Вольфганг столько для него сделал, а он…

Где-то в углу скреблась мышь. Кристиан злобно подумал: вот у кого нет проблем. Тупое животное — живёт себе, и никаких драм. Впрочем, Вольфганг тоже вот жил без драм. И Николаус. И девушки… Кристиан поднял с пола подушку и швырнул в угол. Шуршание прекратилось, и наступила тревожная тишина. Кристиан снова уткнулся лицом в ладони.

— Держи.

Кристиан вздрогнул и поднял глаза. Вольфганг протягивал ему дымящуюся большую кружку. Кстати, свою любимую, для сока.

Кристиан взял, машинально кивнув — сил благодарить не было. Вольфганг снова сел рядом и продолжил беззаботно болтать:

– Хорошо, что я сегодня купил молока. Знаешь, тоже вот про какао подумал. А ты пей, пей, — он сделал большой глоток и с наслаждением прикрыл глаза. — Только извини, зефиринок не было…
— Вольфганг.
— Что? Невкусно? — ужаснулся тот и отхлебнул снова.
— Нет, — Кристиан потупился, — очень… Просто… не надо делать вид, будто ничего не случилось.
— А что-то случилось? — невинно переспросил Вольфганг и стёр с губы пенку.

Кристиан в отчаянии уставился в пространство перед собой. Ну, как бы это сказать… Конечно, случилось! Он, чёрт подери, как школьник попался на дрочке — очень пидорской дрочке — а для Вольфганга это в порядке вещей?!

— Оленёнок, ты очень серьёзно относишься к жизни, — вздохнул Вольфганг и отставил на пол пустую кружку. — Дальше будет только трудней.
— Зачем я тебе? — тихо, невпопад спросил Кристиан. Руки снова тряслись, и в горле поднимался комок. Он брякнул свой недопитый какао рядом с кружкой Вольфганга — испачкав, конечно же, пол, — и тревожно вытянулся. Держать осанку, дышать…
— Зачем?.. Ты прикольный, — улыбнулся Вольфганг. — И потом, не могу же я сам переписывать все эти конспекты?

Кристиан невольно улыбнулся — криво, жалко. Он хотел — и не хотел слышать, что ещё скажет Вольфганг. Слишком боялся услышать правду.

— Ну, чего ты? Застыл совсем, — Вольфганг заправил волосы ему за ухо. — Кататония, на минуточку. И давно это с тобой?
— Н-нет.
— Правда?
— Д-да.
— Уже хорошо, дубль два, — вздохнул Вольфганг. — Так, на чём мы остановились? Ну конечно же, ты мне нужен.

Кристиан подумал, что, наверно, ослышался. Лицо мгновенно залило краской — было стыдно за этот эпизод с глупой истерикой, но главное…

— Никогда не встречал парня, который умел бы делать стигматы, — продолжал Вольфганг.
— Что?!
— Так, ладно, ничто. Пропустим. У тебя забавные уши, — Вольфганг дотронулся до острого кончика, — и глаза как у грустной доярочки. А ещё потрясные ноги. И тебе очень идут платья. Ты даже представить не можешь, как.

Кристиан опустил взгляд. Он почти что гордился собой в этот момент. Было бы чем…

— Ты показался мне умным и смелым, — продолжал Вольфганг. — Ну, может не очень умным, но креативным — взять хотя бы ту причёску из вилок… И вот я всё ждал, когда же ты пригласишь меня потанцевать или предложишь офигенную идею для перфоманса — а ты только молчишь и скромно дрочишь на мои вещи.

Кристиан готов был провалиться сквозь землю. Лицо горело — а ещё Вольфганг опять заправил волосы ему за ухо, и от его прикосновений по телу словно пробегал ток.

— Впрочем, я тебя понимаю. Почти. Я и сам бы не устоял перед обилием своих совершенств, — Вольфганг издевательски улыбнулся, и Кристиану захотелось хорошенько стукнуть его, чтобы не надувался от гордости, но он продолжал слушать, замирая и холодея.

— Иногда я прямо-таки жалею, что ты натурал, — протянул Вольфганг. — Да ещё такой принципиальный.

Кристиан сдавленно выдохнул — рывком, отчаянно обнял Вольфганга, обвил руками шею, прижался горячей щекой. Сердце лихорадочно колотилось, готовое то ли проломить рёбра, то ли застрять в горле — и разом покончить со всеми мучительными сомнениями.

Вольфганг тихо рассмеялся и потрепал Кристиана по волосам. Вот всё и встало на свои места. Он мягко отстранил его и заглянул в лихорадочно блестящие покрасневшие глаза.

— Доверься мне, — Вольфганг протянул Кристиану ладонь.

Кристиан нервно облизал пересохшие от волнения губы. Один раз он уже ему доверился, и закончилось всё… не очень хорошо. Вольфганг терпеливо, понимающе улыбался, и Кристиан понял, что будет себя проклинать, если скажет сейчас «нет».

Вольфганг едва не вздрогнул, когда Кристиан обхватил его запястье и крепко, почти до боли сжал — как в том сне-трипе. У пилюль графини, что, побочный эффект — дар предвидения? И всё-таки неожиданно — доминантный жест, как-никак. «Каким же ты был, Кристи?..» Он так же крепко сжал тонкое запястье в ответ, поднялся с дивана и потянул Кристиана за собой.

Кристиана снова начала бить нервная дрожь. Он безропотно последовал за Вольфгангом и теперь стоял перед широкой постелью, как будто на краю бездны — всего лишь полшага и пути назад уже не будет. От волнения даже мышцы перестали ныть. Мерзкий липкий страх слизнем ворочался глубоко внутри, отравлял радость от осознания, что Вольфганг его не гонит, даже наоборот… Хотелось сказать: «Пожалуйста, давай не будем. Не надо ничего. Я просто хочу быть рядом с тобой», но это прозвучало бы слишком жалко и трусливо, а Вольфганг ведь назвал его смелым…

— Ты замёрз? — Вольфганг обнял его за плечи, вопросительно заглянул в лицо. — Лезь скорее под одеяло.

Кристиан кивнул и принялся торопливо раздеваться (оставил лишь трусы, повинуясь откуда-то взявшейся нелепой стыдливости) — рано или поздно это должно было случиться. Наверняка будет очень больно, но он вытерпит, и сделает всё, что Вольфганг захочет — надо ведь его отблагодарить за терпение… за всё.

Он забрался под одеяло и закрыл глаза. Было волнительно и страшно.

Вольфганг лёг рядом и обнял Кристиана со спины, прижал к себе. Кристиан дышал судорожно, быстро-быстро, как пойманное животное, и сердце его билось так, что запросто можно было почувствовать, прижав ладонь к груди.

— Тсс, всё хорошо, — Вольфганг убрал в сторону его сухие ломкие пряди и коснулся губами впадинки за ухом. Кристиан вздрогнул в его руках и задышал ещё чаще. — Нравится? — он погладил его за ухом, аккуратно прикусил губами порозовевшую мочку. Кристиан тихо простонал и прижался плотнее.

— Если бы ты знал, какой ты красивый, — продолжал Вольфганг, — какой замечательный… Помню, когда в первый раз увидел тебя в алом платье и с этими твоими ушами, — он усмехнулся и чуть подул в пылающую ушную раковину, — я подумал: это что, эльф?..

У Кристиана в горле пересохло от возбуждения, но он всё-таки нашёл силы уточнить:

— Вообще-то, в первый раз ты видел меня голым.
— Да, — как ни в чём не бывало продолжал Вольфганг. — И тебе законодательно надо запретить одеваться.

Кристиан от этих слов вспыхнул. Он представил себе, что ходит по дому у Вольфганга полностью обнажённым — всегда, и никого это не смущает.

— Ты такой чистый. Другие парни в твоём возрасте любят только футбол и унижение женщин, а ты как будто блаженный, — породил Вольфганг очередной комплимент и тут же осёкся — ещё обидится.
— Что это значит? — тихо спросил Кристиан. Он знал примерно, но ему хотелось слышать голос Вольфганга.
— Блаженный — это значит святой. Нет, вернее — спасённый и пребывающий духом на небесах. Говорящий с самим Господом Богом.

«Юродивый это значит, но пропустим».

Кристиан сдавленно застонал. Он хотел сказать: я люблю тебя, Вольфганг, и полностью тебе доверяю, но зачем ты всё время говоришь такие странные вещи? Это же богохульство, да?

