Actions

Work Header

Линия защиты

Work Text:

1

Ранним утром Наташа привычно соскальзывает с шёлковой простыни, надевает тапочки и подбирает брошенную на пол рубашку. Она накидывает её на плечи уже на ходу, чтобы не разбудить Мэтта, вытаскивает из сумочки сигареты и поднимается по пожарной лестнице из квартиры на крышу.
В апрельском тумане над тёмными размытыми силуэтами зданий Адской кухни поднимается солнце, вычерчивает красным рубленые границы крыш, подсвечивает багровым нависшие тучи. Наташа выдыхает дым, и тот смешивается с туманом.
Адская кухня делает вид, что просыпается вместе с ней, но Наташа знает: это ложь. Улицы не засыпали ни на минуту. Жизнь здесь бурлит постоянно, но днём тут хозяйничают офисные клерки, а ночью — разномастные бандиты, убийцы, наркоторговцы. Адская кухня пытается прикинуться престижным и перспективным местечком, приосаниться, привлечь респектабельных и амбициозных, но изнутри её режут по живому, пытаясь отхватить кусок пожирнее, отборные отморозки. Каждого из них Наташе бессильно хочется задушить.
Адская кухня врёт Мэтту так же, как Наташа. Она — не бывшая супермодель, желающая получить работу в престижной фирме; это место, сколько его ни облагораживай, не станет раем.
Как только у Мэтта получается любить этот странный район? Почему его так тянет к калечному, неправильному, изломанному? Это что-то католическое — причинять себе боль, привязавшись к самому неподходящему?
Наташа стряхивает пепел за бетонный парапет — и слышит, как в утренней тишине, оттенённой лишь редкими отголосками сирен и сигнализаций, скрипит дверь. Через полминуты на её плечи ложится тяжёлое мужское пальто.
— Ещё не настолько тепло, чтобы ты выходила на крышу по утрам в одной рубашке, — вздыхает Мэтт и обнимает её обеими руками, зарывается носом в лохматые волосы на макушке. — Опять куришь, Таша.
С ним хорошо — но неизменно тревожно. Все эти полгода Наташа не может отделаться от мысли, что Фьюри не мог послать её к обычному репетитору по праву, и уж тем более выбрать для этого недавнего студента. Слепого адвоката, полного радужных планов на карьеру, праведного католика. Мэтт Мёрдок — настолько тихий омут, что Наташа не могла не попытаться разглядеть в нём чертей.
В омут затянуло с головой, и с того дня, как Наташа переехала в обшарпанную квартирку Мёрдока, она не перестаёт думать, что затеяла всё это зря. Уже скоро всё кончится, так или иначе — она приступит к работе под прикрытием у Старка, а Мэтт останется здесь, в Адской кухне, со своими мечтами и со своим другом.
Начинает накрапывать мелкий и надоедливый, но по-весеннему тёплый дождик. Наташа выкидывает докуренную сигарету щелчком на улицу, и Мэтт, невесть как это услышав, неодобрительно цокает языком.
— Целоваться с пепельницей ужасно, — в очередной раз сообщает он, разворачивая её к себе и безошибочно дотрагивается пальцами до подбородка.
— Тебя никто не заставляет, — ворчит Наташа, и Мёрдок смеётся, касаясь её губ.

 

***

Автомобиль тормозит у серой многоэтажки плавно и осторожно. Пожалуй, только наличие на заднем сиденье троих детей способно заставить Наташу водить аккуратно.
Купер возится с детским креслом Натаниэля, отстёгивает ремни; рядом Лора роется в бездонной сумке, пытаясь отыскать ключи от съёмной квартиры. Ещё даже не вечер, но жаркий день уже кажется Наташе бесконечным. И настолько трудным, что хочется долбиться головой о руль.
— Клинт со мной не расплатится, — вздыхает она.
— За спасение семьи?
— За вынужденное общение с бывшим.
— А кто из них твой бывший — очаровательный или слепой?
— Я всегда знала, что у тебя извращённые вкусы на мужчин.
Лора смеётся и, звеня ключами, открывает дверь машины. Наташа выходит следом, помогая выбраться детям, берёт младшего на руки.
— Ещё бы. Нормальная женщина никогда не вышла бы за Клинта, — Лора нагружает Купера сумками и идёт к подъезду.
— Нормальная женщина и в Клинтон переехать не согласилась бы.
— Как будто у меня был выбор. Да и название хорошее. Видимо, это судьба.
— Адская кухня больше отражает суть.
— Клинтон — тоже хорошее название для чего-нибудь неспокойного.
Поднимаясь по лестнице следом за Лорой, Наташа в который раз ловит себя на мысли, что Лора Бартон вызывает у неё восхищение. Так было ещё до личного знакомства; так было каждый раз, когда Наташа приезжала в гости на ферму или звонила, чтобы сообщить, в какой больнице валяется Клинт. Сейчас, когда честная компания Капитана Америки коротает время в Рафте, когда Наташа, едва увидев записи с камер, подорвалась и уехала прятать семью лучшего друга, поняв, что самый большой секрет Бартона волей Тони знают совсем лишние люди, Лора не теряет расположения духа.
Она улыбается, даже когда оглядывает серую унылую двухкомнатную квартиру с маленькой кухонькой и пыльными жалюзи, сгружая вещи на пол. Здесь некомфортно и необжито. Холодно после уютной фермы.
— Могло быть и хуже, — говорит Лора, проводя пальцем по тумбочке, вычерчивая неприличное слово и сразу же его стирая.
— О да. Тут хотя бы вывески круглые сутки в окна не светят.
— Как у Мёрдока?
— Ты всё-таки знаешь?
Купер тащит вещи в комнаты. Лила усаживает Натаниэля на большой диван в гостиной.
Во взгляде Лоры — задорное и нехорошее, и Наташа с тяжким вздохом скрещивает руки на груди, усаживаясь на протёртую ладонью тумбочку.
— Твой муж — трепло, — заключает она.
— Ну а с кем и про кого мне ещё было сплетничать? Я была в курсе, что ты жила с каким-то адвокатом.
— Я чуть за него не вышла. Что, этого Клинт тебе не говорил?
— Неееееет, — Лора удивлённо и заинтригованно распахивает глаза.
— Даже странно!
— Расскажи?
— Давай сначала тут приберёмся, — Наташа поводит глазами. — Мне аж чихать хочется. Может, у меня начинается аллергия на пыль.
— Или на адвоката.
В спину Лоре, направившейся в ванную, летит найденная в кармане карамелька, и Лора заразительно смеётся.

***

— Значит, мы Нельсоны.
— Да. Ты — кузина Фогги, которая недавно развелась с мужем и перебралась поближе к родственнику. У него и вправду есть какая-то кузина, я не вникала. Она живёт у чёрта на куличках, так что никто не станет докапываться.
— Это твоя идея?
— Одного католического праведника, но эту ложь я охотно возьму на Страшном Суде на себя.
— Звучит как разговор о долгосрочном кредите.
— Вроде того.
Через несколько часов после переезда квартира преображается. Теперь здесь чисто, шумно, по ковру разбросаны игрушки, из комнаты доносятся голоса мультяшек. Отмытые «дежурные» чашки, однотонные, дешёвые, яркие, уже не кажутся чужими, когда в них налит ароматный чай. Лора хрустит печеньем, с интересом изучая новые документы, выправленные Наташей.
— А что насчёт Клинта? Мёрдок действительно сможет его вытащить?
— Чёрт знает. Но стоит попытаться изучить Соковианское соглашение внимательно. Мэтту там что-то не понравилось. Ну и вся эта история в аэропорту…
— Честно говоря, мне страшно во всё это вникать.
Лора отпивает чай, как будто выдыхаясь на секунду. Наташа смотрит на неё, стараясь не скатиться в бесполезное сочувствие. Она не может представить, что чувствует женщина с тремя детьми, оторванная от привычного дома из-за возможной угрозы, чей муж сидит в самой охраняемой тюрьме и на весь мир объявлен отмороженным преступником. Лора никогда не бывала в курсе происходящего от и до — Клинт берёг её от лишних подробностей, но сейчас ситуация перевернулась.
Иногда приходится принять на хрупкие плечи непривычную тяжесть, и сейчас очередь Лоры и Наташи это сделать.
— Ну и не забивай голову, — улыбается Наташа, развалившись с чашкой на диване и жмурясь на солнечный свет, льющийся сквозь открытые окна. — Это не твоя проблема. Вам сейчас просто нужно быть осторожнее и переждать какое-то время здесь. Даже если Росс и выйдет на данные о семье Клинта, он поедет на ферму. В Адской кухне искать не станет никто. А уж попытаться вытащить арестантов Мэтт может. Он даже после института был хорош, а сейчас тем более.
— И насколько хорош Мэтт был после университета?
Лора снова хитро щурится, и Наташа неловко посмеивается. Оглядывается — и спасительно замечает Лилу, набирающую в вазочке конфеты.
— Не при детях, — отшучивается Наташа.
— А почему вы расстались?
— Мы слишком разные.
— И всё?…
— Это основная причина.
— И ты будешь втирать это мне? Жене шпиона-супергероя, из всех боевых искусств владеющей только вольным сковородкомаханием? Серьёзно, Нат?
— Это были непреодолимые идеологические разногласия.
— Тогда, может, тебе остаться жить здесь и не идти к нему?
— Мне опасно здесь часто мелькать. Вас быстро вычислят, если станут следить за мной. Да и в деле узников Рафта многовато страниц. Вдвоём мы быстрее что-то придумаем.
Наташа ставит на столик чашку и вздыхает, взглянув на часы. Это не укрывается от внимательной Лоры.
— Оставайся.
— Не стоит. Но спасибо за понимание.
— Обращайся.
Лора поднимается и идёт закрывать дверь. Ноги не несут Наташу из этой квартиры — наверное, впервые ей так тяжело встретиться лицом к лицу с человеком, с которым она поступила нехорошо, наедине. Пусть даже ему и не придётся смотреть в глаза.
Но есть такие люди и такие цели, ради которых приходится встречаться со своими самыми тайными демонами.

***

Связка ключей, полученная утром, оказывается чертовски непослушной. Наташа несколько раз пытается открыть замок, но не может попасть в скважину.
Она останавливается. Делает глубокий вдох. Собирается попытаться снова.
И дверь вдруг открывается с другой стороны.
— Ты же говорил, что будешь на работе.
— Вспомнил, что у меня не убрано, — Мэтт поднимает брови и неловко сторонится, пропуская Наташу в квартиру и перехватывая её чемодан.
— Я бы убралась.
— Мы же теперь партнёры. Фогги не убирается у меня в квартире.
Он спокоен, словно познал дзен ещё утром, в кабинете «Нельсон и Мёрдок», когда Наташа ввалилась туда, усиленно изображая невозмутимость. Они общались так, как будто никогда и ничего не происходило, и секретарша Карен явно не понимала, почему Фогги то и дело проходит мимо с многозначительным лицом, покашливая.
Нельсон терпеть не может Наташу. Он не доверял ей ещё тогда, когда Мэтт влюбился в неё до потери разума и интереса ко всему остальному. Воображение само рисует Наташе эпизоды с «яжеговорил», случившиеся после её бегства от Мэтта, пока она разувается и проходит в квартиру.
Здесь как будто ничего не изменилось — разве что другая мебель, поприличнее. И запах на кухне.
— Но и ты не готовишь ужины для Фогги.
— Это компенсация за то, что раньше я никогда для тебя не готовил.
— О да, мы многое скрывали друг от друга. Fallaces sunt rerum species, — Наташа заглядывает под крышку сковороды, помешивает пасту. Смотрится она не очень аппетитно, но пахнет определённо прекрасно.
— Хоть что-то из наших занятий ты запомнила. Отдыхай, я сам.
Мэтт подходит к плите, отбирает у Наташи деревянную лопатку и натянуто улыбается. Она послушно уходит на диван в гостиной, собирает разложенные на нём страницы, испещрённые Брайлем. Так проклятое Соковианское соглашение выглядит ещё толще. Мэтт звенит за спиной чем-то стеклянным, скребёт по сковороде лопаткой.
Наташа закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на запахах и звуках, представить, как их чувствует Мэтт, как ориентируется лишь по ним. Не выходит — воображение обычного человека не в силах понять, как воспринимает мир слепой с обострёнными чувствами.
— Вечер будет долгим, — предупреждает Мэтт, ставя на стол две тарелки, два бокала и бутылку недорогого вина. — И ночь тоже.
Он садится рядом, пробует пасту, находит её слишком горячей — и кладёт на колени очередной лист соглашения, откидываясь на спинку дивана. Наливая вино, Наташа следит за пальцами Мэтта, скользящими по строчкам. Это зрелище вдруг снова стало непривычным.
— Сколько времени прошло с инцидента в Лагосе до подписания договора?
— Четыре дня, — Наташа забирает папку у Мэтта. — Давай сначала поужинаем.
Она усмехается очень тихо, внезапно заметив, как тщательно и успешно оба избегают соприкоснуться пальцами.

