Actions

Work Header

Гори

Chapter Text

Только завершив звонок я осознала, что натворила. Не стоило болтать о том, что со мной произошло, и уж тем более рассказывать об этом Насте.

Особенно рассказывать об этом Насте.

Калманович, конечно, была при мозгах, пусть и блондинка, и понимала, что стоит рассказывать, а что не стоит, но в подобной ситуации повести она могла себя как угодно. В том числе начать звонить Ренате, а этого мне категорически не хотелось.

В том, что в этой истории замешана Литвинова, я всерьез сомневалась. Ну, поговорили мы с ней. И что? В тот день я разговаривала еще с официантом, с новым водителем, потом мне позвонили и предложили корпоратив — в общем, с незнакомыми людьми общалась я практически весь день, и шанс того, что процесс начался именно из-за нее, был крайне мал.

Впрочем, что-то делать было уже поздно. Я не представляла, что мне делать: я не знала ничего о том, кого и где мне искать, чтобы выжить — а жить мне все же хотелось. Вариантов было немного: либо потратить оставшееся время на (бесплодные) поиски нужного человека, либо спрятаться и сделать вид, что не существует ни меня, ни моей болезни.

Я выбрала второй вариант.

Первым делом я завесила простынями и полотенцами все зеркала в доме. Не хотелось смотреть на себя и наблюдать за процессом. Слишком страшно. Я думала, что сильная и смелая, что смогу с этим справиться, если прижмет. Даже смешно, какой я тогда была самоуверенной и глупой. Да и сейчас не лучше.

Вновь вспомнила школьную историю. Мурашки по коже. Иногда я думаю, что было бы, если бы это повторилось, но теперь горела я? Если бы нужный человек отвернулся, как я тогда? Что я могла бы сделать?

Настя сказала: пока можешь петь — пой. Умереть на сцене, мечта артиста… тогда я неправильный артист. Не хочу делать свою смерть (особенно такую позорную) достоянием общественности. Слишком пошло.

И все же… а что бы я делала? Как бы поступила? Не думаю, что обо мне бы начали особо беспокоиться, исчезни я на пару недель. Так и лежать мне горсткой пепла у себя в квартире. А если окно будет открыто? Разлетится все, и не найдешь. А если я в момент смерти буду в ванной? Мои останки так и будут болтаться в канализации?

Говорят, Екатерина Вторая умерла, сидя в туалете. Не знаю, правда это или очередная байка, но смерть не из приятных. Умереть в сортире. Ну глупо же!

А если со мной произойдет то же самое? И запомнят меня как человека, который умудрился сгореть в душе.

Идиотия.

У меня началась натуральная паранойя. Пускай в запасе была пара месяцев (а может, меньше, черт его знает), я все равно начала готовиться заранее. В том, что я умру, я уже не сомневалась ни секунды. Иного варианта быть не могло, при таком-то раскладе. Возможно, я даже чувствовала себя мертвой — этого я уже не помню. И не слишком хочу вспоминать.

Рената пришла вечером того же дня. Как сейчас помню. Пришла, позвонила в дверь (и кто ей только адрес мой дал?) и долго стояла на лестнице. Я не открыла. Смотрела на нее в глазок, но открыть не решилась. Зачем, если толку от этого особо не будет?

Рената приходила еще несколько раз, но дверь я все равно не открыла. Пусть думает, что меня нет дома. Так легче.

Горение шло быстро. Даже слишком быстро. К такому я не была готова, если к горению вообще можно быть готовым. Каждый день обнаруживала на теле новые и новые пятна, старые расползались по коже и темнели. Я не знала, что происходило с моим лицом — зеркала были завешены или убраны, — но подозревала, что ничего хорошего.

Основной моей проблемой стала еда. Никогда бы не подумала, что начну из-за этого так переживать, мне в принципе для жизни много не нужно… когда есть возможность выйти из дома без страха, что в любую секунду можешь сгореть. Сейчас же я такой возможности лишилась.

Люди из наиболее близкого моего окружения знают, что с контролем эмоций у меня беда… ладно, я просто истеричка. Это не всегда проявляется, но в то же время я могу начать психовать и вести себя не вполне адекватно, особенно в напряженных ситуациях. А в тот момент ситуация была ого какая напряженная, и потому я истерила по полной программе.

Я никому не могла позвонить. Если бы я рассказала хоть кому-то, что со мной произошло, меня бы тут же начали жалеть, а жалость мне была не нужна. Совсем. Какой смысл в жалости, когда от нее не вылечишься? Наоборот, становится только хуже.

Моя первая и последняя вылазка в магазин едва не обернулась провалом. Хотя… почему едва? Это и был полный провал. Я старалась не смотреть на людей, притворялась, что я — это на самом деле не я, лишь бы на меня не обратили внимания.

Впрочем, все равно заметили. Подошла какая-то девчонка, посмотрела на мое лицо и тихо сказала:

— Я не хочу, чтобы Вы умирали.

Наверное, по моему виду действительно все было ясно, а если добавить к этому тележку с месячным запасом туалетной бумаги… маскировка была ни к черту.

В тот момент я испугалась. Бросила тележку, выскочила из магазина, на всякий случай прикрывая рукой лицо. Опрометчиво? Вполне возможно. Но иначе я тогда поступить не могла.

Что дальше? Позвонила Насте как единственному (возможно) человеку, который знал обо всей ситуации. Попросила привезти кое-что из продуктов и оставить у двери. Настя согласилась.

Иногда я думаю, что не стоило с ней расставаться. Мы поддерживали достаточно теплые отношения в момент моего горения, она действительно была готова мне помогать в такой трудной ситуации, а я так с ней поступила. Ну, дура же. Как дурой была, так и осталась.

В общем, Настя приволокла мне пару пакетов с продуктами, положила под дверь и ушла — я видела через глазок. Только ушла, как выяснилось, не так уж далеко. Как только я открыла дверь, чтобы забрать пакеты, Калманович выскочила на лестничную площадку и уставилась на меня, как на чудо-юдо какое-то.

После этой немой сцены, длившейся… ну, секунд тридцать точно она сказала:

— Пустишь?

Делать было нечего. Пришлось пустить.