— Тебя что-то смущает? — Вольфганг приподнялся на локте и смотрел чуть сверху, заглядывая ему в глаза.
— Почему ты…
— Говорю так? Потому что говорить можно обо всём, хороший мой, — он улыбнулся и погладил Кристиана по голове. — Когда что-то становится запретным для разговоров — значит, надо начинать об этом кричать.

Кристиан хотел уже поспорить и выдвинуть контраргумент в лучших традициях школьного клуба дискуссий, но вдруг понял — он перестал бояться. Ещё минуту назад его била нервная дрожь, а теперь он лежал, прижимаясь к горячему — такому реальному — Вольфгангу и просто наслаждался теплом и близостью его тела. И никто его не насиловал, не рвал на части и не заставлял делать страшные мерзости.

— Обо всём, значит? — улыбнулся он.
— Понимаешь, олешек, — продолжал Вольфганг, — в мире столько табу и особых тем. Каждый как будто в коконе из своих предрассудков и чужих запретов. Или в камере.
— Или в пещере, — хмыкнул Кристиан и потёрся спиной о Вольфганга.
— В пещере, точно! И смотрим на тени, — подтвердил тот. — Выйди из камеры, Кристиан. Выйди на свет из пещеры.

И тогда Кристиан понял. Страшно не было. Он быстро развернулся лицом к Вольфгангу и стал оползать, когда тот вдруг остановил его, взяв за плечи. В глазах у Вольфганга плясали весёлые искорки. Впрочем, не было гарантии, что это не адское пламя.

— Я… хочу тебя, — смущённо пояснил Кристиан.
— Я тебя тоже хочу, — совершенно спокойно отвечал Вольфганг.

В следующую секунду он отметил скользнувшее по лицу Кристиана выражение досады и почти гнева: «Так чего же мы ждём?!!» Но оно мгновенно сменилось другим — жалким, просящим и чуть глуповатым.

— Не всё так просто, хороший мой, — Вольфганг покачал головой. — Ты меня, я тебя... Нет! Скучно, банально и пресно. Можно сделать гораздо, гораздо лучше. Представь: я получаю наследство от тётушки и уезжаю в Венесуэлу. Ты пишешь мне письма — в течение трёх лет дважды в день. От руки, — Вольфганг как будто рассеянно коснулся ладони Кристиана, поднёс её ближе к лицу. — И мы ждём, когда сможем воссоединиться под сенью Боливарианской республики. Наконец, с делами покончено. Ты приплываешь ко мне на пароходе. Он дважды попадает в ужасные бури — на выходе из Балтики и потом ещё в районе Бермуд. Пассажиры и экипаж практически теряют надежду, но ты свято веришь и ждёшь. Звезды милостивы к тебе — и ваш корабль проходит сквозь все шторма, — Вольфганг торжественно поцеловал ему руку.

Кристиан лежал, затаив дыхание, и слушал эту странную, непонятно зачем возникшую сказку. Вольфганг, его глаза напротив и горячие губы — от всего этого голову кружило уже окончательно. И он был готов на что угодно — только пусть Вольфганг будет с ним рядом.

— И вот, радостный день — ты сходишь по трапу в Каракасе. Морской ветер треплет твои длинные волосы, которые ты больше не красил, — с нажимом произнёс Вольфганг. — Мы бросаемся друг другу в объятия — но буквально за три шага, прежде чем мы столкнёмся как две кометы…
— Да? Да?.. — изнывал Кристиан.
— …под моими ногами проваливается пирс. Знаешь, старые доски, все дела. Я оступаюсь и коварно ломаю себе левую ногу и член. А, и откусываю язык, — поспешно добавил Вольфганг. — Вот тогда было бы интересно! А так…

Кристиан на это лишь рассмеялся — негромко, уткнувшись лбом Вольфгангу в плечо. Как хорошо, что у него нет тёти в Венесуэле. Ведь нет же?..

— Знаешь, Крис, я хотел бы сделать с тобой очень нежные больные вещи, — прошептал Вольфганг ему на ухо. — Вылизать тебя всего, с головы до ног, чтобы ты стал совсем моим и совсем чистым, зверёныш. Заниматься с тобой любовью всю ночь, — да-да, лань моя, это возможно, если грамотно делать перерывы на кофе и анекдоты. Чёрт, как бы я хотел просто привязать тебя к кровати и трахать, пока ты не попросишь пощады!
— Но…
— Но ведь ты же обязательно напридумываешь наутро себе всяких глупостей, в стиле «он мной воспользовался!!!», — пропищал Вольфганг, пародируя сверхвозмущенный ханжеский тон.
— И… поэтому?.. — Кристиан глупо хлопал ресницами. Перед глазами всё плыло, и слова Вольфганга долетали как сквозь туман.
— …Уйдёшь ещё снова куда-нибудь. Поэтому — не сегодня, — Вольфганг погладил его по голове и заправил за ухо прядь.

Chapter Text

Кристиан проснулся незадолго до полудня. Некоторое время он лежал, прижимаясь к Вольфгангу и боясь пошевелиться, потревожить его сон. Всё внутри восторженно трепетало и хотелось орать, срывая связки, от переполняющей радости, пьянящей не хуже шнапса. Даже мышцы, донимавшие его после проклятой пробежки, перестали болеть. Кристиан уткнулся носом в плечо Вольфганга и счастливо зажмурился. Всё-таки он замечательный, самый-самый лучший на свете, даже когда язвит и говорит ужасающие вещи.

Кристиан полежал так ещё чуть-чуть и осторожно поднялся. Надо было приготовить завтрак, если в холодильнике что-нибудь осталось. А если нет — то успеть сходить в магазин, пока Вольфганг спит, чтобы к его пробуждению всё было готово.

Кристиан усмехнулся: он, прямо как влюблённая девчонка, готов стоять у плиты и кормить своего парня. Только он не девушка-хозяюшка, и Вольфганг не его парень. Просто Кристиану казалось, что безопаснее будет, если он станет готовить сам — есть ростки бамбука с мармеладками он пока был не готов.

Он уже застёгивал джинсы, когда Вольфганг цепко ухватил его за задний карман и потянул на себя. Это был внезапный манёвр. Кристиан не удержался на ногах и плюхнулся обратно на постель.

— Опять сбегать собрался? — ехидно прищурился Вольфганг.
— С чего ты взял?
— Ты о-очень старался не шуметь.
— Не хотел тебя будить, — Кристиан развёл руками и смущённо улыбнулся.
— Ах, что-то я с утра паранойю, — Вольфганг откинулся на подушки. — Ладно, иди куда шёл.

 

Пока Кристиан умывался (то и дело кидая недоверчивые взгляды на своё отражение: Вольфганг и вправду считает его красивым?), рылся в холодильнике и готовил яичницу из трёх чудом уцелевших и не пущенных на тот грандиозный омлет яиц, кукушка прокуковала двенадцать раз и снова попыталась свести счёты с жизнью. Тут же вылез из постели Вольфганг и побежал в душ. А после он как всегда завёл свою любимую пластинку.

— Потанцуем? — Вольфганг заглянул на кухню и томно прижался к косяку.
— Не могу, она подгорит, — Кристиан кивнул на сердито скворчащее в сковороде.
— Ты такой отве-етственный, — протянул Вольфганг и потёрся об косяк виском.
— Вольф, слушай…
— Ммм?
— Почему ты не починишь часы? Тебе не действует на нервы эта суицидница?
— Ну конечно нет! — всплеснул Вольфганг руками. — Ты что, ведь если я их починю, они перестанут быть особенными!
— А… да, конечно, — Кристиан покраснел, почувствовав себя последним дураком.
— То-то же, — Вольфганг погрозил ему пальцем и умчался отплясывать, но сделав несколько па, вернулся: — У тебя есть какие-нибудь планы на сегодня? Ничего не болит, не отваливается?
— Н-нет, — растерялся Кристиан.
— Это хорошо. Значит, мы всё-таки пойдём в планетарий.

Кристиан едва сдержался, чтобы не кинуться Вольфгангу на шею, как героиня романтической комедии — сегодня он никуда не убегает, и они весь день будут вместе!

Вольфганг довольно усмехнулся: глуповатая детская радость, отразившаяся на лице Кристиана, снова напомнила ему о младшем брате.

***

Кристиан любил бывать в планетарии. А теперь, когда он пришёл вместе с Вольфгангом, ему нравилось здесь ещё больше.

На экранах проекторов сменяли друг друга красочные графики и диаграммы, а вверху раскинулась панорама бездонного неба, сияющая знакомыми Кристиану с детства созвездиями.