***

Это не её война. Так, случайно зацепило осколком, но кровоточит невыносимо.
Наверное, когда приживаешься в Адской кухне и случайно вслушиваешься в грязные шёпоты её изнанки, не замараться случайным страшным секретом нельзя. Точно так же нельзя не понять, что местная полиция не пошевелит и пальцем, а уличной легенды, Дьявола Адской кухни, не хватит на всех, даже если он существует во плоти.
Наташа уже неделю отслеживает их, но случай незаметно уйти на всю ночь никак не представлялся. Сегодня у Мэтта мальчишник — скорее всего, они сидят с Фогги дома или в том ужасном душном баре у Джози.
А она чёрной тенью таится в порту, глядя, как двух молоденьких девчонок, приехавших покорять Нью-Йорк, передают сутенёру. Охраны мало, очень мало; дождливая ночь работает на Наташу, скрывая её во мраке до нужного момента. Лучше всего дождаться, когда девочек закроют в фургоне, чтобы их не зацепило шальной пулей.
И Наташа не упускает момент. Выстрелы по колёсам, выстрел по кабине — и она спрыгивает с крыши грузовика, уже замеченная, растворяется между припаркованных фургонов. Порт становится истерически шумным, и тихую Наташу замечают не сразу. Она перезаряжает пистолет, но охранника, нашедшего её, вырубает ударом в висок.
Кажется, она всё же просчиталась — сутенёр зовёт подкрепление, а Наташа здесь одна. Помощи ждать неоткуда, но позволить сломать жизнь девочкам она не может. Она же сама — девочка со сломанной жизнью.
По Наташе палят, и она лавирует между грузовиков, выжидая паузу на чужую перезарядку, считая патроны. Выиграв полминуты, она укладывает на мокрый потемневший асфальт второго охранника и пытается попасть в сутенёра, успеть до подкрепления, но тот явно парень стреляный. Она не успевает — на парковку в порту подъезжает легковой автомобиль и тормозит, перекрывая ей путь к отступлению.
За перестрелкой Наташа не сразу замечает вторую чёрную тень. Дверь фургона, куда затолкали девушек, громыхает, будто за спиной у Наташи взорвалась граната.
— Уходите, — почти рычит странно знакомый голос по ту сторону от легковушки, громко и убедительно.
Через секунду он уже вмешивается в заварушку. Этот мужчина в чёрном двигается, как шаолиньский монах из боевика — он чертовски быстр, и, кажется, его невозможно застать врасплох. Наташа не думает о том, откуда он взялся, кто он такой, как дерётся с чёрным платком, закрывающим половину лица, в том числе и глаза. Она пытается догнать сутенёра.
Хотя бы одной дрянью в Адской кухне будет меньше.
Тот пытается удрать по ржавой пожарной лестнице, убегает на крышу, и Наташа гонится за ним, злясь и целясь, пытаясь поймать момент, но решётчатые ступеньки, ливень и плохое освещение мешают. Она даже не замечает настигающего её человека в чёрном, вслед за сутенёром взлетая на крышу.
Он разворачивается к ней, выбрасывает руку вперёд. Вместо выстрела раздаётся щелчок. Второй. Серия нервных щелчков. Можно скрутить гада и сдать в полицию, но здесь проплачено всё, всё насквозь. Правосудие Адской кухни — фальшивка. Это может не заметить идеалист Мэтт, но Наташа никогда не строила воздушных замков.
Всё происходит одновременно: сутенёр шарит по карманам, Наташа целит ему в голову, чёрная тень появляется на крыше с выкриком, от которого палец вздрагивает на спусковом крючке:
— Таша!
Сутенёр, нелепо раскинув руки, рушится на крышу.
Человек за её спиной тяжело и зло дышит в наступившей дождливой тишине. Мокрые волосы липнут к лицу, и Наташа, убирая их и поворачиваясь, не сразу понимает, что произошло.
Он стаскивает с лица тёмный платок. Мнёт его в окровавленных руках. Одновременно злой и несчастный, растерянный и яростный.
— Ты же слепой, — выдыхает Наташа.
— А ты модель, — сплёвывает Мэтт кровь с разбитой губы. — Fallaces sunt rerum species.
— Кажется, нам надо серьёзно поговорить, — она пытается улыбнуться, стоя под ливнем, но получается плохо и криво, и голос дрожит.
— Зачем ты его убила?
— Потому что он был дрянью. Потому что такие, как он…
— Тоже имеют право на жизнь. Его нужно было судить.
— И ты веришь в это?
— Скольких ты уже убила?
Наташа молчит. Мэтт подходит ближе, и она вдруг пугается его, и ей кажется, что по щекам у Мёрдока текут не только дождевые капли.
— Скольких?
Сказать ему правду нельзя. Он не может заглянуть в её глаза — вместо этого тянет руку к груди, к сердцу, и усилием воли Наташа успокаивает бешеный пульс.
— Многих, — она вскидывает голову, заглядывая в слепые глаза. — И что ты теперь будешь делать?
Пальцы Мэтта пытаются считать её душу, как чёртов шрифт Брайля. Наташе хочется смеяться — у неё ведь нет души.
— Если бы это была не ты, всё было бы кончено, — честно и прямо говорит Мэтт. — Но я не могу отказаться от тебя, Таша. Поэтому давай договоримся.
— Договоримся?
— Ты больше никого не убьёшь. Завтра мы расскажем друг другу правду, а послезавтра, как и планировалось, ты станешь миссис Мёрдок.
Мэтт произносит это так, что противоречить не получается. Наташа целует его, ощущая на губах вкус дождя и крови, зябко поводит плечами.

На следующий день она рассказывает Мэтту о том, что она — агент Щ.И.Т.а, не сумев выдать всю правду, и в ответ выслушивает рассказ об обострённых чувствах, растерянно наблюдая, как уверенно и самостоятельно он передвигается. Ближе к рассвету Мэтт уходит к Фогги — или не к Фогги. Теперь точно сказать невозможно.
Утром Наташа собирает вещи и уезжает в Бостон, к Клинту, стараясь не думать, что Мэтт ждёт её в церкви.

***

Наташа едва ловит себя на мысли, что читает одну страницу уже полчаса, бессмысленно перескакивая со строчки на строчку. Она валяется на ковре — ночная духота, подогретая вином, невыносима, а по полу хотя бы гуляет сквозняк.
— Мне всё ясно, — вдруг говори Мэтт.
Наташа переворачивается на спину. Смотрит на него снизу вверх.
Слепой жрец Фемиды с торжествующей улыбкой складывает бумаги в папку. Даже поняв о нём после расставания многое, Наташа до сих пор не осознаёт, как можно с таким азартом заниматься юриспруденцией.
— Прямо уж всё?
— Достаточно. Линия защиты в твоём случае понятна — достаточно переговорить с Т'Чаллой и попросить его подтвердить, что существовала реальная угроза, не взятая людьми Росса в расчёт. И, конечно, сказать, что к тебе он претензий не имеет. Примерно то же самое с заключёнными в Рафте, хотя ведьм я ещё не защищал.
Мэтт допивает остатки вина, небрежно бросая папку на стол. Поднимается и распахивает шкаф, шарит по полкам и непринуждённо бросает на Наташу чистый комплект белья и рубашку.
— Я знаю, что ты не взяла халат.
— Ты прав.
И это почему-то кажется Наташе ужасным.
— С соглашением сложнее, — продолжает Мэтт, расстилая на диване постель для себя. — Как говорила героиня классики, «я подумаю об этом завтра». Одно могу сказать — вас взяли врасплох, но готовилось это давно. Не случайно даже не дали вызвать хорошего юриста.
— Ты можешь подробнее?
— Я могу, а ты нет. Ты засыпаешь. Это уже слышно. Не собираюсь беседовать с сопящим на коврике телом.
Наташа нехотя встаёт, сгребая в охапку постельное бельё. Смотрит на рубашку долго, с сомнением, но не может отказаться.
Ещё нужно извиниться. Очень нужно. Но слова, удачно подобранные днём, под чашку чая в гостях у Лоры, внезапно теряются.
— Спасибо. Не думала, что ты возьмёшься за это.
— Не за что.
Наташа коротко выдыхает, открывая дверь в спальню — и Мэтт вдруг окликает её на пороге. Впервые за весь день называет по имени. Она уже не ждёт этого, и вздрагивает.
— Таша?
— Да?
— Спокойной ночи, — произносит Мэтт после неловкой секундной паузы.
Он на секунду кажется прежним наивным мальчишкой, только что закончившим университет. Что-то ненужное, нахлынув, снова теряется глубоко в памяти Наташи, и она улыбается ему в ответ.
— Спокойной ночи, Мэтт, — говорит она, закрывая за собой дверь.

2

Мэтт отвык просыпаться от чужих шагов в квартире.
В последнее время это случалось лишь по дурным поводам; сегодня же утром Мэтта будит лёгкая поступь и шорох рубашечной ткани. Следом приоткрывается дверь спальни. Шаги отдаются гулким железом, и наконец скрипит дверь на крышу.
Он отвык. Чертовски отвык.
И привыкать снова нельзя.
Поэтому Мэтт открывает глаза и вслушивается в тишину квартиры, пытаясь расставить всё по местам. Ещё совсем рано, вряд ли даже полностью рассвело, но уже чувствуется — день будет жарким и неспокойным. Как и всё лето.
А потом он всё же садится на диване, тянет руку за мятой футболкой, одевается и идёт к пожарной лестнице.
Конечно же, Таша стоит на крыше и курит.
Мэтт отвык и от этого горького, едкого дыма, моментально бьющего в нос, и его запах превращает жаркую летнюю Адскую кухню в настоящую преисподнюю. Только вот Мэтт — дьявол. Он чувствует себя в аду как дома, вслушиваясь в сонное ещё дыхание Таши, в спокойное ровное сердцебиение, в шелест ткани.
Слишком странно, что после стольких лет, после всего произошедшего она снова стоит на этой крыше в его рубашке и курит те же сигареты.
— Да, я так и не бросила, — говорит она прежде, чем Мэтт успевает отогнать наваждение и поприветствовать её.
— Я понял ещё вчера. Табак, порох, лак для волос, духи. Только жвачка не мятная, а арбузная.
— Мятной не было.
Мэтт подходит ближе и облокачивается рядом на парапет крыши. Поворачивает голову в ту же сторону, что и Таша. Рассвета он не увидит, но раньше его всегда получалось представить. Они не раз поднимались на крышу ранним утром той далёкой весной. Только тогда Таша была нежной, мягкой, ласковой. Мэтт не знал её истинного лица.
Та милая девушка, которую он взялся поднатаскать перед трудоустройством, та убийца, которую он встретил под ливнем в порту, та героиня, которая мелькала с редкими репликами в телевизионных передачах — какая из них была настоящей Ташей? Или, вернее, какая из них больше походила на настоящую?
И стоит ли после произошедшего с Электрой пытаться делать вид, что сам Мэтт — такой принципиальный максималист с чистой совестью?
Её сердце бьётся очень ровно. Оно всегда бьётся ровно и спокойно, и всего пару раз Мэтт слышал, как оно сбивается с ритма не на бегу и не в постели. Ему хочется задать давно мучающий вопрос или сказать что-то важное, но не хочется заглушать этот стук речью.
Сердце Таши снова бьётся над его городом. Почему-то от этого Мэтту неправильно хорошо.
Ведь всё давно кончено. Более выразительной точки, чем побег из-под венца, представить и нельзя.
И он старается не улыбаться, пока Таша докуривает.
— Я хотел спросить, — говорит Мэтт, когда она по обыкновению кидает окурок вниз.
— Спрашивай.
Её сердце не пропускает удар, и Мэтт быстро перестраивается, улыбаясь. Да, всё давно кончено, и стоило понять это ещё вчера.
— Кто из нас готовит завтрак?

