Actions

Work Header

Церемония прощания

Work Text:

Домеки Коханэ делает всё, как нужно. Зажигает ладан, и расставляет плошки со срезанными головками хризантем, и макает палочки в воду смертного часа, и произносит нужные слова.
Возможно, в другой стране другие, незнакомые с госпожой Домеки люди могли бы посетовать, что она ведёт себя слишком сдержанно – будто смерть мужа оставила её полностью равнодушной.
Это не так, и другие люди в другой стране ошиблись бы в своём предположении.
Домеки Коханэ спокойно и радостно.

Пальцы пропитались терпким тёплым запахом благовоний; чёрное кимоно её не красит – в этом Коханэ уверена. Бледная и тонкая, в нём она похожа на Жнеца с европейских гравюр.
Традиции соблюдаются неукоснительно, но траурная одежда не идёт Коханэ точно так же, как не идёт Шизуке смерть.
Он и не умер вовсе, он просто ушёл. Поэтому про себя Коханэ прощается не по канонам.

Шизука был хорошим мужем – не лучшим, но единственным, о ком она могла мечтать. Любой другой бы не понял, даже если бы пытался понять. И в качестве платы Коханэ никогда не задавала вопросов.

– Я так сожалею, – в который раз говорит Морико, невестка, слегка пожимая ей руку. Когда-то она боялась смотреть Коханэ в глаза – никто об этом не говорил, но Коханэ знала. Морико думала: у неё взгляд прозрачный и холодный, как у змеи. Они потом прекрасно поладили – Коханэ всего-то пришлось научиться сонно прикрывать глаза.
Она желала этой милой девушке только добра. Она желала им с Нобу счастья.

Коханэ кивает. Она смотрит не на невестку, а выше – в ветвях давно отцветшей сливы плещутся на ветру призраки. Некоторых она знает по имени, некоторых видит впервые.
Час назад пара мелких злобных ёкаев появилась над оградой, привлечённая церемонией, но с визгом улетела, едва сунувшись – охранные заклинания и теперь не потеряли силы.
Коханэ помахала ёкаям вслед – словно смела мусор на совок. Никто не обратил внимания.

– Мне тоже будет его не хватать, – говорит Морико, и Коханэ осторожно заключает её в объятия. Вдалеке тренькают глиняные колокольчики, тихие разговоры собравшихся напоминают шорох волн по гальке.
Конечно, всем его будет не хватать.
Все любили Домеки Шизуку.
Все, кроме.

Он был хорошим мужем, другом, отцом – насколько может быть хорошим мужем, другом и отцом Томас Лермонт, зацелованный королевой фей.
Коханэ не в чем было его упрекнуть, потому что он всегда был рядом, когда был ей нужен. Был по-настоящему, весь принадлежал своей семье.
И это медленно его убивало.
Невозможно было заметить зрением, слухом, сознанием, что что-то не так. Шизука не пропадал по ночам, не убегал в туман, натягивая невидимую тетиву, не чокался, забывшись, с пустотой, когда пил сакэ, не отвечал невпопад. Но Коханэ была ясновидящей и догадывалась о большем, чем знал и понимал он сам.
И Коханэ не в чем было его упрекнуть, кроме нерешительности – Шизука всё стоял и стоял на пороге, вечно уходя, вечно оставаясь. Он не мог совершить предательство.
И это медленно убивало её.

И тогда Коханэ сказала ему: иди.
Тебя ждут.
Нам будет тебя не хватать. Мы все так любим тебя, ты даже не представляешь, как сильно!
Мы все так любим тебя... но дело не в любви.

Коханэ прощается не по канонам. Не читает ни сутр, ни молитв; вместо них вспоминает обычные вечерние разговоры и утренние сборы, сонные заседания на кафедре и первую поездку в Хаконэ – холодной весной, на целую дюжину дней. Она представляет, как на подоле мофуку расцветают пёстрые циннии – символы верности, и добродетели, и памяти о том, кого нет рядом. Призрака Шизуки она не видит, но представляет, как по белой одежде странника скользят силуэты птиц, порой превращаясь в бабочек.
Идти ему недалеко, но Коханэ всё равно желает: счастливого пути.

Ей спокойно и радостно.
Она всё сделала правильно.

Возможно, дело всё-таки в любви.