— Основная трудность при поиске частиц тёмной материи состоит в том, что все они электрически нейтральны! — с жаром вещала лекторша в огромных очках, делающих её похожей на стрекозу. Очевидно, поиск тёмной материи был делом всей её жизни.

Вольфганг слушал с интересом и даже не пытался вытворить что-нибудь дикое. Иногда он делал какие-то пометки в пружинном блокнотике. Кристиану лекция тоже нравилась, было интересно, но как следует вникнуть он не мог — слишком сильна была эйфория.

Вольфганг сделал очередную пометку и убрал блокнот с ручкой в сумку. Кристиан краем глаза следил за тем, как он усаживается поудобнее, расслабленно кладёт руки на подлокотники. Стараясь не особенно вертеться, Кристиан огляделся: основная часть слушателей расположилась на втором ряду, впереди. Сзади обосновалась парочка, увлечённая друг другом. На их с Вольфгангом ряду сидели сосредоточенные парни, старательно конспектирующие каждую фразу лектора — наверно, студенты. Будь в зале чуть светлее или займи кто-нибудь кресла рядом, Кристиан ни за что бы не решился, но всё сложилось удачно, и он, замирая, взял Вольфганга за руку. Тот крепко сжал его ладонь и погладил тыльную сторону кисти большим пальцем. Сердце Кристиана подпрыгнуло и забилось сильнее. А Вольфганг, насмешливо улыбаясь, поднёс его руку к лицу и поцеловал — сначала тыльную сторону, а затем ладонь — медленно, глядя в глаза. Кристиан судорожно вздохнул и отвёл взгляд, покраснев. Это было уже слишком. Захотелось, чтобы лекция поскорее закончилась, и они могли вернуться в квартиру Вольфганга, забраться под одеяло и… И просто лежать, как вчера, говорить обо всём — ведь так здорово было.

Из планетария Кристиан выходил с опаской — казалось, все в зале смотрели на них. Вдруг среди любителей астрофизики гомофобов не меньше, чем среди футболистов?.. Но нет, всё обошлось — студенты быстро и деловито, как мыши, разбежались, оставив их с Вольфгангом на залитой солнцем площадке перед зданием.

— Проверка знаний, — объявил Вольфганг. — Итак, где ты вероятней всего найдёшь тёмную материю?
— В магазине текстиля, — усмехнулся Кристиан.
— Правильно мыслишь! Пошли искать.

Кристиан не верил своим ушам: Вольфганг снова хочет его как-то облагодетельствовать? Он и за рубашки-то не смог отплатить… И почему материя? Зачем — материя?..

Вольфганг привёл его в небольшой магазинчик. Тот располагался на первом этаже многоквартирного дома и выглядел как будто расплющенным тяжестью сверху: широкая, низкая витрина, двери, проходя в которые пришлось пригнуться и, наконец, похожая на пещеру уютная комната, вся заваленная рулонами сукон и обрезками ткани. Выцветшая вывеска над входом гласила «Рувим Шнайдер и сыновья» — и на звон колокольчика предсказуемо вышел семитский юноша с глазами плачущей серны и портновским метром, перекинутым через плечо.

— Добрый день, господин Мюллер, — судя по всему, Вольфганг был здесь постоянным клиентом. — Чем могу помочь?
— Здравствуй, Самаэль, — Вольфганг широко улыбнулся. — Нам нужно сделать из этого шлемазла человека.
— Таки нет проблем, — флегматично отозвался портной. — Какую ткань будете брать?
— Что-нибудь тёмное, плотное, только без блеска и не синтетику.
— Один момент, — Самаэль полез под прилавок.

— Вольфганг, — сдавленно прошептал Кристиан. — Ничего мне не надо, спасибо! Правда, не надо!

Вольфганг на это лишь слегка поджал губы и взглядом спросил у портного, мол, ну что за поц? Ничего в жизни не смыслит. Самаэль состроил нейтрально-согласную мину.

— Кристиан, — сказал Вольфганг и сам же удивился. — Кристиан<\i>, — повторил он ещё раз, смакуя потенциальный конфликт культур. — Тебе нужны нормальные брюки. Джинсы — это одежда для женщин и Дэвида Боуи, а мужчине нужны штаны.

Кристиан вспомнил: в «Серо-стальном» Вольфганг мужских штанов не нашёл. И вправду же — к хорошим рубашкам нужен был строгий низ. Кристиан сглотнул испуганно — всё напоминало приготовления к какому-то глобальному выходу в свет, чего он совсем не хотел. Но в этот момент радостный возглас Вольфганга прервал его не в меру резвую мысль.

— О, божечки! — прости, Самаэль, — но это же то, что нам нужно! Смотри! — он показывал Кристиану какой-то лоскут глубокого, угольно-чёрного цвета. Рядом на прилавке лежал похожий, но как будто с оттенком сырого асфальта. Кристиану он почему-то понравился больше.

— А можно… — он робко сглотнул и потрогал второй лоскуток.

Самаэль с материнской, чуть грустной улыбкой наблюдал за друзьями.

***

— И… когда они будут готовы? — Кристиан еле мог видеть Вольфганга из-за бумажного пакета с покупками, который тащил в руках.
— Через неделю примерка. А ты что думал?.. Быстро только катцы дворовые киндермахен.
— Нет, Вольф, ты не еврей! — рассмеялся Кристиан.
— А чего так? — огорчился тот. — Я учил идиш, между прочим, полтора месяца.
— Слишком щедрый, — выдохнул Кристиан и зарылся носом в коричневую бумагу.
— Хорошо, что ты решил выполнить программу по стереотипам прежде, чем мы вернёмся домой! — Вольфганг погрозил пальцем. И они рассмеялись.

Портной долго снимал с Кристиана мерки, хмурился, отмечал что-то в маленькой записной книжке. Заглянув украдкой в неё, Кристиан удивился — как можно что-то понять в этих значочках и закорюках?.. А Самаэль бестрепетно дотрагивался до его ног, измеряя обхват бедра, длину от колена до низа, и Кристиану почему-то казалось, что Вольфганг должен ужасно его ревновать — но тот бродил по магазину и даже не смотрел в его сторону.

Сделав заказ и внеся предоплату, они распрощались с печальным евреем, который тут же заметно повеселел. Вольфганг хотел идти прямо домой, но Кристиан напомнил: еда. Продукты уже совсем кончились. И они заглянули по пути в супермаркет — сверкающий, новый, слишком чистый для Кройцберга, он был похож некий экуменический храм. Кристиан направился к ближайшему стеллажу — и вызвал бурное возмущение Вольфганга:

— Крис! Майонез — это, конечно, пища богов, но положи туда, где взял. Быстро. Брось бяку!
— Вольфганг!
— Фу! Фу!
— А что же нам есть? — спросил Кристиан, вертя головой.
— Овощи, — вздохнул Вольфганг. — Раз трупы животных у нас под запретом…
— Ну, я могу… немного… — сам не зная, что говорит, предложил Кристиан.

Вольфганг на это лишь усмехнулся: легко же ты отказываешься от своих убеждений.

— Кажется, здесь где-то был тофу. Ой, и смотри, какие трусишки!

***

Кристиан изнывал, читая Брема — Вольфгангу приспичило вдруг учиться. Он писал какое-то эссе, насвистывая и периодически цветисто матеря преподавателя, а Кристиан украдкой поглядывал на часы. Даже когда он вернулся из душа, Вольфганг продолжал печатать — Кристиану ничего не оставалось как снова взяться за чтение. Ложиться спать, когда Вольфганг занят делом, казалось ему слишком наглым.

Наконец, Вольфганг закончил, деловито сложил раскиданные листы стопочкой и ушёл в душ. Кристиан закрыл «Жизнь животных» и достал постельное — хотелось спать под одним одеялом с Вольфгангом, но он не был уверен, что тот позовёт его к себе.

— И что это ты делаешь, позволь узнать? — вскинул бровь вернувшийся Вольфганг. Снова одетый — пока гость совсем не освоился, не стоит смущать его, расхаживая в одном полотенце или без.
— Стелю.
— Вон оно что. А зачем?
— Ну… — Кристиан замялся.

Вольфганг отнял у него подушку и, досадливо качая головой, — вот же непонятливый! — убрал всё обратно в шкаф и подтолкнул Кристиана в сторону спальни.

— Вот, запомни: ты спишь здесь, в этой замечательной постели, со мной. Что-то не устраивает?

Кристиан замотал головой, стараясь не выдать свою радость.

— То-то же. Устраивайся поудобнее.