***

Из раскрытого ноутбука вполголоса играет музыка. Курт Кобейн пропевает своё хриплое заклинание:
Come as you are, as you were,

As I want you to be,

As a friend, as a friend, as an old enemy…
— Ты всё ещё слушаешь «Нирвану»?
— Я вообще отличаюсь постоянством, если это не касается женщин.
Таша усмехается, с клацаньем поднимая с подставки шипящий чайник, пока Мэтт раскладывает бумаги на столе. Ночью ему было над чем подумать — кажется, заснуть он смог только тогда, когда Таша уже и не ворочалась.
— Мне не нравится этот договор.
— Некоторым он не понравился так, что они сидят в тюрьме.
— Мне он не нравится даже больше, — Мэтт касается поставленной на стол чашки чая. Таша устраивается на подлокотнике, назойливо шурша его рубашкой и своей копией бумаг. Она по-прежнему пьёт горький и крепкий кофе, и его запах перебивает чайный аромат. — Посмотри, сколько тут бумаги.
— Вижу.
— А теперь представь: за четыре дня они составили это и утвердили.
Таша замирает. Слышно лишь, как она проводит пальцами по срезу бумажной стопки в своих руках, перелистывая её кончиком пальца.
— Это было очень...производительно.
— Неужели об этом никто не подумал?
— Знаешь, нам было не до того. У нас взорвался Кроссбоунс в заполненном людьми здании, на нас вешали всех собак и вспомнили нам абсолютно всё. Вплоть до Нью-Йорка. А мне так и вовсе стоит молчать в тряпочку. Если ты не в курсе…
— Я уже в курсе всего. Фогги первый прибежал ко мне после слива информации и развала Щ.И.Т.а. Очень хвалил мои вкусы на девушек.
Она молчит. Мэтт успевает пожалеть, что сказал это.
— В общем, у нас были большие проблемы, а лучшее юридическое образование оказалось у меня. Как ты понимаешь, толку было мало. Росс настаивал.
— И ещё они сразу созвали собрание в Вене.
— Да.
Таша шумно отпивает кофе. Мэтт перечитывает одной рукой список стран, подписавших соглашение, раз за разом, и пьёт чай, пока он не остыл.
Такого дела у него ещё не было. В лучшем случае предстоят обстоятельные беседы с представителями некоторых стран, хоть с тем же Т'Чаллой, который обещал помощь Таше, и подобная наглость от маленькой адвокатской конторки будет невероятной. В худшем…
В худшем Мэтт сейчас в очередной раз заносит скальпель над гнойной опухолью среди блюстителей закона. Только теперь уже не над несколькими продажными копами, а…
— Я не верю Россу, — заключает Мэтт. — Ему нужен был контроль над вами, и прокола в Лагосе просто ждали, чтобы посадить вас на короткий поводок. И если мы это докажем, не будет никакой гарантии, что он и его люди не начнут действовать менее законными путями.
Сердцебиение Таши остаётся ровным, хоть и чуть-чуть ускоряется. У неё вырывается вздох.
— Я думаю, его обеспокоит малейшее наше телодвижение. И он мог забеспокоиться уже сейчас, если ты прав. За мной нет слежки, но то, что я уехала к юристу, может быть известно.
— Не такая уж беда, — Мэтт пожимает плечами. — Мы можем не лезть в пекло сразу и сначала всё разузнать. И ты просто можешь соврать по мелочи.
— О да. Мне не привыкать.
— Если что, пока говори всем, что мы съехались, потому что встречаемся. Пусть о деле несколько дней знает ограниченный круг лиц.
Произнести это бредовое предложение оказывается легко, но вот то, что Таша давится кофе, выбивает Мэтта из колеи.
— Отлично, — откашлявшись, говорит она. — Договорились. Если от этого не пострадает твоя личная жизнь.
— Она не пострадает. Её нет.
— Отлично. То есть, конечно, грустно. Но отлично. Ты опаздываешь на работу, кажется.
— Ещё нет.
В повисшей тишине очень хорошо слышно голос Кобейна. Мэтт нарушает её первым, направляясь к шкафу и выбирая костюм на ощупь.
— Я поздно вернусь, скорее всего, — зачем-то сообщает он.
— Если собираешься вершить правосудие кулаками, возьми с собой, что ли…
— Нет. Сегодня — нет.
Таша уходит в спальню, шлёпая босыми ногами по полу, и Мэтт быстро переодевается, чувствуя себя в собственной квартире не очень уютно и смущённо. Она тоже шелестит за тонкой стенкой тканью, и это мешает сосредоточиться.
Дверь открывается снова.
— Твой галстук завязан просто ужасно, — вздыхает Таша.
Мэтт покорно опускает руки, и она приближается, тянет за собой шлейф лёгкого цветочного парфюма, дышит кофейно-табачным запахом. Развязывает тугой узел на шее, умудряясь не дотрагиваться до самого Мэтта.
— Тебе виднее, — усмехается он, пока пальцы Таши вяжут новый узел, быстро и почти механически.
— Вот уж правда.
Она отходит на шаг, и Мэтт ощупывает идеально завязанный галстук.
— Спасибо. Наверное, ты много практиковалась, — он накидывает пиджак, захватывает трость и выходит.
«Если ты о личной жизни — у меня её тоже нет», — доносится до него уже несколькими ступеньками ниже.

***

— Мэтт, что ты творишь?
Фогги вваливается с этой фразой в офис, задевая дверной косяк сумкой. От него тоже пахнет крепким кофе.
— Ничего, — честно говорит Мэтт, пока принтер плюётся бумагой под тихую ругань Карен.
— Конечно, ничего! Мне страшно подумать, что будет дальше. Кстати, а что будет дальше?
Мэтт откладывает бумаги и рассеянно чешет небритую щёку. Фогги зол. Фогги на самом деле зол, и это явно последствия не одного часа размышлений и переживаний. Он принёс кофе и ему, но поставил стакан на стол с таким громким стуком, что явно пожелал подавиться.
— Мы разобрались с нашими отношениями ещё несколько лет назад, не переживай. Ничего не будет дальше.
— О, Господи!!!
Фогги с грохотом роняет сумку, и его пульс набирает обороты. Принтер всё ещё презрительно плюётся.
Мэтт не находит ничего лучше, чем взять стакан и отпить из него с невозмутимым видом, поскольку Фогги, кажется, намеревался побеседовать с ним вовсе не о Таше.
— Ты собрался к ней вернуться.
— Нет.
— Но ты думал об этом.
— Знаешь, трудно не подумать о прошлом, когда оно ходит по твоей квартире.
— Она опять живёт у тебя?!!
Фогги наклоняется к нему, беспомощно подыскивая слова и размахивая руками так, будто на полставки подрабатывает в офисе вентилятором. Мэтту хочется нервно расхохотаться.
— Я думал, она будет жить у милой клиентки, которую мы выдаём за мою кузину!
— Нет, это опасно для милой клиентки.
— А это опасно для тебя! Ты ни черта не разбираешься в бабах, я не устану это повторять.
— Мистер Нельсон, вы, кажется, пришли сюда не с экспертным заключением по всем моим женщинам.
— Я б его не донёс.
Бурча, Фогги подбирает разлетевшиеся от его бурной жестикуляции бумаги и складывает их на угол стола Мэтта. Он постепенно успокаивается, но его тревога всё ещё бьётся в пульсе.
— Всю ночь читал материалы. Собственно, о них я и хотел поговорить, пока ты не заговорил о своей Таше.
— Не моей.
— Не начинай. Так вот, было проще с делом Фиска. Было проще с делом Касла! Особенно тебе. Ты почти не приходил. Ты хоть понимаешь, чем всё это пахнет?
Фогги стучит по толстой папке пальцем. Отросший на полмиллиметра ноготь громко царапает пластиковую обложку, и Мэтт морщится, посерьёзнев. Принтер за стенкой наконец затыкается, и Карен грохочуще сминает испорченные листы, запихивая их в корзину. С тех пор, как она знает тайну появления его вечных синяков и ссадин, она почти не разговаривает с Мэттом. Всё выходит по-дурацки, когда пытаешься что-то скрыть от близких. Надо бы запомнить эту светлую мысль.
— Фогги, ты к тому, что мы будем представлять в суде преступников-супергероев, не признавших соглашение, или к тому, что соглашение мутное, или…
— ...или к тому, что мы вот-вот попрём против государственного секретаря. Достаточно хитрого упыря, как я понял.
— Да. Вот я тоже об этом думал. Кофе так себе, — Мэтт сминает опустевший картонный стакан.
— Если ты скажешь, что Таша варит вкуснее — убью.
— Таша варит вкуснее. Но я сегодня пил чай.
Обессиленно опустившись на скрипнувший стул, Фогги обмахивается наугад взятыми листами. Карен гремит рамами, проходя по офису и открывая окна настежь. Воздух всё равно застоявшийся, пыльно-бензиновый, а ещё тянет тёплой краской из принтера и нагретым асфальтом. Фогги понижает голос, как будто странно притихшая Адская кухня может его услышать:
— Знаешь, что меня пугает? Здесь всё так подогнано, так аккуратно, нагло и глобально, что любого, кто докопается, явно готовы будут стереть в порошок.
— Если хочешь, я займусь этим сам.
— Из-за Таши?
— Нет. Из-за того, что госсекретарь Росс хотел либо связать по рукам и ногам, либо перевести лично в своё распоряжение отряд супергероев. Настоящих супергероев.
— Да уж не всяких мальчиков, скачущих в чёрной пижаме по крышам. Хотя парочка товарищей из списка вызывает у меня схожие чувства.
— Они — оружие государства, они — противовес зарвавшимся, — Мэтт откидывается в кресле, откатывается от стола, задумчиво раскладывая и складывая трость. — У меня такое чувство, что их просто стали слишком бояться.
— Не у всех кристально чистая биография. Вот, например, Лэнг…
— Не паникуй раньше времени. Всё нормально с Лэнгом. Он раньше не кидал бензовозами в людей. Сидел за кражу.
— Утешает.
— Если ты не в деле…
— Я в деле, но учти — ты мудак.
— Я давно понял это, Фогги. Тогда слушай. Официальную линию защиты Таши я уже проработал. Официальную линию защиты остальных я собираюсь строить на трёх китах: некорректность Соковианского соглашения и его подписания, давление со стороны правительства и наличие реальной угрозы в виде сумасшедшего офицера соковийской разведки и пяти суперсолдат, которую и собирались устранить задержанные. Пока ничего, кроме противоречия правительству, не напрягает?
— Напрягает. Слова «официальная линия защиты», — Фогги берёт бумаги во вторую руку, и ветерок даже долетает до Мэтта. — Мне интересно, в чём заключается неофициальная.
— Таша не забеспокоилась бы так сильно о семье Бартона, если бы не подозревала Росса в грязных методах. Подробное изучение, как видишь, эти подозрения укрепило. И если «Мстителей» не получится контролировать формально законными методами, могут начать бить в самые слабые места. Дочь Лэнга в надёжных руках, а вот семья Клинта Бартона — удобная мишень. Целых четыре беспомощных цели. И мне нужно будет кое с кем поговорить, потому что ни мне, ни Таше лучше не мельтешить рядом.
— Но ты был бы неплохой охраной. И она тоже.
— Нееееет, — Мэтт расплывается в улыбке. — Нет, Фогги. У меня другие планы.
Карен за стеной режет пирог и разливает чай. Мэтт отчаянно думает, что у него внутри скоро начнёт булькать, но пирог свежий и пахнет яблоками. Рассказывать весь план от начала до конца времени нет. Только не при Карен, а она уже развернулась на каблуках.
— Я знаю одного человека, который займётся твоей милой кузиной. И у мисс Романовой тоже должно быть слабое место, — успевает выдохнуть Мэтт.
И слепой адвокат вполне может быть им.

***

Когда Мэтт заглядывает домой после затянувшихся обсуждений дел с Фогги и Карен, Таши там нет. Это к лучшему — он переодевается в костюм и под покровом темноты уходит по крышам к парку, к заброшенной сторожке.
Немногие знают, что она не заброшена, но Дьяволу Адской кухни известно всё.
Чаще всего Фрэнка Касла можно найти здесь — в самой неухоженной части парка, среди старых деревьев и нестриженой травы. Обычно тут пахнет сыростью земли и свежестью зелени, но это лето, палящее и горячее, выжигает даже забытый и тёмный уголок парка.
Пёс Фрэнка чует Мэтта задолго до того, как он стучит в сторожку, и заливается глухим лаем. Мэтт чует пса парой минут раньше.
Фрэнк Касл — человек, от которого всегда пахнет порохом, кровью, свежими бинтами и потом. Когда он открывает дверь, эти запахи чуть ли не сбивают Мэтта с ног.
Они — не друзья и не враги. Они просто стоят на разных краях чаши весов правосудия. Но, как бы Мэтт ни хотел отрицать это, всё равно на краях одной чаши.
— Чего тебе? — Фрэнк негостеприимен и груб, но не гонит. Понимает, что есть дело.
Сорвиголова протягивает Карателю ключи.
— Это от маленькой квартиры на сорок четвёртой улице.
— С чего бы мне возвращаться в Адскую кухню?
Ключи висят у Мэтта на пальце. Фрэнк не торопится их брать.
— Есть один хороший человек. Герой. Снайпер. Его посадили в тюрьму ни за что, и это сделали очень высокие чины. Его семья спрятана в Адской кухне. Те, кто мог бы их защитить, быть рядом, или в тюрьме, или представляют ещё большую опасность. Их квартира в том же подъезде. На том же этаже. Жена, дочка и два сына. Один совсем маленький. Это на неделю или две, Фрэнк. С собакой в квартиру можно.
Сердце Фрэнка грохочет так, будто хочет переломать рёбра. Он почти сдирает металлическое кольцо брелока с пальца Сорвиголовы.
— Их не убьют, — коротко обещает Касл. — Иди. Через пару часов буду там.
Разговоры с Фрэнком не назвать приятными, задушевными и долгими. Но этого и не нужно. Этого и не может быть, думает Мэтт, когда под ногами у него шуршит сохнущая высокая трава, и в ней поют охрипшие от жары сверчки. Но есть такие цели, которые объединяют даже не способных понять друг друга людей.