Раздевшись, Кристиан послушно лёг под одеяло. Вольфганг включил бра — вычурную имитацию массивного канделябра — и принялся неспешно снимать рубашку. Возможно, наблюдать за ним в этот момент было не слишком тактично, но Кристиан не мог отвести взгляд. Вольфганг аккуратно повесил рубашку на спинку стоящего в углу кресла и медленно начал расстёгивать ремень. Кристиан сглотнул и отвернулся, смутившись от подступившего возбуждения.

— Ну, — Вольфганг забрался под одеяло и перекатился на бок, подперев голову, — расскажи мне что-нибудь.
— Эм… что? — Кристиан облизал губы и растерянно уставился на Вольфганга, не вполне понимая, чего он от него хочет.
— Не знаю, — протянул Вольфганг, взглянув на него из-под полуопущенных ресниц. — Что-нибудь личное.

Кристиана бросило в жар. Личное… Рассказать ему, как ночами в бараке метался на влажных простынях, мечтая о его прикосновениях? Нет, это слишком… стыдное. К тому же, фантазии были совсем наивными, Вольфганг только посмеётся.

— Ну хорошо, — Кристиан глубоко, как перед прыжком в воду, вдохнул. — Личное. У меня было восемь девушек.
— Одновременно? — наигранно восхитился Вольфганг.

Кристиан рассмеялся и покачал головой:

— Нет. Ну, то есть, как: с тремя из них я встречался в одно время, но это не то, что ты подумал.
— Ай, да ты коварный изменщик! — пискнул Вольфганг и прикрыл рот ладонью, изображая игриво настроенную дамочку.
— Я просто не хотел себе ни в чём отказывать, — Кристиан масляно улыбнулся и закинул руки за голову. Не пугливой ланью и не неуклюжим оленёнком он сейчас был, но хитрым, уверенным в своём обаянии лисом.

«Ой, тебя послушать, так ты герой-любовник, а кто это у нас смущается от обыкновенных грязных разговоров?» — хмыкнул Вольфганг, но тут же сделал вид, что слушает с живейшей заинтересованностью. Впрочем, Кристиан на него не смотрел — он прикрыл глаза и погрузился в приятные воспоминания.

— Моей первой была Анни — блондинистая такая скандинавка, на два года старше меня. Правда, я у неё был далеко не первым, но у нас и отношений-то не было — мы переспали на дне рождения друга. Я даже не помню толком, как это было, но утром испытал дурацкое такое самодовольство — типа я уже по-настоящему взрослый.

Вольфганг согласно угукнул. Но, вообще-то, хотелось зевнуть.

— А по-настоящему первой у меня была Марианна, — Кристиан вздохнул. — Миниатюрная брюнеточка, но тупая, как табуретка. Вот у неё до меня никого не было. Я делал вид, что хожу к ней исключительно чтобы помочь разобраться с геометрией, но, ясное дело, учебник мы открывали только для отвода глаз. По большей части. Всё-таки пару теорем я честно помог ей выучить. Тискать её, конечно, было приятно — девушка же. У них такая кожа, они такие мягкие, — мечтательно протянул Кристиан, — так приятно их обнимать… Ну, в общем, я не удержался… Ей было очень больно, наверно, и кровь эта… брр… мне её даже было жалко, но остановиться я не мог.

Вольфганг снова поддакнул и тоскливо закатил глаза. А Кристиан разошёлся: он вспоминал одну подружку за другой, иногда давая исчерпывающие описания («с охуенными сиськами») и припоминал подробности соития («она уже была такая мокрая и горячая, когда я засовывал в неё пальцы»). Всё это было скучно, неинтересно и банально: неумелые, торопливые звериные случки в машинах, школьном туалете, дома — молча, украдкой, чтоб не застукали. Хотелось заткнуть его поцелуем и показать, как это бывает по-настоящему, но пока рано — Кристиан ещё не вполне доверяет ему.

— …Хельга, конечно, потрясно отсасывала, но меня всё же напрягало, что она не даёт себя уложить. Нет — и всё тут. И знаешь же как это бывает, её отказы только подогревали интерес… Каждый раз, когда мы оставались одни, мне дико хотелось нагнуть её, но… Короче, она была непреклонна, но однажды предложила, чтобы я, э, воспользовался её задницей. Она у Хельги очень даже ничего, но мне показалось, что это как-то… противоестественно.

«Ох, слово-то какое, — едва не расхохотался Вольфганг. — Надо же!»

— И что же в этом… противоестественного? — вкрадчиво поинтересовался он.
— Ну… она девушка, у неё вагина есть для этих целей, — Кристиан, наконец, открыл глаза и озадаченно взглянул на Вольфганга: ну разве это не очевидно?
— А в рот, значит, не противоестественно?
— Это… другое, — неуверенно возразил Кристиан. И вдруг он спохватился: Вольфганг ведь гей, вдруг ему это всё было неприятно? — А ничего, что я…
— Ничего, — усмехнулся он. — Насчёт девушек я тебе тоже кое-что рассказать могу.

Кристиан перекатился на живот, подсунул под подбородок подушку, и пытливо уставился на Вольфганга. Не такой уж он был и странный, получается — вот, кое-что человеческое нашлось. Кристиан знал, что сейчас следует молча слушать, но не удержался и всё же быстро спросил:

— То есть у тебя были женщины? — и тут же поправился, смутившись грубости формулировки: — Ты любил женщин?

Вольфганг картинно осёкся. Он уже начинал говорить, но теперь замолчал и смотрел вдаль, сквозь Кристиана, мигом пожалевшего о своей болтливости.

— Женщин? Да, я любил. Одну женщину, — грустно произнёс Вольфганг.
— Что, правда? — ляпнул Кристиан и заткнул рот кулаком.
— Она была прекрасна. Используя это слово, я имею в виду не «охуенные сиськи» или «очень даже ничего» задницу, а то неуловимое, смутное ощущение красоты, которое даёт сродство с ангелами.
— Она была старше тебя? — почему-то сразу понял Кристиан.
— Да, намного. И она была замужем. Трижды, насколько я знаю. И, представь себе, я ревновал к каждому из этих самодовольных, надутых мужланов, — Вольфганг покачал головой. — Как бы я хотел оказаться с ней рядом, слушать её… просто быть с ней. Она всю жизнь билась за внимание и любовь — а ведь ей просто нужно было, чтобы её выслушали. Наверно, мне бы она могла рассказать — всё: про бегство из Киева, про троцкистский кружок…
— А как её звали?
— Элеонора.
— Красивое имя, — кивнул Кристиан.
— Но сама она предпочитала другое, Майя. И она была похожа на молнию или — сейчас точно спошлю — нервное дерево, знаешь, иву, которую терзает ветер. И душа у неё была грустная, раненая, — Вольфганг вздохнул. — Наверно, поэтому она стала принимать мет и от этого умерла — да, мой хороший, не всем везёт как Дэвиду Боуи. Когда я думаю, что её убило какое-то жалкое кровоизлияние в мозг, мне тоже хочется выцарапать себя из мира. Мне тогда было шесть.
— Что? — не понял Кристиан. — Когда?
— Когда сообщили о её смерти. Я услышал по радио, что хореограф Майя Дерен скончалась в Нью-Йорке. Неделю потом не мог встать с постели. Просто лежал и молчал, даже не ел. Мать думала, у меня сотрясение или что-нибудь в этом роде.
— Так… ты не знал её?!! — изумился Кристиан. — Даже ни разу не видел?
— Почему же? Я смотрел «Полуденные сети» сто двадцать четыре раза, пока их не сняли с проката. Только на этот фильм и ходил.
— Это не считается, — фыркнул Кристиан. — Как можно любить, кого ты даже ни разу…
— Что, тоже «противоестественно»? — улыбнулся Вольфганг и шутливо лизнул его руку, а потом коснулся губами костяшек.

Кристиан опять покраснел. Да, конечно, он как всегда узко мыслил.

— Если тебя интересует, «были» ли у меня девушки в более доступном тебе сейчас смысле — могу поведать одну историю, случившуюся под Рождество много-много лет тому назад. Тогда я был юн, как и ты, кишечные петли ещё не тянулись за мной по земле и их не грызли собаки…
— Вольфганг!
— Ладно, ладно. Я учился тогда в двенадцатом классе гимназии. Главным недостатком нашего образования является его длительность, — Вольфганг напустил на себя прямо-таки учительски пафосный вид. — В результате последние классы оказываются заполнены восемнадцатилетними, жаждущими насилия и ебли юными гражданами. Наш не был исключением.
— Тебя били? — подсказал Кристиан и тут же ойкнул, укушенный за большой палец.
— Да будет тебе известно, что я сам бил и прослыл главным хулиганом в округе! Но речь не об этом. Мой класс состоял преимущественно из девиц — двенадцать прелестных особ и полдюжины кавалеров, считая меня. Существуют различные теории, почему в послевоенном поколении был такой дисбаланс — но это мы тоже пропустим. Главное, наша компания решила отметить Рождество вместе. Поскольку все мы были уже совершеннолетними, а единственного вундеркинда смогли связать тряпками и спрятать в сугроб — никто нам не мешал собраться дома у одной из девиц и устроить отличную тусу.

Кристиан тоскливо вздохнул — вспомнил свои школьные вечеринки. Они проходили в актовом зале, и пили там только морс…

— Юноши закупились вином, из которого сварили целый бельевой бак глинтвейна, а мы с девушками приготовили на закуску горячие сырные сэндвичи и канапе с оливками и клубникой. Как ты, наверное, понял, тут дисбаланс был обратным — закуски стало не хватать уже в самом начале веселья. Мы нарезали ещё — но всё исчезало в мгновение ока!

Кристиан улыбнулся. Он почему-то представил себе Вольфганга в поварском колпаке, командующего девицами в белых фартучках: «Больше клубники на правый фланг!»

— Очень скоро стало понятно, что кавалеры сходят с дистанции. Они ещё порядком напробовались, пока варили, и один за другим стали засыпать на диванах, некоторые — в процессе соблазнения своих дам. Девушек это очень расстроило! — Вольфганг гневно нахмурился. — Но, конечно, я был бы не я, если б не спас ситуацию. Я предложил начать танцевальный марафон. С ценным призом в конце. Все, кто мог ещё двигаться, стали плясать под «Starman». Хозяйка, наша бойкая староста, завладела моим вниманием. О, рыжая ведьма, как она двигалась! — Вольфганг вздохнул и потёр висок ладонью Кристиана.

Кристиан почувствовал укол ревности. Вот он-то не мог танцевать. Вообще.

— И знаешь, она поняла всё правильно и стала оттеснять меня в сторону родительской спальни. По сути, она забрала главный приз танцевального марафона. Пока её парень мирно посапывал, пуская слюну на ковёр, она решила отдать свою девственность мне, боже святый, открытому гею. Вот что делает с женщинами досада!

Кристиан угрюмо молчал. Почему-то он ревновал к этой маленькой суке — ревновал, так сказать, ретроспективно.

— Наверно, она чувствовала даже некую солидарность… Словом, это было забавно. Её напор живо напомнил мне об одном юном автомеханике — и я понял, что готов, — Вольфганг сделал серьёзное лицо. — Мы бесконечно долго с ней целовались, мечась по комнате и сшибая торшеры и майсенский фарфор с полок. Наш акт любви напоминал акцию РАФ — много шума и кровопролития. Было видно, как ей ненавистна эта родительская обстановка, обуюченный ад — поэтому что-то она разбивала сама, кидала об стену. Правда потом сама же и наступила в осколки, бедняжка, но я зализал её раны, и мы ещё долго смеялись над тем, как глаза куклы повисли на лампе.

Кристиан зачарованно слушал. Это, конечно, было куда веселей, чем тисканье на парковке.

— Потом она швырнула меня на кровать, — о, тигрица! — и оседлала. Как прекрасна была она в своей отчаянности! Я еле успел достать из тумбочки родительские презервативы — хорошо, что их было там больше дюжины, а не то дома меня ждали бы сейчас голодные дети-погодки.
— Больше дюжины? — подавился Кристиан воздухом. — Ты хочешь сказать?..
— Да, — кивнул Вольфганг. — Когда с буржуазным предрассудком было покончено, дева моя рассмеялась и убежала пить дальше. Я думал, что смогу отдохнуть, но в дверь уже стучалась её подружка…

Кристиан поражённо молчал. Вольфганг разом вырос в его глазах, и теперь уже бесповоротно.

— И… с нею ты тоже?
— Да. Теперь-то я точно знал, что делать, и шанса не упустил. Девушки приходили одна за другой. На седьмой я едва не сбился со счёта, но судя по горке пустых упаковок на тумбочке, их точно было двенадцать. Вся дюжина побраталась со мной.
— Это не так называется, — хмыкнул Кристиан.
— Нет, так! — Вольфганг поднял палец. — В тот момент, острее, чем когда-либо, я ощущал своё к ним сродство. Мы были как заговорщики — они смотрели на меня с затаённой улыбкой, мол, ты же с нами, на самом-то деле? Ты против «них»? Конечно, это не было любовью, скорее — дружбой и удачной местью их глупым парням. Но в тот вечер я понял: для большинства секс — это синоним насилия, и надо с этим срочно что-то делать, — Вольфганг торжественно замолчал и с улыбкой смотрел на Кристиана. Градус пафоса как всегда ему удался.

Кристиану стало в этот момент очень стыдно. Пожалуй, Марианна и вправду не слишком-то хотела сближения. Может, она действительно надеялась разобраться во всей этой геометрии. Интересно, что с ней сейчас…

— Это не был такой уж бездушный марафон ебли, как я описал, — продолжал Вольфганг. — Конечно, мы были пьяны и кидались друг на друга отчаянно, но я замечал: у каждой были свои особенности, страхи и пунктики. Одну сводило с ума, когда я гладил её по волосам, другая не давала мне трогать грудь и так и не сняла лифчик. Одним нравилось брать инициативу в свои руки, а другим, напротив, хотелось подчиняться. Это не имеет ничего общего с феминизмом, расслабься, — он потрепал Кристиана по голове. — Просто среди всех встретилась мне пара таких, которые даже не представляли, что делать, а была и одна — восхитительная, как Джейн Биркин в роли Джонни — которая расплакалась и сказала: никогда не знала, как это, если по-обычному. Её отец был не слишком-то брезглив и брал её всегда… — как ты там выразился? — «противоестественно».

Кристиан содрогнулся и опустил взгляд. Почему-то он в этот момент окончательно почувствовал себя гнусным насильником.

— Но не грусти, оленёнок. Закончилось всё тем, что девушки решили пойти по второму кругу. Мои же силы иссякли, и пришлось им обходиться самим. Я лежал, как восточный деспот, под залитым кровью и вином покрывалом, а они резвились вокруг в осколках фарфора и раздавленных ягодах. Это было самое прекрасное зрелище из тех, что я созерцал в своей жизни — кроме твоего променада на каблуках, естественно.

Кристиан снова залился краской — на каблуках он ходил ужасно, если по правде-то.

— А родители первой из них, хозяйки и старосты, были биологами и как раз уехали в то время куда-то в Танзанию. Дома у них жил минипиг — серо-коричневый свин по прозвищу Винифред. На время вечеринки его заперли в ванной, но, на беду, он неким таинственным образом выбрался и решил присоединиться к веселью.

Кристиан затаил дыхание и на всякий случай прижался коленкой к голени Вольфганга. Так было не страшно.

— И когда он появился в дверях, похрюкивая и сверкая чёрными бусинками глаз, одна из девушек — кажется, Гретхен, тоже прелестная ведьма, — утянула его в общий клубок. Я и опомниться не успел, как девицы вцепились в его нежное тельце и разорвали на части. В руках у одной была голова с испуганными глазёнками, а другие держали дрожащее туловище, выворачивая и отгрызая короткие ножки. Мне в качестве благодарности презентовали закрученный хвост, ещё тёплый и мягкий. А после менады устроили отличную оргию, и последнее, что я помню — окровавленное копытце, исчезающее в нежном девичьем межножье…
— Да не может такого быть! Врёшь ты всё!!! — воскликнул Кристиан, пихая друга в плечо.
— Хорошо, подловил, — улыбнулся Вольфганг. — На самом деле свина звали Непомук.

Кристиан взвыл и упал лицом в подушку — он что, вообще не может быть серьёзным?

Вольфганг рассмеялся и потёрся щекой о тыльную сторону его кисти, а затем мягко развернул её и поцеловал в центр ладони, как днём, в планетарии.

Кристиан тихо, сдавленно выдохнул и поднял голову. Уши его пылали, и он чувствовал странную безвольность, как будто прикосновение губ Вольфганга сделало его совсем беспомощным. Это было одновременно приятно и жутковато.

Вольфганг поморщился: ну вот, опять это полуиспуганное выражение. «Ох уж эти натуралы, сколько с ними сложностей…»

— Что-то не так?
— Нет… не знаю, — пролепетал Кристиан и опустил взгляд. Он стыдился своих страхов, но слишком глубоко они въелись в его сущность — он хотел быть с Вольфгангом и боялся этой близости, боялся не боли, а именно «противоестественности».