***

Мэтт готовится объясняться с Ташей по возвращению — и насчёт костюма, и насчёт долгого отсутствия, сам не зная, зачем. Но объясняться не приходится.
Спускаясь по пожарной лестнице, Мэтт слышит мерное дыхание и спокойное сердцебиение. В квартире гуляет остывший ночной сквозняк, и от этого тепло тела спящей на диване Таши ощущается на приличном расстоянии. Он переодевается и убирает костюм очень тихо, боясь её потревожить, но она только крепче засыпает, сворачиваясь в клубочек и сминая его подушку.
Подойдя ближе, под ногами Мэтт обнаруживает расстеленные листы бумаги. Он собирает их на ощупь, складывает в аккуратную стопку, пусть и не по порядку, несколько минут стоит, прислушиваясь к дыханию Таши — и только тут понимает, что в квартире пахнет мясом и овощами.
На плите обнаруживается остывшая кастрюля, полная до краёв. Таша сварила суп, но не поужинала — видимо, ждала его.
Как прежде.
Мэтт усмехается и качает головой, накрывая кастрюлю крышкой. Таша невнятно бормочет что-то во сне, ворочается на диване, и он подходит к ней ближе, чтобы расслышать лучше. Но её речь абсолютно бессвязна, и Мэтт надолго застывает, облокотившись на спинку дивана.
Только уверившись, что Таша слишком вымоталась и спит беспробудно, он обходит диван, осторожно поднимает её на руки и несёт в спальню. Таша жжёт ему руки — кожа под его рубашкой кажется слишком горячей. По дороге она почти просыпается, рассеянно тыкается лбом в его щёку, издаёт сонный вздох.
— Спи, — бормочет Мэтт. — Спи, Таша.
Он укладывает её на постель и накрывает, слыша, как по шёлковой наволочке рассыпаются длинные волосы. Когда Мэтт уже собирается уйти, пальцы Таши касаются его запястья. Он вздрагивает всем телом, оборачивается — но она роняет руку на подушку, и дыхание снова становится спокойным.
Мэтт возвращается к дивану и обрушивается на него, закрывая глаза.
Всё идёт правильно — кроме того, что от его подушки пахнет духами и табаком.

***

— Давай уедем отсюда.
— Ты никогда не уедешь из Адской кухни. Ты слишком её любишь. Да и как же Адская кухня без Дьявола?
Он перебирает пальцами гладкую шнуровку на спине Таши, гладит грубоватое кружево, стараясь «увидеть» его рисунок. Она ловит его ладони.
— Завтра. Завтра, Мэтт. И видеть невесту в платье до свадьбы — плохая примета.
— Я и не вижу.
— Ты пытаешься.
— Ты не доверяешь мне теперь, когда всё знаешь?
— К сожалению, доверяю.
Таша поворачивается к нему. Её ладони ложатся на небритые щёки, и Мэтт, пользуясь возможностью, притягивает невесту к себе за бёдра. Юбка гораздо приятнее на ощупь — тонкий и лёгкий шёлк.
Мэтт уже почти не чувствует запах вчерашнего пороха. Старается не думать о том, как рухнул на мокрую крышу застреленный сутенёр. Возможно, работа агента ломает. Возможно, Таша действительно не могла ему ничего сказать. А мог бы и сам догадаться, хотя бы по мозоли на указательном пальце.
— Мы уедем, — шепчет Мэтт, и Таша едва касается его разбитой губы. — Купим дом где-нибудь в Сан-Франциско. У меня есть деньги. Наследство. Просто мне одному ничего не нужно было, понимаешь, Таша? Я не хочу снова быть один. Ты не будешь больше убивать людей, к чёрту такую работу, и мне всё равно, что было в твоём прошлом. Завтра всё изменится. Мы уедем из Адской кухни в тихое место, чтобы там росли наши дети.
— Дети?…
— Роди мне дочь, Таша, — просит Мэтт.
Его пальцы расшнуровывают корсет, и платье с оглушительным шорохом скользит вниз по её коже.

3

Прикидываться мирным добропорядочным гражданином не весело, но забавно.
Этой мыслью утешается Фрэнк Касл, на скорую руку собирая вещи в заброшенной сторожке. Одну спортивную сумку целиком занимает полицейская рация, к которой он еле впихивает пару футболок; во вторую вперемешку загружаются личные вещи и оружие.
Фрэнк Касл мёртв, лежит на дне Гудзона и кормит рыб. Фрэнк Касл — призрак, городская легенда, и за полгода, прошедшие с громкого огнестрельного Рождества, люди стали забывать его настоящее лицо. Не признают, если на груди не будет намалёван череп.
Защищать Адскую кухню, вырезать из неё смертельную опухоль, оплетающую метастазами все улицы — неблагодарная работа. И очень грязная. Фрэнку не привыкать пачкать руки, но Сорвиголова, этот долбаный герой-полумера — чистоплюй. Он никогда не попросил бы о помощи Карателя. Даже когда ему необходим был кто-то, не строящий из себя святошу, чертила в красном молчал и не звал на помощь. Приходилось следовать за ним тёмными переулками и крышами, брать на себя то, на что у Сорвиголовы не хватало духа.
Сегодня он пришёл за помощью, а значит, другого выхода нет. Понял, что Фрэнк не сможет отказать. Что не желает никому другому ада, через который прошёл сам.
Хотя… Не прошёл. Застрял на полпути и горит в огне личной преисподней.
Фрэнк усмехается, загружая сумки в машину. Пёс крутится под ногами, не понимая, куда это собрался хозяин посреди ночи. Фрэнк мимоходом треплет его по голове, гладит лобастую морду — и вспоминает, что у собак, принадлежащих мирным добропорядочным гражданам, есть клички. Их выбирают тщательно и с выдумкой, принося щенка домой. Тут же всё закрутилось само собой, как у взрослых, никаких церемоний — просто увёл раненую собаку с места бандитской перестрелки. Пёс не спрашивал имени Фрэнка, а Фрэнк не спрашивал имени пса. С тех пор они жили вдвоём.
Пёс с интересом смотрит на задумчивого Касла. Наконец тот захлопывает багажник.
— Бадди, — хрипло пробует Фрэнк вслух, и пёс виляет хвостом. — Пойдёт? Буду звать тебя Бадди.
Фрэнк открывает дверь, и пёс запрыгивает на заднее сиденье, ложится там, всё ещё виляя хвостом. У него получается радоваться жизни после ирландской пули и похищения, быть нормальным псом — у Фрэнка тоже получится.
«Жена, дочка и два сына. Один совсем маленький».
Фрэнк садится за руль. Разглядывает почти зажившее после случившейся неделю назад потасовки лицо: рассечённая бровь, жёлтый огрызок синяка на скуле. Усмехается, думая, что не должен слишком напугать при личной встрече детей героического снайпера, и, заводя машину, очень тихо едет по названному на прощание Сорвиголовой адресу.

***

Дом, где Фрэнку придётся жить, из новых. Это они заставляют Адскую кухню казаться чище и светлее, блестят своими пластиковыми одинаковыми окошками. В них полно съёмных квартир, а часть ещё и не выкуплена вовсе, и подъезд кажется Фрэнку безлюдным. Может, конечно, дело в ночном времени, но он готов поставить пару пальцев на то, что в этой безликой новостройке едва ли заселена половина квартир.
Та, которую Сорвиголова снял для него, оказывается настолько пустой и бездушной, что глаз радуется. Фрэнк бросает сумки, обходит её всю едва ли не в несколько шагов. Если бы не толстенный слой пыли, это жилище походило бы на палату реанимации — светлая строгая мебель, сероватые стены, занавешенное окно и ни единой лишней детали.
Фрэнк ставит на пол в углу собачью миску и вешает на кованый чёрный крючок поводок.
Только потом он прячет оружие по всей квартире так, чтобы хоть что-то всегда находилось в пределах вытянутой руки, ставит в шкаф на полку полицейскую рацию и прикрывает её мятыми футболками, заполняет другую на треть немногочисленной одеждой. После он бросает в ванной аптечку, мыло, пену для бритья и шампунь.
Фрэнк Касл переехал.
Он прислушивается к тишине через дверь, а потом, уже на лестничной клетке — к тишине за соседней дверью. Всё спокойно, нет повода дёргаться, и Фрэнк, накинув капюшон толстовки, выходит на улицу. Ночью хотя бы можно дышать — днём хочется утопиться в ванне со льдом. Улицы Адской кухни неожиданно безмолвны, и по дороге до круглосуточного магазинчика Фрэнк не встречает ни единой души, если не считать шарахнувшейся от него бродячей тощей кошки. Он расплачивается на кассе за упаковку пива, собачий корм, сосиски, хлеб и дешёвую бейсболку и идёт обратно. Теперь уже не бесшумно — пакет на тоненьких ручках крутится и шуршит. Глазища той чокнутой кошки блестят из-под припаркованной машины, и Фрэнк, остановившись, копается в пакете и оставляет ей сосиску. Кошка смертельно боится здоровенного угрюмого мужика, отбрасывающего безразмерную тень под бледными фонарями, и выжидает — не кидается на угощение сразу. Фрэнк останавливается за углом, наблюдает за ней, посмеивается и вдруг замирает.
Когда в городе так тихо — это нехорошо. Подозрительно. Ночная Адская кухня — это месиво, это растревоженный муравейник, это хаос. Да, банд стало меньше, как и их участников, но у Фрэнка впервые такое чувство, что в городе не происходит абсолютно ничего.
Он возвращается в квартиру в задумчивости. Настраивает полицейскую рацию, но там — лишь шипение и короткие пустые переговоры патрульных. Фрэнк принимает ледяной душ, садится у открытого окна и открывает банку пива. Большие холодные глотки приятно покалывают горло.
Адская кухня не говорит с ним, не кричит, не зовёт на помощь. Она шипит, как спутанный клубок змей. Как масло, добавленное на раскалённую сковородку перед готовкой.
И Фрэнк сам превращается в бессонного сторожевого пса.