Вольфганг снова поцеловал его ладонь, нежно коснулся губами почти сошедших мозолей:

— Тебе это неприятно?
— Н-нет, просто… зачем ты так делаешь?

Вольфганг терпеливо вздохнул и погладил его за ухом (Кристиан блаженно вздохнул):

— У тебя очень красивые руки, Крис. Посмотри, такие изящные. Мне они нравятся, я хочу целовать их — разве это плохо? Тем более, тебе приятно. Ведь приятно? — он дождался, пока Кристиан кивнёт. — Неужели ты этого стыдишься?

Кристиан хотел сказать, что руки целуют женщинам, но промолчал. К чёрту все условности! И действительно так приятно, когда Вольфганг касается кожи губами… внутри всё сладко замирает, переворачивается — только это имеет значение. Он зажмурился и ткнулся лбом ему в плечо. Вольфганг целовал его руки — медленно, нежно, — от узких костистых запястий до кончиков пальцев, гладил их, тёрся щекой, и Кристиан едва сдерживал стоны, уткнувшись лицом ему в шею. От острого возбуждения перехватывало дыхание и в паху пульсировало в такт ударам сердца. Хотелось прижаться к бедру Вольфганга, чтобы хоть немного снять напряжение, но было стыдно — не хватало ещё тереться об него, как мелкая собачонка.

Вольфганг прикрыл глаза и облизал указательный палец Кристиана. Ему тоже хотелось прижаться к Кристиану теснее, почувствовать его тело, каждую косточку, но нельзя — велика вероятность утратить контроль. Оставалось набраться терпения и воспринимать происходящее как особую эротическую пытку. Он обхватил губами средний палец Кристиана и медленно втянул его до самого основания. Кристиан застонал и чуть плотнее прижался к нему. Уже лучше. Вольфганг облизывал и покусывал его пальцы, вбирал по нескольку враз, с удовольствием наблюдая за реакцией — на каждое действие Кристиан отзывался глухими стонами и дрожью. Такой чувствительный. Ещё больше захотелось прикоснуться к нему по-настоящему, почувствовать его вкус.

Кристиан ощутил, что уже на пределе. Он хотел попросить Вольфганга остановиться, отнять ладонь, но не успел — острое, как удар током, удовольствие скользнуло из паха вверх по позвоночнику, разлилось колким жаром… Кристиан вздрогнул, хрипло простонал и, не отдавая себе отчёта, впился зубами Вольфгангу в плечо.

— Да ты и впрямь зверёныш, — рассмеялся тот. Укус получился скорее дразнящим, нежели болезненным.
— Я… извини… — пролепетал Кристиан, тяжело дыша. Ему сделалось мучительно стыдно и за укус, и за то, что так дурацки кончил — теперь вот придётся трусы стирать…
— За что? — вскинул брови Вольфганг. — Ты потрясающий, уж поверь мне. А теперь — марш в душ!

Chapter Text

— Кыш, кыш, маленькая серенькая жопка! — Вольфганг прогнал Мышь с рабочего стола и сдвинул стопу бумаг в сторону, освобождая место.

Кристиан с любопытством наблюдал за его манипуляциями: он выложил моток проволоки, аптекарские резинки, упаковку канцелярских скрепок, зубочистки, несколько коробков спичек, счётные палочки, клей, какие-то веточки, шпильки для волос и ещё кучу разной мелочи.

— Зачем это?
— А, потом увидишь, — отмахнулся Вольфганг, рассеянно глянув в его сторону.

Все прикидки, хватит ли материалов, разом вылетели у него из головы: Кристиан сидел, положив подбородок на прижатые к груди колени, как будто хотел стать незаметнее, и с неподдельным интересом наблюдал за приготовлениями, покусывая губу. Вольфгангу страшно захотелось его поцеловать.

Кнопки! Кнопки забыл! И не пригодится ли что-нибудь ещё?

Вольфганг открыл ящик стола и принялся там шумно рыться. Но вместо того, чтобы сосредоточиться, мысленно он снова и снова возвращался к губам Кристиана. Его рот казался Вольфгангу поразительно чувственным. Эти губы… Обветренные, Кристиан всё время кусает их — сдирает зубами тоненькую плёнку, а потом зализывает ранки. Делает это машинально, не задумываясь, как это выглядит со стороны. И как его рот вообще выглядит — припухшие губы — тонкая, чётко очерченная верхняя и полная нижняя, — вызывают ассоциации с жадными, почти грубыми поцелуями. Вольфгангу хотелось целовать их, покусывать, слизывать проступившие капельки крови, трогать…

— Вот, держи, — он протянул удивлённому Кристиану пять марок.
— Что это?
— Деньги на кино и мелкие карманные расходы. Ты же вчера хотел сходить.

Кристиан вспомнил: когда они шли из ателье, его заинтересовала афиша «Близких контактов третьей степени» — похоже, космо-фантастика. И название очень интригующее. Наверно, это что-то вроде «Барбареллы».

— Нет, не надо ничего, правда, — он замотал головой, готовый провалиться сквозь диван от жгучего стыда — фактически он живёт за счёт Вольфганга (уже почти неделю!), а теперь тот даёт ему деньги на кино, как какому-то школьнику! Пора бы уже сходить по тому адресу, что дал Штольц, хватит сидеть без дела.
— Нет, надо, — Вольфганг. — Ступай, погуляй.

Кристиан грустно вздохнул: ну вот, если не уходит сам, то гонит его.

— Иди-иди, — выталкивал его в прихожую Вольфганг. — Потом мне расскажешь.
— Но почему мы не можем посмотреть вместе? — прозвучало неожиданно жалобно. Кристиан возненавидел себя за этот тон и раздражённо сорвал пожертвованный серый пиджак с вешалки, едва не оборвав крючок.
— Потому что я буду занят.
— Я мог бы тебе помочь.

Вольфганг улыбнулся и покачал головой:

— Поверь, творческий процесс иногда бывает очень нервным. Тебе самому захотелось бы убраться подальше.
— Ну… ладно…
— Не обижайся, — Вольфганг чмокнул Кристиана в кончик носа и вытолкнул за дверь. — Хорошо погуляй!

Оставшись один, Вольфганг хищной птицей метнулся к телефону и быстро набрал номер.

— Ахо-ой, Никки. Как хорошо, что ты дома! Помнишь, я хотел собрать макет Башни Гомосексуального Интернационала? Приходи, поможешь.

***

— Не бойся, я не стану на тебя прыгать, — заверил Вольфганг, пропуская Николауса в квартиру.

Тот вошёл, опасливо ёжась и оглядываясь по сторонам — Вольфганг-то не станет, а вдруг за углом поджидает в засаде притаившийся Кристиан? Кто знает этих наркотов и их друзей?..

— Его нет, и не будет ещё часа два, — Вольфганг закрыл дверь и привалился к ней спиной, широко улыбаясь. — У меня очень хорошая новость. Угадай.
— Мю?
— Никки.
— Мю! — Николаус начал кое-что понимать.
— Да-а? — Вольфганг растягивал улыбку всё шире, невозможно и гуттаперчево.
— Мю, ты больше не принимаешь? Славно как…
— Да нет же! — воскликнул Вольфганг и не очень спокойно повёл глазами.

Николаус содрогнулся. И на всякий случай прижал пакет с помадками к животу.

— Лучше, — Вольфганг покачал головой и вдруг смутился, опустил взгляд.
— Тебя выгнали из универа, и ты хочешь сказать?..
— Ещё лучше.
— Ты получил наследство?
— Да не дай бог, Никки, нет!
— Значит, у тебя новый… — понял всё Николаус, бесспорно и окончательно.

Вольфганг улыбался — молча, торжественно. Его выражение могло значить как «ты прав, мой желейный медведь», так и «твои предположения оскорбительны, но очень забавны». Поэтому Николаус решил уточнить:

— Правда? И кто он? Снова моряк?
— Нет. Кристиан, — торжественно отвечал Вольфганг.

Николаус решил, что ослышался. Этот…

— Этот, — подтвердил Вольфганг, будто мысли прочёл. — Но проходи, проходи, как я рад, что ты здесь…

Николаус благодарно вздохнул. Всё-таки друг его не забыл!

— …а то одному клеить скучно.

 

И теперь они сидели на расстеленном пледе и ваяли то, что Вольфганг в своей резвой фантазии нарёк «Башней Гомосексуального Интернационала», или коротко — Гоминтерна. Ажурная фаллическая конструкция — что-то среднее между детищами Эйфеля и Татлина — росла на глазах и вселяла надежду на досрочный зачёт по пространственной композиции. Николаус смог-таки расстаться со сливочными помадками, и друзья подкреплялись по ходу работы. Скоро руки у них стали настолько липкими, что можно было обходиться без клея.

— Итак, что ты думаешь? — наконец, не выдержал Вольфганг. — Ты ревнуешь и хочешь облить его кислотой? А может, отбить у меня? А? Что у тебя на уме?
— Ну, вообще, завидую чутка. Да. А кислотой не хочу.
— Я рад, что ты… не против, — Вольфганг приподнял бровь.
— Мы же договаривались, — Николаус кивнул ободряюще. — Хотя мне вот что-то везёт пока меньше. Помнишь Фея Кошмаров?
— Как забыть?
— Совсем мне не звонит… — Николаус снова вздохнул и сплюнул кусочек фольги.

Они помолчали, сосредоточенно чавкая и склеивая детали.

— Он потрясающий. Такой олень, — улыбнулся вдруг Вольфганг.
— Разве это хорошо? — удивился Николаус, вертя в руках две намертво слипшиеся спички.
— Это… мило. Понимаешь, я сам не люблю таких, но этот — что-то из ряда вон.
— Например? — упорно не понимал Николаус.
— Ну… с ним забавно. Неловкий, испуганный. Невинный и очень чувствительный. Он как мимоза — если притронуться, у него на коже ещё полчаса отпечатки.

Николаус покачал головой. Вегетососудистая дистония это, вот что, а не какая-нибудь душевная одарённость.

— Стигмат больше не было? — спросил он, прилепив-таки спички к растущей на глазах воздушной конструкции.
— Нет, — Вольфганг усмехнулся.
— Но будут, — закончил за него Николаус.

Вольфганг молчал. И по его лицу нельзя было сказать, огорчает его перспектива или же радует.

— А как вообще? — Николаус порылся в горке деталей, выискивая что-нибудь на роль перекрытий.
— В постели, ты имеешь в виду? Сейчас мы рассказываем истории, одна удивительнее другой.
— И только?
— Да. Вчера я вылизывал его пальцы — передай, пожалуйста, счётные палочки, спасибо, — и он кончил, представляешь?

Николаус присвистнул. Да, кажется, Мю и вправду обрёл некий уникум.

— На руках? — на всякий случай уточнил он.
— Нет, на спине! О, Никки, если б ты знал, какой он чудесный! — простонал Вольфганг. — У него лицо концлагерной фотомодели и задница как у римских статуй в репликах Торвальдсена. Я закрываю глаза и вижу все вещи, которые хотел бы с ним сделать. Привести его в «Джунгли» на поводке. Заставить отсасывать мне под столом. Трахать, перегнув через край ванны, головой в воду…
— Так что мешает? — рассмеялся Николаус и надкусил очередную помадку.
— Рано, — погрустнел Вольфганг. — Он не готов.
— О, я смотрю, у нас появился тут доктор Фауст!
— Скорее доктор Хиггинс.

Николаус с опаской взглянул на Вольфганга, но тот не замечал, погружённый в свои мысли.

— Понимаешь, он сейчас совсем глупый и слабый. Но не может же он оставаться таким всегда.
— Некоторые умудряются, — парировал Николаус.
— Но он не такой! — Вольфганг с досадой вдавил счётную палочку в вершину башни, сломав сразу несколько ярусов. — Я не знаю — каким он был раньше? Каким будет? Наверно, потом он возненавидит меня…
— Такой, не такой… ты уж определись, — рассмеялся Николаус, трогая его за плечо.
— Так! — Вольфганг обернулся, уже снова смеясь. — Не забывай: у меня сейчас стресс!
— А ещё ты на быстрых, наркот драный, — Николаус привычно обнял его со спины, провёл ладонью по выступающим рёбрам.
— Да не было ничего, — ухмыльнулся Вольфганг, быстро расстёгивая рубашку.
— В смысле?
— Делай, что делал, — проурчал Вольфганг и щёлкнул пряжкой ремня. — Если я и подсел на что, так лишь на этого маленького придурка!
— Вольфганг! — возмутился Николаус, обхватывая его за плечи — и тут же рухнул на пол, чуть не задев плод их совместных трудов. — Нельзя так шутить!

С торжествующим хохотом Вольфганг повернулся и оседлал Николауса, на ходу скидывая рубашку прямо в кучу шуршащих обёрток.

— Так на чём мы закончили в прошлый раз, мой диабетический принц? Мой самый прекрасный на свете адепт ЗОЖ и любитель поволноваться?
— На солитёре, — подсказал Николаус. — Кстати, угадай, в какой из конфет были яйца.

***

Фильм Кристиану решительно не понравился. Он-то думал, это будет романтическая комедия про близкое знакомство с инопланетянами (и втайне надеялся восстановить свою пошатнувшуюся гетеросексуальность). Но не тут-то было. Пропавшие дети, монгольские степи, и, наконец, слащавый финал — всё это взбесило его просто до крайности. Возвращаясь домой, Кристиан пинал все попадавшиеся на пути пивные банки, сигаретные пачки и даже отфутболил одну черепашку (обиженный рёв хозяйки ещё долго летел ему вслед).

Подходя к дому, он вспомнил, что осталось немного денег, и купил в ближайшем магазинчике бутылку красного сладкого вина. Ему очень нравилось ощущать себя взрослым и немного порочным. Позвонив в дверь Вольфганга, Кристиан вытянулся и уже начал петь приветственный пентатон, когда внезапно на пороге возник Никки.

Кристиан осёкся и глупо застыл с приоткрытым ртом. Хорошо, что бутылку не выронил.

— Привет, — улыбнулся Николаус. — А Вольфганг сейчас вернётся.

Кристиан молча кивнул и прошёл внутрь. Посреди гостиной возвышалась пугающая конструкция из пёстрых деталей — закрученная по спирали и остроконечная. Высотой почти в человеческий рост, она казалась странно монументальной — особенно учитывая, из какой дряни была слеплена, — и вызывала ассоциацию с картинами Брейгеля.

— Вольфганг сказал, когда клей просохнет, можно будет сделать бумажные вставки, — поделился радостью Николаус и в очередной раз щёлкнул затвором поляроида, теперь из нижнего ракурса.
— А. Ага, — сглотнул Кристиан, отметив, что к плечу Унтермёлена приклеилась сзади синяя счётная палочка. А тот и не замечал. И вообще, вид у него был довольный и немного взъерошенный.

Тихо, почему-то крадучись, Кристиан прошёл на кухню, примостил бутылку на стол у стены. В висках снова стучало. Значит, творческий процесс бывает порой очень нервным?.. Хотелось сделать что-то: напиться, заорать на этого «друга»… Так вот зачем Вольфганг его выставлял из квартиры! Впрочем, сам виноват — наверно, достал уже. У любого терпение кончилось бы.

Кристиан вернулся в гостиную — машинально подцепил за ремень свою сумку, потащил в спальню. Нераспакованные рубашки он выложил на кровать — ничего ему не надо, правда, своих вещей хватит. На дне была пара заношенных старых футболок, полдюжины новых трусов (вот с ними расставаться почему-то не хотелось) и Библия — подарок от «пастора». Кристиан усмехнулся — казалось, как давно это было, — и выложил её на постель поверх подарков от Вольфганга.

В этот момент раздался отчаянный звон — кто-то рвался в квартиру. Николаус пошёл открывать, и Кристиан, сам не зная, что делает, тоже метнулся к дверям.

Вольфганг сжимал в руках огромную рыжую тыкву — настолько огромную, что она закрывала его целиком выше пояса, и настолько рыжую, что в первый момент показалось — само солнце пытается пролезть в дверь.

— Всем привет, сегодня у нас будет тыквенное пюре!
— Вольфганг! — Кристиан мигом забыл всё и глупо, по-собачьи подлетел сбоку, ткнулся в плечо, чуть не сбив с ног.
— Он самый, — подтвердил тот. — А ещё каша, тыквенный суп со сливками, семечки и цукаты. Но это в ближайшие дни.

Николаус с некоторым удивлением воззрился на него — вроде, никогда ведь не был фанатом сложной кулинарии.

— Прекрасная пища, богатая витаминами и минералами! Обладает антиоксидантными и глистогонными! — Вольфганг возвысил голос, — свойствами. Никки, закрой дверь, пожалуйста.
— Дай, я помогу! — возопил Кристиан, пытаясь вырвать из рук у Вольфганга столь мистически одарённый овощ.
— Удержишь? — улыбнулся за тыквой Вольфганг, осторожно передавая её энтузиасту.