***

Впервые Фрэнк видит своих соседей в девять утра, через дверной глазок. Тоненькую брюнетку с длинной косой, в больших солнечных очках и в цветастой хипповской блузке он сперва принимает за дочь снайпера и приглядывается только после, когда на лестничной площадке появляется девочка в сиреневом платьице.
В черепной коробке, над правой бровью, что-то начинает ныть и стонать.
Семья переговаривается у лифта тихо, но весело. Фрэнк разглядывает их очень внимательно. Самому младшему вряд ли есть даже два года. Девочке в сиреневом платье — лет девять. Возраст женщин он никогда не умел определять, но это и не важно — мать семейства безобидно-беспомощна, улыбчива и немного рассеянна. До захода в лифт у неё дважды с плеча скатывается дурацкая неудобная блузка, и она поправляет её бесполезным мимолётным жестом. Нет, эта женщина не может за себя постоять, и об этом говорит каждое её движение.
Единственный, кто внушает Фрэнку хоть какую-то надежду — всклокоченный парнишка-подросток, похожий на упрямого волчонка. Но, как ни крути, он только мальчишка.
Фрэнк цепляет к ошейнику Бадди поводок, надвигает бейсболку, и они вдвоём сбегают вниз по лестнице. Далеко следовать за подопечными не приходится — женщина явно боится отходить от дома, и усаживается на лавку в сквере у подъезда.
Фрэнк покупает в киоске у дома «Бюллетень», отпускает Бадди с поводка. После ирландской перестрелки пёс боится громких звуков и не убежит никуда из тихого сквера. Касл садится на лавку неподалёку, разворачивает газету и ведёт наблюдение самым простым и надёжным методом.
Всё равно в «Бюллетене» нечего читать. Последнее, что может помочь разобраться в происходящем в Адской кухне — СМИ. У местных газет есть привычка помахивать знамёнами тогда, когда уже ясно, какого цвета должны быть правильные знамёна. В непонятной ситуации положено писать о новой линии метро, проект которой обсуждается уже четыре года, или раскатывать рецензию на какой-нибудь тупой мюзикл на две полосы.
Нужно как-то познакомиться с ними. Непринуждённо, по-соседски.
Но Фрэнк не помнит, как знакомиться с людьми.
Он смотрит, как старший мальчишка играет в салочки с сестрёнкой, как малыш треплет мамину косу, завладев ею, пока она читает какую-то книжку ему вслух. С растрёпанными волосами соседка чем-то похожа на Леди из диснеевского мультфильма «Леди и Бродяга».
Лиза любила этот мультфильм.
Голова снова болит, и Фрэнк морщится, потирая висок, корча за газетой некрасивую пугающую физиономию. На несколько секунд его отключает от реальности; он возвращается в неё лишь под радостный собачий лай.
— Какой хороший!
Бадди, чёртов жизнерадостный дурак, скачет вокруг соседской девочки. Она в полном восторге, брат же хмурится, опасаясь чужой собаки.
Вот и случай.
— Отойдите от пса, — просит их мать.
— Всё в порядке, мэм, он добрый, — Фрэнк усиленно улыбается, складывая газету и поднимаясь. — Это мой пёс. Простите, обычно он не пристаёт к людям.
Он подходит к Бадди, ловит его за ошейник, пристёгивает поводок. Мальчишка успокаивается; девочка всё равно смотрит с интересом.
— А он даёт лапу?
— Конечно. Но только при знакомстве.
— А как его зовут?
— Бадди.
Девочка в глаза псу, улыбается и протягивает руку.
— А я Лила, — говорит она, и Бадди кладёт свою большую лапу на детскую ладошку.
Мама немного расслабляется. Фрэнку даже становится досадно, что они все — какие-то беззаботные. Все, кроме пацана.
— Я люблю больших собак, — смущённо улыбаясь, Лила отходит на шаг. — Мы с Купером просим у папы такую, но он говорит, что пока ему некогда её дрессировать.
— Лила.
Брат строго сдвигает брови. Должно быть, он и есть Купер.
Папа не может купить им собаку, потому что он в тюрьме, и Касл вдруг вспоминает озверевшие бандитские лица за каждой решёткой, драку, мерзкие порядки, робу и кандалы.
В груди у Фрэнка что-то рвётся на мелкие клочки. Странно, что ещё там может рваться?
Он переглядывается с женщиной на скамейке. Набирается храбрости. Подходит к ней.
Она переплетает косу, пока малыш тискает плюшевого медвежонка. Он выглядит так горемычно, что сразу ясно — это его любимая игрушка.
— Простите за беспокойство, мэм, — Фрэнк всё ещё старательно улыбается, хотя в глазах непрошено щиплет. — Я присяду?
— Конечно, — вежливо, но настороженно отвечает соседка. Её взгляд как-то привычно, в один момент, замечает рассечённую бровь даже под козырьком.
Касл садится рядом. Тут, в тени деревьев, думается легче. Людей вокруг нет — солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы начать допекать всех и каждого, гнать под кондиционеры и вентиляторы в бетонные коробки.
— Меня зовут Фрэнк, — говорит он вполголоса. — И я ваш сосед и охранник.
Беспечная соседка вытягивается в струнку, и блузка снова ползёт с плеча.
— Мне никто не говорил…
— Может, не успели. Может, те, кто поселил вас тут, не знают, что меня об этом попросили ночью.
— Кто?
— Дьявол Адской кухни. Сорвиголова.
Она явно слышала о нём.
Соседка странно усмехается, снимая солнечные очки. Теперь она ещё больше похожа на Леди и кажется ещё более беззащитной, но при этом неуместно смелой.
Конечно. Только смелая женщина может родить троих детей снайперу, который способен загреметь в тюрьму по правительственному обвинению. Фрэнк на секунду жалеет, что не вытряс из Сорвиголовы подробностей, но по следующей реплике уверяется в том, что скоро их узнает.
— Лора, — коротко говорит ему женщина и улыбается. — Будем знакомы.
Малыш смотрит на него насупленно и недоверчиво. Фрэнк улыбается ему.
— Это Натаниэль Пьетро, — сообщает Лора за малыша.
— Очень приятно, — серьёзно отвечает Фрэнк. — Не могу сказать, что я ваш друг. Нет у меня друзей. Но я буду вас оберегать. Адская кухня — дрянное место, а у вас и вовсе неприятности, как мне дали знать. Так что давайте общаться по-соседски. Не выходите никуда сегодня днём, я должен отлучиться и принять кое-какие меры.
Лора кивает. Она явно ищет тему для непринуждённой беседы, когда Бадди упрямо тянет поводок, стараясь вырваться к Лиле.
— Можно я поиграю с вашей собакой, мистер? — Лила останавливается у скамейки, вытряхивая из сандалика песок.
— Можно, но осторожно, — разрешает Касл, отпуская Бадди.

***

После прогулки Фрэнк закрывает Бадди в квартире и едет в магазин радиодеталей. Он старается обернуться как можно скорее — внутри заранее включается счётчик, который напоминает, что каждая секунда дорога. Он помнит об этом и всё время после, дымя в квартире канифолью, и укладывается в пару часов. Самое простое — всегда самое надёжное.
Звонок разливается трелью за хлипкой квартирной дверью соседей, и Фрэнк убеждается в опасной беспечности соседки, когда та открывает ему.
— Дверь — дерьмо, — вздыхает Фрэнк, перешагивая порог. — На один удар ноги.
— Замок тоже дерьмо, — отзывается женский голос с дивана в гостиной. Из-за спинки торчит рыжая макушка.
Когда гостья Лоры поднимается, Фрэнк еле сдерживает удивлённый свист. Нет, жена снайпера не может быть беспечной. Она обманчива, как футляр из-под виолончели, в который загрузили целый арсенал. Её меры предосторожности мощны.
— Ну? — Лора кивает на него.
— Это действительно Фрэнк Касл, — говорит ему рыжая девка из «Мстителей». — Рада знакомству. Уже наслышана о вас. Наташа Романова.
— Я видел вас по телевизору, мэм, — усмехается Фрэнк. — А вы следите за новостями Адской кухни?
— Нет. Но у нас есть добрый общий знакомый.
— Насколько добрый?
— Слишком добрый.
Она снова заставляет Фрэнка усмехнуться. С этой женщиной недопонимания не должно возникнуть.
— Почему тогда просто не приставить вас?
— Нельзя, — вполне понятно поясняет Романова.
Дети играют в комнате; Фрэнк же под заинтересованными взглядами женщин сгружает на диван рюкзак и вытаскивает оттуда провода и наспех спаянные жучки. Наташа берёт один и с интересом ковыряет ногтем.
— Сойдёт, — царственно решает она, поднимая солнечные очки как ободок.
— Дамы умеют шить?
— Смотря что нужно. Если по людям, я умею. Если по тряпочкам, то по этой части Лора.
— Лора, мне нужен мишка Натаниэля Пьетро.
Она ничему не удивляется и скрывается в детской. Фрэнк переглядывается с Наташей и отдаёт ей часть оборудования.
Она прокладывает прослушку даже быстрее него, пока Лора стоит в гостиной с плюшевым медвежонком в руках и наблюдает, как четыре руки прячут за мебелью жучки и провода. Фрэнк спрыгивает с табуретки на минуту позже Наташи и придирчиво рассматривает кухонный шкаф. Со стороны ничего не заметно.
За мишкой он протягивает руку молча. Разглядывает его. Замызганный, зашитый в нескольких местах.
— Он ведь никогда с ним не расстаётся? Это та самая игрушка, которую надолго не отобрать, рёва будет на всю округу?
Уголки губ Фрэнка болезненно приподнимаются, и он замечает, как Наташа прячет глаза.
— Да, — Лора не замечает ничего подозрительного.
Фрэнк садится на диван, раскрывает маленький складной нож, проверяет его пальцем на остроту машинальным движением и осторожно вспарывает лапку медвежонка. Закладывает туда маленькую коробочку.
— Это маячок и переговорное устройство. Два в одном. Нажмёшь — передаст сигнал на рацию. Если вдруг что-то случится и будет возможность взять его с собой — научи детей пользоваться этим. Надо жать до щелчка кнопки. Понятно, что сигнал будет посылаться часто, но нужна кодовая фраза.
Фрэнк кладёт на стол между коробками печенья и фантиками свою рацию. Смотрит медведю в глаза-пуговки. Жмёт на кнопку. Задумывается, пытаясь подобрать невинную и понятную фразу.
— Я считаю «раз», — произносит Фрэнк после паузы. — Я считаю «два». Начинается игра.
Рация бухтит на столе его голосом, похрипывая.
Он возвращает раненого медвежонка Лоре, и та любовно зашивает его, пока Романова забивает в его телефон свой номер.
— Не прослушают? — Фрэнк вдруг очень беспокоится.
— Обижааааешь, — тянет рыжая.
Касл забирает рюкзак, разворачивается — и слышит голос Лоры уже у дверей:
— Фрэнк, не останешься на чай?
— Нет, — бросает он с улыбкой через плечо. — Не сегодня.
В своей квартире Фрэнк снова пытается смыть память под холодным душем.

***

У него опять бессонница.
Глаза будто песком засыпаны, и очень хочется сомкнуть веки. Фрэнк пытается заснуть несколько раз, но этот песок, чёрт бы его побрал, иракский. Там везде был песок, везде было палящее и иссушающее солнце. Песок опять скрежещет на стиснутых зубах, царапает под закрытыми веками, першит в горле, мешает дышать, и Фрэнк распахивает глаза. Его не пытаются зарыть заживо.
Он просто уже полночи валяется на диване в гостиной, укрытый по диагонали лоскутным пледом. Фрэнк не может уйти на второй этаж, в спальню — недавно он так кричал и метался, что разбудил и Марию, и детей. Всё пытался вытрясти привезённый из Ирака песок из ушей и ноздрей.
Можно, наверное, сойти с ума, разглядывая белый потолок. Сойти с ума, как куча других парней. Их никто не ждал дома, им не нужно было притворяться нормальными перед кем-то.
— Я нормальный, — напоминает себе Фрэнк вслух осипшим голосом несколько раз. Произносит привычную фразу, как мантру, и струйка песка сбегает по горлу вниз. — Я нормальный. Нет у меня сраного ПТСР.
Фрэнк не сразу понимает, что не один в гостиной.
— Папа?
Он приподнимается на локте и моргает. Пытается протереть глаза, изодранные песком до рези.
— Цветочек, два часа ночи. Почему ты не спишь?
— Я ждала, когда ты мне почитаешь, — Лиза подходит ближе, прижимая к груди тонкую детскую книжку.
— Папа очень устал, — вдруг честно признаётся Фрэнк. — Папа сам не может заснуть.
— Тогда давай я тебе почитаю.
Лиза садится на край дивана и включает лампу. Фрэнк осторожно подтягивает дочь ближе, и песок в лёгких тает, будто это и не песок, а снежная крупа. Лиза раскрывает яркую обложку, обтрёпанную по краям.
— Я считаю «раз», — тихо выговаривает она. — Я считаю «два». Начинается игра…
Фрэнк закрывает глаза и дышит глубоко и спокойно.

4

Несколько дней сливаются в бесконечную карусель.
Ходить к Лоре больше не нужно. Наташа верит в Касла, верит полностью. Достаточно было один раз увидеть раненую улыбку, чтобы понять: этот человек скорее умрёт сам, чем даст обидеть чужого ребёнка или чужую женщину.
Время течёт ровно, но стремительно, почти не оставляя времени на сон. Иногда Наташа даже не может вспомнить, как дошла до спальни. Завтрак, материалы по делу, обед, снова материалы по делу, ужин, материалы по делу. Иногда — перекуры на раскалённой крыше, визиты в «Нельсон и Мёрдок» и походы в магазин.
Всё разнообразие сводится к тому, чья сегодня очередь готовить. Мэтт неизменно стряпает так, что смотреть на это без слёз невозможно, но оторваться, попробовав, нельзя. Обычно это паста, тайская лапша и неоднородно нарезанные салаты. После Наташиных сытных ужинов Мэтт обычно отключается прямо на диване, запрокинув голову на спинку, и она осторожно забирает с его коленей шершавые листы, набранные Брайлем.
В Адской кухне удивительно спокойно. Всего один раз за неделю Мэтт является поздно ночью, через крышу, и тогда Наташа впервые видит не «чёрную пижаму», а красный костюм с рогами.
— Тебе бы плащ — и был бы красный Бэтмен, — вздыхает она, захлопывая папку и направляясь за аптечкой.
— Мы не в комиксе, к сожалению.
— Или к счастью.
— В комиксах люди не погибают навсегда, — говорит Мэтт, снимая дурацкую маску. На его подбородке кровоточит порез. — Даже если и погибают — потом бах, перезапуск, все живые. Или их воскрешает неведомое чудо.
Он устал настолько, что стаскивает костюм при Наташе, на пороге ванной комнаты. Наташа изучает его широкую исполосованную спину внимательным взглядом, и внутри что-то болезненно сжимается. Раньше у него не было столько шрамов. Раньше он не пускался в такие рассуждения о смерти — просто принимал её как факт, хоть и скорбел по отцу.
И Наташа сидит в гостиной молча, открывая и закрывая аптечку, пока Мэтт не вываливается из ванной в спортивных штанах. Порез ещё кровит.
— Что-то серьёзное?
— Нет. Пара наркоторговцев.
— Иди сюда.
Мэтт замирает, но потом всё же подходит и садится на диван. Наташа серебрит колючий подбородок перекисью и заклеивает его тонкой белой полоской пластыря. Она нарушает негласный договор о взаимной неприкосновенности, но сейчас это никого не волнует.
— Мог бы и сам, — всё же запоздало роняет Мэтт.
— Да ладно.
Наташа забирается на диван с ногами, пока Мэтт, запрокинув голову, вслушивается в стоячую летнюю тишину.
— Здесь никогда ещё не было так тихо, — вполголоса говорит он, как-то сдавленно и замученно. — Адскую кухню постоянно трясёт. Банд стало меньше, но чтобы за неделю не случилось вообще ничего… Это нонсенс. Я расспросил этих двоих, но они оказались новенькими. Ничего не знают. Сказали только, что решили рискнуть и выползти на территорию японцев, пока те не показываются.
— А почему?
— Хороший вопрос. Хороший вопрос, Таша.
Мэтт замотанно сползает по спинке дивана, роняет голову ей на колени — и Наташа дрогнувшей рукой поглаживает мокрые тёмные волосы, рассматривая косые следы порезов и кривых швов на плечах, на боку, на спине Мёрдока. Видимо, спасать крохотный район ничуть не проще, чем целый мир.
Или дело в том, что у Наташи есть команда, хоть и дурная на головы, хоть и расколотая соглашением, а Мэтт — один?
— Это затишье перед бурей, — вздыхает Мэтт в её голые коленки.
— Думаешь?
— Чувствую. Я чувствую Адскую кухню. Так же хорошо, как твои проклятые жёсткие джинсовые шорты.
— Извини. Не рассчитывала, что ты будешь валяться у меня на коленях, — нервно усмехается Наташа.
— Не поверишь — сам не рассчитывал, — Мэтт то ли вздыхает, то ли зевает.
Он засыпает почти мгновенно, вымотанный до ниточки то ли дракой, то ли неизвестностью, и Наташа сидит с ним так до ворчливого звонка будильника.
Потом Мэтт как ни в чём ни бывало готовит им завтрак.

***

Вечером Мэтт заявляется раньше обычного. Кидает на стол тоненькую папку — видимо, что-то новое. Идёт переодеваться в ванную и возвращается оттуда в спортивной одежде.
— Пошли в зал, — бросает он, собирая спортивную сумку.
Наташа удивляется. Смотрит на Мэтта вопросительно, и он чувствует взгляд.
Мёрдок когда-то водил её в маленький заброшенный спортивный зал, невесть как очутившийся в его собственности. Придумал, как объяснить слишком хорошую для инвалида физическую форму. Он учил её боксировать, осторожно и трогательно, и Наташа старательно делала вид, что даже не умеет правильно сжимать кулак. Мэтт оборачивал её ладони бинтами, просил быть аккуратной, тренировал на полном серьёзе. Говорил, что в Адской кухне нельзя быть такой нежной. Нужно уметь постоять за себя.
— Я задолбался, — поясняет Мэтт в ответ на молчание. Останавливается на кухне, мочит шею, стоя над раковиной, и стоит, мерно и глубоко дыша.
— У тебя есть новости?
— Пошли в зал.
Наташа молниеносно собирается. В такую жару тяжело даже думать о занятиях спортом, но Мэтт явно хочет пойти в спортзал не ради красивых мышц. Нужно сбросить напряжение и сказать какую-то гадость.
По дороге он не разговаривает с Наташей — идёт, сунув руки в карманы, ссутулившись, думает о чём-то. Пластырь тонко белеет под капюшоном спортивной безрукавки и заметно морщится, когда Мэтт сжимает зубы.
Внутри у Наташи нарастает, раскручивается подожжённым не по правилам безопасности фейерверком тревога.
В зале темно, и Мэтт не сразу спохватывается включить свет — он успевает повесить на крюк свеженькую грушу. Только после этого, качнувшись, загорается тусклая жёлтая лампа, от которой становится ещё более душно. Свои кулаки он заматывает молча и даже не усмехается, когда Наташа сама берётся за свои бинты.
— Что случилось?
Мэтт молчит. Наташа собирает волосы в хвост, налегает на канаты и смотрит, как он обходит грушу. Как настоящего противника. Он не видит её, но умудряется сверлить злым взглядом.
Удар.
Ещё удар.
Мэтт всё ещё молчит, но его ярость плещет через край. Наташа не помнит его таким, и это жутко. Наташа понимает его теперь лучше, чем когда они спали в одной постели, и это странно. Мэтт не может остановиться, остервенело лупит, дышит урывками, мокрая майка прилипает к позвоночнику, и Наташа терзает бинты на своих руках.
Может быть, в тщательно выстроенной линии официальной защиты — брешь.
Может быть, у Фогги сдали нервы.
Может быть…
— Росс был у Фиска, — вдруг выплёвывает Мэтт с последним ударом.
Он сам повисает на груше, покачиваясь, и упирается в неё лбом. Наташа немеет.
За эти дни она хорошо поняла, кто такой Уилсон Фиск. Сейчас ей стало понятнее, кто такой Тадеуш Росс.
— Но Фиск в тюрьме?
— Что с того? Он контролирует весь этот район даже оттуда. Всё, что надо, у него в кулаке.
Мэтт сжимает ладонь до хруста, и сквозь бинты выступает кровь.
— Россу нужно что-то в Адской кухне, — сумрачно говорит Наташа, перелезая через канаты и подходя ближе. — И пусть это лучше буду я.
Мёрдок, пытаясь отдышаться, вдруг сгребает её в охапку правой рукой. Крепко обнимает, прижимая к себе, утыкается носом в её макушку. Наташа от неожиданности растерянно затихает, опустив руки.
— Никто не умрёт, — тихо и жёстко обещает Мэтт. — Никто из тех, кто нам дорог. И мы сами тоже не умрём. Договорились, Таша?
— Договорились.
Мэтт отпускает её и шипит, разматывая бинт на правой руке.

***

— Всё не так уж плохо, — оптимистично говорит Фогги, сосредоточенно листая дело. — По крайней мере, я уверен в своём плане насчёт заключённых. У меня есть показания Его Величества Т'Чаллы. Вы хоть знаете, как трудно было говорить с ним по телефону и не думать о его клёвом маскарадном костюме?…
— Фогги, — Наташа одёргивает его, сидя на подоконнике за спиной Мэтта.
Окно открыто, но это не помогает. Кондиционеры только хлопают и ещё больше сушат воздух.
— То есть ты уверен, что вы их отмажете, — уточняет она, убедившись, что Нельсон не намерен больше делать лирических отступлений.
— Конечно. У Уилсона отличная характеристика, ради Лэнга я раскопал инцидент с проектом «Шершень», у Бартона много заслуг. С мисс Максимофф всё сложнее, конечно, у неё даже нет регистрации. Однако у меня готова зубодробительная история о Земо и пятерых суперсолдатах, которых нужно было срочно остановить. И о чуваке из морозилки.
Фогги тяжело вздыхает, захлопывает растолстевшую папку и швыряет её на стол перед Мэттом. Мэтт еле успевает убрать со стола сложенную трость.
— Когда я буду нести эту потрясающую пургу в суде, кто-нибудь, смотрите на меня с самым серьёзным видом, чтобы я не сдался психиатрам.
— Я могу, — предлагает Наташа, едва заметно улыбаясь.
Она уже почти не раздражает Нельсона. Или же он вежливо делает вид, что она его не раздражает.
— Но тогда у нас всё равно остаётся две проблемы, — Мэтт крутит в руках карандаш.
Фогги смотрит на него очень задумчиво.
— Фиск и…?
— И грёбаный принтер. Я больше не могу это слышать. Всё время кажется, что землетрясение началось. Фогги, выброси его, я тебя умоляю.
— Давай решать проблемы по мере поступления. Сначала мы должны понять, зачем Росс приходил к Фиску, а потом, так и быть, я вынесу принтер на помойку.
Мэтт поднимается сам, идёт в соседний кабинет и, несмотря на протесты Карен, выдёргивает вилку принтера из сети. Только потом он, успокоившись, возвращается за свой стол. Мэтт дёрганый до неприличия, и Наташе хочется погладить его по голове.
Но тогда дёргаться будет Фогги, даже если это будет чисто дружеский жест.
— Брэтт больше ничего не знает? — Мэтт садится в кресло с размаха и начинает терзать трость.
— Нет. У нас вообще дерьмово с информационной сетью.
— Почему же, — Наташа наконец решается встрять в разговор. — В полиции у вас есть Брэтт. У Карен есть выход на «Бюллетень». Ещё есть Фрэнк, который весьма наблюдателен.
— И Клэр, — вставляет Фогги.
Мэтт почему-то икает. Наташа наливает ему воды.
— И Марси, — говорит Мэтт после глотка воды. Фогги хлопает себя по коленке — мол, уделал.
— И я, — фыркает Наташа.
— Нам нужна информация, добытая сугубо законным путём, — зловредно напоминает Нельсон.
— Это для процесса. Чтобы выжить, любая сгодится. Раз с узниками замка Рафт всё понятно, давайте думать о Фиске и насчёт суда больше не беспокоиться.
Фогги катается на кресле по кабинету с очень умным лицом, пользуясь тем, что «Нельсон и Мёрдок» закрылись на военный совет под видом обеда. Наташа следит за ним глазами и жалеет, что его нельзя выдернуть из розетки, как принтер.
— Росс решил обратиться к человеку, знающему Адскую кухню и её изнанку, — излагает он, бренча карандашом в пальцах и отталкиваясь ногой от пола. — Тут даже не о чем разговаривать. Ему нужно что-то найти. Или достать.
— Кого-то, — поправляет Мэтт.
— Кого-то, — соглашается Фогги. — Либо он ищет Наташу, и это не очень страшно…
— ...потому что тебе меня не жалко…
— Потому что ты можешь за себя постоять, ничего личного. Хотя в церкви я чувствовал себя идиотом. Мэтт хотя бы понимал, чего он ждал девять часов. Либо Росс знает, что Лору вывезли сюда.
— Нет, — Мэтт качает головой. — Не знает, но предполагает. Потому что может быть известно, что Наташа в Адской кухне. Установить, где она, довольно просто. Только вот это ничего не даёт. Наташа — не самое слабое звено. А вот семья одного из «Мстителей»… Скорее всего, они уже знают, что Бартонов нет дома.
— Не знают, — качает головой Наташа.
— Почему ты так в этом уверена?
— Ты думаешь, что я оставила бы дом пустым?
Мэтт хмыкает и не задаёт вопросов. Наташа выдёргивает из его пальцев трость, потому что на Фогги сил смотреть уже нет. Хочется тоже чем-то занять руки.
Фьюри пока не подавал сигналов, но стоит проверить. Вдруг он провёл на ферме настолько интересный вечер, что забыл сообщить Наташе об этом?
Или не смог…
— Значит, они ищут тебя, Наташа, — Фогги пожимает плечами.
— Значит, никаких контактов с Лорой и с Фрэнком, — говорит Мэтт строго.
— А чего они от меня хотят?
— Может, чтобы ты перестала копать под Соковианское соглашение и Росса? Ты же противная. С тобой лучше договориться, — честно высказывает Фогги. — Или убить.
— Можно считать, что они со мной не договорились.
— Прекрасно. Они убьют тебя, а потом найдут твоих адвокатов.
— Фогги.
Мэтт снимает очки и проводит рукой по лицу.
— Может, они сначала найдут её адвокатов. Будь оптимистом.
— Пошёл к чёрту, Мэтти.
— Знаешь, что хуже? — Мэтт надевает очки снова и забирает у Наташи трость.
— Что?
— Если он уже всё нашёл и просто ищет марионеток-исполнителей.
Фогги перестаёт кататься.
Наташа смотрит на него. На серого Мэтта, клацающего тростью. Понимает, что Мёрдок не спал этой ночью.
— Всё, — говорит она. — Ты устал. Пойдём домой. Фогги, ты присмотри за Карен. И звони, если что.
Нельсон, кажется, впервые переглядывается с ней с какой-то симпатией, когда Наташа выводит Мэтта из офиса под локоть.