И это было ошибкой. Кристиан бодро взял огромную ношу, сделал два шага… но в следующий момент покачнулся. Ноги сами понесли его куда-то в сторону. Он изо всех сил сжимал глянцевые бока, но тыква своевольно выскользнула и покатилась.

— Ва-ау, — протянул Николаус, когда Башня Гомосексуального Интернационала с хрустом рухнула, пробитая и сметённая вырвавшимся снарядом.

В комнате воцарилось молчание, нарушаемое лишь громким дыханием Кристиана.

— Эм. Хм. Хорошо, что тыква не треснула, — наконец сказал Вольфганг.

***

— Никки твой парень?
— Что, прости? — Вольфганг застыл с намыленной кастрюлькой в руках.
— Ты его лю... — Кристиан сглотнул и залился краской. Хотелось спрятать лицо в мокрой посудной тряпке, но он просто должен был это сказать. Поэтому он сжал до боли в пальцах тарелку и продолжал: — Ты его любишь, да?
— Ты плохо вытер, а ну, не халтурь, — Вольфганг указал на висящую каплю. — Конечно, люблю.
— И он твой парень? — выпалил Кристиан, игнорируя замечание.
— Он мой друг, — приосанился Вольфганг.
— И вы с ним спите? — донёсся из ада кромешного беззвучный крик Кристиана.
— Что? — не понял Вольфганг и остановил воду. — Не слышу.
— Вы с ним спите?
— Кристи, эльфы.

Кристиан понял, что ничего не добьётся, и тут же поразился терпению Вольфганга. Да разве можно спрашивать о подобном… когда и так всё понятно.

— Прости, пожалуйста! Прости, я не хотел…
— Да вытрешь ты её или нет? — рассмеялся Вольфганг.

Он отобрал у Кристиана тарелку, быстро обмахнул полотенцем и поставил на проволочную полку.

— Смотри, если из-за тебя тут всё заржавеет… О, нет! Опять плакать!

Вольфганг нахмурился и стёр той же тряпкой слезу со щеки Кристиана.

— Прости, я не знаю, что это… — тихо прошептал тот. — Иногда мне кажется, я схожу с ума или уже… Извини…
— Это всё от гельминтов, — авторитетно заявил Вольфганг, споласкивая руки под краном. — Все нервы — от заражения глистами. Да-да! Но сегодняшняя каша из тыквы… Ну, Крис!

Он приобнял его за плечи, чуть встряхнул. Кристиан снова плакал — тихо, беззвучно. И тогда Вольфганг крепко прижал его к себе, провёл по вздрагивающей спине ещё влажной рукой.

— А кто у нас вещи выложил, ну? И зачем?
— Я не знаю, — тихо прогнусавил Кристиан.
— А Библия не моя, — улыбнулся Вольфганг и подул в острое ухо.
— Я знаю, — всё так же мрачно ответствовал тот.

***

— Так откуда у тебя Библия? — поинтересовался Вольфганг, закончив развешивать кристиановы рубашки. — Юный бунтарь из христианской семьи, перед тем как переквалифицироваться в блудного сына, захватил с собой Слово Божие?

Кристиан мрачно покачал головой:

— Моя семья не так уж религиозна. А я вообще атеист.
— Пф, можно подумать, атеисты Библию не читают! Некоторые любят её как памятник литературы.

Кристиан промолчал. Он положил подбородок на спинку кровати и наблюдал за Вольфгангом: тот убирал его вещи в свой шкаф, наглядно доказывая, что не собирается прогонять. Пока не собирается.

Кристиан не понимал, что с ним. Может, и вправду так сходят с ума? В один момент он доверял Вольфгангу безоговорочно и готов был сделать для него всё — даже если Вольфганг попросит его перегрызть вены — что угодно, и сделал бы это с радостью; в другой Кристиан начинал сомневаться — тот перформанс с исписанной спиной не давал ему покоя. Он и не знал, что от слов может быть так больно. А что было потом? Вспомнить всё до конца никак не получалось, спрашивать же было неловко. Вольфганг сделал ему больно, очень больно, пусть даже и ненамеренно — как ему довериться безоглядно?

Как назло в такие моменты из памяти всплывала фраза матери, которую та раз за разом повторяла Габи: «попользуется и выкинет». Чёрт возьми, ему, в отличие от сестры, не грозило забеременеть, но разве в этом дело? Всё равно унизительно — им воспользуются как вещью, просто так, ради развлечения, плевав на его чувства. Возможно, сломают… Нет, это невозможно, Вольфганг не сделает этого! Он так терпелив и заботлив, такой замечательный, такой потрясающий, самый-самый лучший!

Кристиан метался между безграничным доверием и опасливой настороженностью, как попавшая в западню крыса. Счастье от того, что он находится рядом с Вольфгангом, сменялось страхом перед близостью. Какая-то адская карусель.

— Эй, ты вообще меня слушаешь? — сердито окликнул Вольфганг, хлопнув дверцей шкафа и скрестив руки на груди. — Я тут распинаюсь о культурном значении Священного Писания, — он указал взглядом на лежащую на покрывале Библию, — а кое-кто изволил отчалить в прострацию!
— Извини, — вздохнул Кристиан, садясь прямо и опустив взгляд под ноги, на ковёр с застывшими в прыжке леопардами.

Вольфганг повертел книгу в руках и отнёс на стеллаж. Вообще-то у него уже была Библия, с шикарными иллюстрациями под старину. А эту можно будет задействовать в перформансе или коллаже. Уж он-то найдёт ей применение.

Когда он вернулся, Кристиан уже лежал в кровати, завернувшись в одеяло с головой. Вольфганг разделся, лёг рядом и осторожно потянул его за прядь, выбившуюся из кокона:

— Итак, ты атеист и на литературную ценность тебе плевать, так почему ты носил её в сумке?

Кристиан дёрнул плечом:

— Не знаю.
— Откуда она вообще взялась? — не унимался любопытный Вольфганг.
— Это… неприятная история, — Кристиан вздохнул.
— Судя по реакции, она до сих пор отравляет тебе жизнь. Мешает, да?

Кристиан прислушался к себе: мешает, ещё как… особенно, когда Вольфганг говорит странные вещи. Кристиан невольно поёжился, вспомнив «пастора» и распятие на стене.

— Не держи в себе то, что причиняет боль. Выплесни. Дай уйти. Освободись.

Кристиан зажмурился, когда Вольфганг погладил его по затылку и резко развернулся, с надеждой заглянул в пронзительные голубые глаза:

— Если я расскажу, оно… уйдёт?

«Ну, тут есть много нюансов, но не будем вдаваться в тонкости психоанализа».

— Возможно, — Вольфганг терпеливо улыбнулся и снова погладил его по голове.
— Хорошо, я расскажу, — Кристиан сглотнул и закрыл глаза.

— Ну и?.. — не выдержал Вольфганг спустя минуту напряжённого молчания.

Кристиан лежал, крепко зажмурившись, и как никогда напоминал испуганного лесного зверька — притворившегося мёртвым барсука или енота. Наверное, история и вправду была слишком страшной.

— Что ж, как хочешь, — вздохнул Вольфганг и шутливо подул ему в ухо. — Вууу! Надеюсь, это был не какой-нибудь маниакальный священник, или что-то типа.
— Как ты… — Кристиан распахнул глаза — испуганный, бледный.
— Понимаешь, — Вольфганг улыбнулся устало и в который раз погладил его по волосам, убирая со лба растрепанные пряди, — это логично. Я видел всё изнутри. Всю эту адскую кухню.
— Как? — Кристиан слушал и не мог понять. — Ты и…
— Да, — Вольфганг шутливо приосанился. — Я и религия могут встречаться в одной фразе, зверёныш. В Вольфсбурге я недолгое время был проповедником среди молодёжи.

Кристиана эта новость странно развеселила. Чтобы Вольфганг — скептичный, колкий, и главное — гей… чтобы он-то был проповедником?!! Разве такое возможно?

— Вижу, глаза заблестели, — рассмеялся тот и навзничь откинулся на подушку. — Ну, иди сюда, я расскажу тебе чудесную историю. И, что важно, со счастливым концом.

«Да что ж ты как деревянный!» — про себя подосадовал он, видя, что Кристиан как лежал на расстоянии в тридцать пять целомудренных сантиметров, так и остался лежать.

Опыт подсказывал, что истории всегда лучше слушать в обнимку, поэтому