***

К Фьюри на ферму никто не заходил, как выясняется после звонка. Бывший директор Щ.И.Т.а что-то мирно жуёт, беседуя с Наташей по телефону, и на заднем плане у него играет музыка из «Звёздных войн». Судя по звукам и голосам, это второй эпизод.
Наташа успокаивается хотя бы насчёт того, что о перемещении семьи Клинта Росс, скорее всего, не знает. Если, конечно, его люди не проследили за Наташей.
Что вряд ли возможно — Наташа абсолютно уверена, что «хвоста» за ней не было.
Она прислушивается к шуму воды в душе. Раздумывает. Но звонок Каслу безопасен. У обоих телефоны «левые».
Фрэнк поднимает трубку почти сразу. У него на фоне тоже включён телевизор, только там идёт мультфильм. И сидит он явно очень близко.
— Привет, Фрэнк. Можешь говорить?
— Да. Я в гостях, правда.
— Всё нормально?
— Да.
— Она всё-таки зазвала тебя на чай?
— У меня кончилась еда.
Наташа усмехается. Голос у Фрэнка почти весёлый, и где-то поблизости смеётся Лила.
— Я хотел позвонить, — он вдруг серьёзнеет, когда смех удаляется. — Днём я хожу по городу. На углу у «Нельсон и Мёрдок» видел припаркованную машину с вашингтонскими номерами. И вчера я видел там другую машину, тоже с вашингтонскими номерами. Но это всё херня по сравнению с тем, что азиаты гуляют по городу днём в том же районе.
— Азиаты?
— Япошки, наверное. Я стараюсь не отсвечивать. Но если слепой адвокат и правда твой парень, то они, кажется, ищут его или тебя.
— Он не мой парень.
— Значит, я не так понял. Но всё равно имей в виду.
Наташа мысленно посылает Лоре горячий привет.
— То есть у вас тихо?
— Я слежу. Если что, подам сигнал. Но пока всё спокойно.
Наташа кладёт трубку и сползает с дивана на ковёр.
Ей становится почти спокойно, но очень душно. Хочется, чтобы за окном пошёл дождь. Хочется выйти на крышу и постоять под вечерним ливнем, даже если он будет с грозой. Но на небе — ни облачка. Будь проклято это жаркое, засушливое лето.
Мэтт выходит из ванной и почему-то посмеивается. Это у него выходит чуть нервно.
— Ты вспомнил анекдот, заработал нервный тик или подслушивал? — Наташа растекается по ковру.
— Нам надо быть повнимательнее с азиатами.
Он всё ещё улыбается, садясь на диван и склоняясь к Наташе ближе. Наташа разглядывает его в упор: шрамы, шрамы, шрамы…
— Кто тебя так изукрасил?
Улыбка пропадает с лица Мэтта.
— Всё началось с истории с Фиском.
— Опять Фиск.
Наташа закатывает рукава рубашки, кладёт руки под голову и прикрывает глаза. Мэтт тоже сползает с дивана. Ложится рядом «валетиком», головой к голове.
— У него есть слабые места?
— Любимая женщина и Адская кухня.
— Если ударить по ним…
— Нет, Таша. Это подло. К несчастью, я его понимаю.
Мэтт не осуждает её. В его голосе усталость и грусть.
— Они охотятся на тебя.
— Они охотятся на нас, Мэтт. Азиаты — это…
— Якудза.
— Я так и подумала.
— Так вот, — вдруг говорит Мэтт. — Я хотел спросить.
— Кто из нас готовит ужин?
— Нет, — он делает длинную паузу. — Почему ты тогда не пришла, Таша?
Она молчит. Молчит очень долго.
Очень нужно, чтобы пошёл дождь. Или заявились якудза. Или сам Росс.
— Можешь не отвечать, — выдыхает Мэтт спустя вечность. — Но хорошо, что ты не пришла.
Наташа готовит колкий весёлый ответ. Растягивает губы в улыбку, чтобы по голосу невозможно было распознать эмоции.
— Тогда Фиск точно знал бы моё слабое место, — вдруг говорит Мэтт очень тихо.
Она не находится, что ответить. Только удивлённо поворачивает голову в его сторону. Мэтт грустно улыбается.
— И кстати, — добавляет он, — сегодня опять готовлю я.
— Я не голодная.
— Значит, не готовлю. Удобно.
Наташа слишком обескуражена странным разговором, чтобы поддерживать беседу. Мэтт для этого слишком устал.
Они так и лежат на ковре посреди гостиной, слушая безмолвие летнего вечера, и Наташа радуется, понимая, что Мэтт уснул.

***

С утра Мэтт не торопится в офис. Они решают совершить прогулку и проверить информацию Фрэнка.
Должно быть, со стороны они смотрятся эффектно и красиво, и Наташа не может перестать об этом думать. Мэтт, как обычно, в костюме и при галстуке, несмотря на изнуряющую жару; Наташа по такому случаю надела шёлковое платье и подыскала широкополую соломенную шляпу.
— Чувствую себя как в фильме «Красотка», — бурчит она вполголоса, улыбаясь и держа Мэтта под локоть.
— Не силён в кинематографе, ты знаешь.
— Это фильм про проститутку и бизнесмена. Она там тоже была в дурацкой шляпе и красивом платье в горошек.
— У тебя платье в горошек?
— Синее в белый.
Мэтт осторожно ловит рукой край платья и удовлетворённо улыбается.
— Здесь правда много японцев, — говорит он вдруг ей на ухо почти беззвучно, не отпуская улыбки. — Даже если ты видишь не всех, по дороге от дома к конторе я услышал шестерых. И ещё пару ирландцев, но те просто бегают по своим делам.
Наташа примечает на углу машину с вашингтонскими номерами. Жалеет, что не спросила у Фрэнка цвет и модель предыдущих. Это вполне могут быть люди генерала Росса, которые не очень хотят светиться.
Скорее, просто желают контролировать ход ситуации. Возможно, они давно засекли Наташу, но не знают, где именно она живёт. И одна она не ходит, а если случается — выбирает только людные места и улицы.
— Давай свернём, — предлагает Наташа.
— Давай к дому Нельсонов, — спокойно предлагает Мэтт, вертя в свободной руке трость.
Наташа ведёт его по улицам Адской кухни к скверу напротив дома. Мэтт улыбается уже заранее; Наташа отгораживается от детских взглядов шляпой.
Лила и Купер играют с собакой Фрэнка, и та носится по пустому скверу, радостно виляя хвостом. Лора открывает бутылочку сока для Натаниэля, косится на них, но не здоровается. Правда, всё равно улыбается.
Фрэнк мрачной скалой сидит на соседней лавке, но взгляд поверх газеты выражает победную ухмылку. Он явно не верит, что у Наташи с Мэттом ничего нет.
Они проходят сквер насквозь, и Наташа поворачивает к «Нельсон и Мёрдок». Мэтт вдруг качает головой.
— В сквере и вокруг абсолютно чисто. Они действительно следят только за нами. Пойдём домой. Думаю, нам следует хорошенько приготовиться.
— И ударить на опережение?
— Я слепой, но не бью вслепую, Таша. Лучше их спровоцировать, если поймём, как, а потом выпытать сведения. И отгородиться от остальных.
— Да, — запоздало говорит Наташа следом за коротким кивком. — Никого больше не нужно втягивать.

5

Выброс адреналина мешает чувствовать боль.
С того момента, как Мэтт явственно ощущает, как вокруг сжимается кольцо осады, адреналин кипит в его крови каждую секунду, подогревает злость. Нет больше места ни страху, ни тупой тягучей боли в груди.
Проходит ещё три дня. Мэтт сказывается больным и не ходит в офис. Фогги общается с ним по телефону, короткими общими фразами, но его голос бодр и обещает успех процесса. Вскоре нужно будет вскрыть карты и заявить, что «Нельсон и Мёрдок» готовы представлять интересы Наташи Романовой и заключённых в Рафте. Фогги хвастается какой-то «отпадной речью», но Мэтт старается трепаться как можно меньше.
Наташа держит контакт с Фрэнком. Их диалоги неизменно коротки и содержательны, и тоже очень успокаивают. Ни его, ни Лору всё ещё никто не заметил. Они — самые обычные горожане, не привлекающие внимания, живущие по заведённому скучному порядку.
«Бюллетень» не видит ничего необычного. Детектив-сержант Брэтт Махоуни следит по своим каналам за тюрьмой, где содержат Фиска, но Росс больше там не появляется.
Значит, встреча была разовой.
Мэтт повисает на планке в дверном проёме и задумывается. Таша ныряет между ним и косяком, и Мэтт почти ощущает, как с её кожи испаряется холодная вода.
Она готовит поздний завтрак. Гремит туркой, варит кофе на двоих, звонко раскалывает вилкой яйца, жарит бекон.
— Звонил Фогги, — сообщает Мэтт, подтягиваясь. — Сказал, что всё готово.
— Давай выждем ещё пару дней. Меня напрягает тишина.
— Мне кажется, она прекратится, если мы начнём действовать.
— Патовая ситуация. Как в шахматах.
Таша иногда сонно вздыхает. У неё всё такое же ровное сердцебиение, но это нечеловеческий самоконтроль — она не высыпается. Они оба не высыпаются, ожидая чего-то неизвестного и нехорошего. Кофе из турки льётся медленно, осторожно, вкрадчиво, но Таша всё равно чертыхается под нос и проводит по столу чавкающей губкой.
— Может, сходим по темноте в зал?
Она приносит чашки и со стуком ставит их на стол. В её голосе — вся тягостность бездействия и неизвестности. Мэтт дотягивается до шуршащего кулером ноутбука и открывает его.
— Включи новости, — просит он.
— К чёрту новости. Там уже давно нет ничего полезного. Только мозги засоряют.
Таша щёлкает кнопками тачпада, и из запылённого динамика хрипит Кобейн.

I need an easy friend
I do, With an ear to lend
I do, Think you fit this shoe
I do, But do you have a clue?

I'll take advantage while
You hang me out to dry
But I can't see you every night. Free
...I do…

— По темноте в зал. Узкими переулками в поисках приключений, — Мэтт берётся за ручку кружки с кофе, вдыхает сильный аромат, бодрящий не хуже первого глотка. — Можем ещё материться по-японски. Только загугли, как правильно.
Он тянется к ноутбуку, сам не понимая, почему смеётся. Усталость, безысходность, сводящая с ума жара?
Таша тоже смеётся, отбирая у него ноутбук, касается пальцев, и Мэтт едва не проливает кофе. Вовремя замечает, как оно тяжело качается в кружке, подбираясь к краю, и выравнивает её.
Кофе Таши проливается на стол дождём.
— Расплескала, — Мэтт широко улыбается и устраивается поудобнее.
Выброс адреналина обнажает настоящие эмоции. Уже не получается быть деревянным и строгим, держать дистанцию.
И не хочется, потому что случиться может всё что угодно.
— Как ребёнок, — беззлобно ворчит Таша.
— Разве это плохо?
Она молчит. Отбирает у него кружку в отместку и нарочито шумно тянет кофе.
— Давай сегодня никуда не пойдём, — предлагает Мэтт. — Перечитаем ещё раз соглашение и все материалы. Фогги пришлёт факс со своей речью. Убедимся, что всё хорошо, и сделаем заявление хоть завтра.
— Я готова.
Таша пристраивается совсем близко, бок о бок, и она очень спокойна.
Она больше не носит джинсовые шорты. На ней что-то мягкое.

***

Мэтт отключает телефон, получив от Фогги всё желаемое. Весь день проходит в тишине и покое. Затаившаяся раскалённая Адская кухня за окном молчит. Квартира пахнет крепким кофе.
Затишье перед бурей.
Мэтт надеется, что это будет всего лишь гроза над Нью-Йорком.
Негласной дистанции между ним и Ташей больше нет. Конечно, того, что было когда-то, уже не вернуть, но это сейчас и не нужно. С ней хорошо быть партнёрами. То, что могло бы быть слабостью, стало силой, и Мэтт убеждает себя в этом, лёжа на полу и слушая её голос.
Он заполняет всё сознание — чёткий, уверенный, громкий, чувственный даже при чтении документов и чуточку прокуренный. Мэтт сосредоточен на нём и почти спокоен. Ему кажется, что он вот-вот достигнет просветления.
Всё идёт по плану.
Да, Росс не постеснялся пойти за помощью к Фиску.
Но если они выстоят на первом ударе и не сломаются, всё обойдётся. Соковианское соглашение нелегитимно, команда Капитана Америки посодействовала в поимке опасного преступника, командой Тони Старка манипулировал Росс, который контактировал с мафией. Если на них нападут и удастся получить доказательства, что это был заказ на убийство Романовой, которой не терпелось раскопать правду — голова Росса полетит. Как минимум из правительства.
Официальная линия защиты под контролем.
Неофициальная линия защиты тоже не прогнётся. Мэтт не хочет думать о том, сколько жизней может отнять Касл — главное, чтобы он спас четыре, доверенные ему.
Таша дочитывает дело, и оба удовлетворённо соглашаются, что всё должно пройти гладко. Она собирается готовить ужин, но Мэтт лениво заказывает с её телефона тайскую лапшу.
— Тайская лапша под вино? — Таша смеётся, садясь на пол.
— Не так уж и плохо, — Мэтт встаёт, с трудом прокладывает себе дорогу в душ среди листов бумаги, разбросанных вокруг.
— И многих ты этим травил?
— Только Карен.
— Ах вот почему она на меня так смотрит…
Мэтт смеётся, закрываясь в ванной.
Сквозь шум прохладной воды он слышит, как Таша спокойно разговаривает по телефону с Фрэнком, и улыбается.
Всё тихо. Всё спокойно.
Если за ними придут — и он, и Таша дадут отпор. Они готовы.
Мэтту кажется, что он даже не успевает коснуться кожи полотенцем, и капли высыхают сами по себе. Все ощущения обостряются до предела, и в нос бьёт запах стирального порошка от чистой футболки, пролитого Ташей душистого шампуня, засохшего на краю душевой кабинки, открытого ею вина.
Но, выйдя из ванной, Мэтт не может понять, что делает Таша. Она всё ещё сидит на ковре посреди гостиной, шуршит бумагой, и потом что-то разрезает воздух. Он стоит, вслушиваясь с непониманием.
— Это соковианские бумажные самолётики, — вдруг поясняет она. — Из Соковианского соглашения. Оно мне осточертело.
— С крыши было бы лучше.
— Если что, здесь уже с десяток самолётов потерпело крушение. С крыши такое не покидаешь. Будут искать, откуда прилетело.
— А есть чистые листы?
— Ещё пачка.
— Дай их сюда.
Несколько минут Мэтт сидит на ковре, разглаживая пальцами бумажные сгибы до предельной остроты, стараясь делать линии чёткими. Он складывает десять самолётов. Таша рядом тоже шелестит листами.
— Это будет авиация Адской кухни, — Мэтт с улыбкой собирает все самолётики, и Таша подхватывает звонкие бокалы с вином и сигаретную пачку.
На крыше стынет закат, но бетон всё ещё накаляет подошвы тапочек. Таша уходит вперёд, к парапету, ставит на него бокалы и закуривает. Мэтт выбирает из охапки самолётиков один, целится куда-то в пустоту, и Таша лишь слегка поправляет его руку. Сигарета тлеет и шипит в её пальцах.
Самолётик рассекает тёплый воздух и скрывается за пределами слышимости. Таша чуть присвистывает и берёт следующий. Они запускают их почти синхронно.
— Я хотел бы это видеть, — вдруг признаётся Мэтт. — Рыжий закат и белые самолётики над городом.
— Это красиво.
— Даже не сомневаюсь.
Мэтт снова любуется её сердцебиением, звуком её радостного голоса, и то, что недавно стало силой, истончается до бумажного крыла, до стеклянной стенки бокала с вином. Он чувствует себя мальчишкой — даже не тем важным и амбициозным Мэттью Мёрдоком, который знал Натали Рашман, а каким-то другим. Счастливым и беззаботным.
Последний самолётик срывается с пальцев Таши. Она молчит, отпивая вино, и Мэтт слышит её дыхание на стекле.
— Я думала, что у меня нет права жить как все, — вдруг произносит она.
И это звучит не хуже бури после затишья. Будто тучи разверзаются над иссушенным городом грозой.
Внизу разливаются сирены, но Мэтт не хочет их слушать. Сейчас он слышит только Ташу.
И представляет, что стайка белых самолётов летит куда-то далеко-далеко, дальше возможного, к горизонту, к пламенному золотому солнцу. С кисловатым вином и её словами в крови разливается лёгкость и тепло. Всё оказывается проще и жёстче, чем думал Мэтт. Может, раньше эти простые слова причинили бы ему боль — но сейчас ясность дороже всего.
— Теперь ты знаешь хотя бы часть ответа, — грустно говорит Таша.
Между ними — сантиметров двадцать, не больше, но не время делать этот шаг. Нужно быть сильным. Для этого лучше быть партнёрами.
— Чертовски красивый закат, — говорит Мэтт перед тем, как в дверь звонит курьер, доставивший лапшу.

***

Дождя не случается.
Вечер заканчивается так тихо и уютно, что Мэтт почти счастлив. Он долго не засыпает, прислушиваясь из гостиной к тому, как ровно дышит Таша. Когда же наконец дремота накрывает и его, приходит странный зрячий сон: всё, что было на крыше сегодня вечером, преломлённое через детскую смазанную память. Пальцы ещё помнят лицо Таши, и Мэтт видит её такой, какой представлял до расставания…
А потом сон обрывается резким скрежетом и сдавленным матом.
Мэтт сразу же поднимается, немедленно вслушиваясь. Звук доносится с той стороны запертой двери на крышу.
— Что ещё за акробат, — ворчит Мэтт.
Если бы не чисто американский словарный запас и говор, Мэтт решил бы, что это очередной весёлый самурай.
Гость один, но он всё равно подрывается будить Ташу, резко открывает дверь спальни и слушает, как она сонно и непонимающе тянется на кровати.
— Господи, — Мэтт выдыхает, понимая, что Таша спит в одних трусиках, и остальные слова вылетают из него скороговоркой. — Я, конечно, помню, что в первые дни твоего проживания тут мы договорились, что я не буду заходить к тебе в свою спальню ночью, потому что — ну, мало ли, ну вдруг — могу увидеть тебя в одном белье. Но к нам идут гости. Вставай.
— Много?
Она никак не может проснуться, но садится на кровати, и Мэтт костерит воображение.
— Один.
Таша запускает пальцы в волосы, массирует голову, потирает виски. Встаёт и направляется к шкафу.
— Опиши его.
— Американец, мужчина, по голосу — средних лет. Матерится. Пытается вскрыть замок шпилькой, но ломает уже третью с тех пор, как я его услышал. В бедре металлический штифт.
Таша почему-то разворачивается от шкафа и больше не торопится. Она застёгивает крючки лифчика и накидывает рубашку. Мэтт не понимает и ошалело продолжает, уже ей в спину.
— От него пахнет оружейной смазкой. С собой что-то огнестрельное, видимо. И ещё твоими сигаретами и…
— Ехал Клинтон через Клинтон, — вздыхает она по-русски с такой интонацией, как будто проклинает кого-то.
— Что?
Вместо ответа Таша босиком поднимается по пожарной лестнице и распахивает дверь, ломая замком очередную шпильку. Мэтт осторожно идёт за ней, на ходу натягивая футболку.
Американец средних лет цветисто и матерно удивляется Таше.
— Я тоже тебя рада видеть, — произносит она на грани истерики и восторга от очередного жизненного поворота. — Проходи.
И Мэтт слышит, как по лестнице они спускаются уже вдвоём. Отходит в сторону. Вслушивается.
— Да никак я испортил вам ночку, — весело говорит ночной гость.
— Нет. Ты испортил нам всего лишь официальную линию защиты и, похоже, всю жизнь. О, кстати. Знакомьтесь. Клинт, это Мэтт. Мэтт, это человек, который всегда появляется на фразе «давай никого не впутывать».
— Бартон, — обречённо вырывается у Мэтта.
— Рад знакомству, — Клинт протягивает ему руку, и Мэтт в шоке сразу же находит её и долго, долго и обстоятельно трясёт, пожимая.
— Вас выпустили из Рафта?
— Мэтт, ты ещё не понял? Он сбежал, — Наташа открывает холодильник, и в нём звенят одна о другую бутылки. Выставляет на стол три тяжёлых стакана, будто для виски.
Бартон бросает обувь у пожарной лестницы, бодро направляется к дивану, сгребает постель Мэтта на край и садится посередине. Металлический штифт в бедре характерно поскрипывает.
Мэтт всё ещё стоит у пожарной лестницы, надеясь, что сейчас проснётся.
— Это ты не поняла, Нат, — философски поясняет Клинт Бартон. — Не я сбежал. Мы сбежали. Вчетвером.
Таша роняет стакан. Он разлетается вдребезги.
— На счастье, — говорит Клинт.
Таша ругается по-русски, и Мэтт вздрагивает. Вот кто мог бы договориться с бандой Владимира. Он идёт на кухню, сдвигает тапочком осколки под плиту и разливает виски, пока Таша тыкает пальцами в дисплей телефона.
— Алло, Лора? Твоё счастьичко вернулось. Хотя, пожалуй, наше общее, — обречённо говорит она после долгих гудков и швыряет смартфон в Клинта.
Он ловит его как ни в чём ни бывало и говорит с женой, пока Таша стонет Мэтту в плечо.
— Бедный Фогги, — произносит она раз двадцать. — Бедный Фогги.

***

Виски льётся по горлу, как простая вода.
Мэтт слушает вполуха всё то, что рассказывает Клинт, и всё то, что ему отвечает Таша. Из этой беседы он выносит много новых интересных русских слов и максимально бесполезную для дела информацию.
Теперь вообще всё бесполезно.
Потому что Стив Роджерс пришёл в Рафт, обезвредив двадцать шесть охранников, сломал систему безопасности, открыл камеры и выпустил на свободу своих четырёх подельников.
Они все улетели в Ваканду, а Клинт добрался до Нью-Йорка, потому что в любой непонятной ситуации надо искать Ташу. То есть Нат.
Клинт очень беспокоился за свою семью, но теперь он почти спокоен. Зато беспокоятся Таша и Мэтт, а Фогги поутру просто придёт хана.
Ещё Клинта волнует вопрос, кто такой Мэтт Мёрдок и почему на Таше его рубашка. Таша формулирует ответ восхитительно ёмко: Мэтт Мёрдок — адвокат Клинта, остальных охламонов и самый несчастный на свете человек до тех пор, пока о побеге не узнал Фогги Нельсон.
Вопрос о рубашке остаётся открытым.
Мэтт сидит на полу у дивана и не встревает.
После четвёртого стакана он старательно вспоминает, что он добропорядочный католик, что убивать отца троих детей нельзя, а самоубийство — ещё больший грех.
После пятого стакана Таша поднимается с дивана.
— Всё, — говорит она, — пиздец.
— В смысле «спокойной ночи»? — уточняет Бартон.
— В смысле «пиздец».
Она уходит в спальню, громко хлопая дверью. Бартон разливает остатки последней бутылки виски на два бокала.
— Никогда бы не подумал, что ты слепой, — вдруг говорит Клинт, когда Мэтт подхватывает свой стакан. — Извини, конечно, если грубо.
— Всё в порядке, — отвечает Мэтт, выпивая виски залпом.
— Так что у тебя с Нат?
Он интересуется не просто так. Искренне и беспокойно. Волнуется за неё.
— На самом деле, между нами ничего нет, — вырывается у Мэтта вместе с алкогольными парами. Он нащупывает на тарелке кусочек сыра и кладёт его в рот.
— Ладно, верю. Жаль, ты вроде хороший мужик. Но не думаю, что она могла закрутить с адвокатом. Как-то был у неё один, — доверительно вещает Клинт, с наслаждением попивая виски. То ли он из тех, кто нигде не ощущает дискомфорта, то ли после тюрьмы уже ничего не страшно. А может, он просто уже поддат до той же стадии, что и сам Мэтт, да и в ходе долгой ночной беседы уже поднимались самые разные темы. — Так она сбежала от него прямо из-под венца, ты представляешь?
Кусок сыра пытается попасть не в то горло.
— Почему? — Мэтт пытается задать вопрос непринуждённо, пока Клинт тоже что-то жуёт.
— Да чёрт её разберёт. Отшутилась, что был в постели как бревно.
Мэтт оглушительно кашляет, жалея, что не подавился насмерть, и чувствует на себе внимательный, острый взгляд Клинта.
— Из Нью-Йорка? — наконец спрашивает он.
— Да вроде, — осторожно говорит Клинт. — Ты ж не…
— Я ж да.
Мэтт выхватывает у Клинта стакан и запивает вставший в горле комом сыр.
— Неудобно вышло, — опять же совершенно искренне говорит Бартон и ложится на диван, подминая подушку под голову. Зевает он уже давно, и Мэтт понимает, что сейчас будет.
— Клинт, я сплю на диване.
— Извини, но сегодня тут сплю я. Завтра разберёмся.
— А где сплю я?
Клинт, судя по колебаниям душного проспиртованного воздуха, машет рукой в сторону спальни.
— А…
— Боже, Мэтт, — Клинт ворочается на диване и бубнит уже куда-то в спинку. — Отстань. У меня был тяжёлый день. И вообще, — продолжает он глубокомысленно засыпающим голосом, — вариантов у нас мало. Спать с ней я не буду, я женат. Спать с тобой я не буду, я не гей. Ты не женат и не гей, она ходит в твоей рубашке и ты бре… И вы всё равно встречались. Спокойной ночи.
— Спокойной, — бросает Мэтт, искренне надеясь, что Клинт хотя бы не храпит.
Он находит свой телефон, забирает его и бредёт в спальню. Валится на кровать рядом с Ташей. На всякий случай осторожно трогает её за плечо, обнаруживает, что она спит без рубашки, и со стоном отворачивается.
Мобильник в руке внезапно напоминает ему о важном. Мэтт включает его и жмёт быстрый вызов Фогги. Тот долго не берёт трубку, а потом сонно в неё мычит.
— Фогги, — торжественно говорит Мэтт.
— Ты одурел? Четыре часа утра!!!
— Я завтра на работу не приду.
— Ты пьян?
— Да.
— Кстати, на работу ты не придёшь уже сегодня. Если ты позвонил толь…
— Фогги, — ещё раз произносит Мэтт. Ещё более торжественно и драматично.
— Что?
— Придёшь сегодня на работу — выбрось чёртов принтер.
— Мэтт?
— Просто у нас должно стать хоть одной проблемой меньше.
— Мэтт, что случилось?
— Ты новости не смотрел?
— Смотрел. Ничего интересного.
— Значит, власти скрывают.
— Что? Какие новости? Где ты их узнал?
— В своей квартире. Спокойной ночи, Фогги.
Мэтт бросает телефон на тумбочку, и тот ещё несколько минут разрывается от дребезжащего виброзвонка. Темнота перед глазами кружится.
Мэтт мысленно посылает всё к чёрту, поворачивается на бок и утыкается носом в макушку Таши.
Теперь всё равно. Линия защиты уже рухнула. Завтра рухнет весь остальной мир.

6

...Стакан с апельсиновым соком — ледяной, из тонкого-тонкого запотевшего стекла, и по его стенке сбегает, оставляя дорожку, прозрачная капелька…
Клинт облизывает пересохшие губы, открывает глаза и садится на чужом диване, оглядываясь в поисках холодильника. Стакан сока во сне — хорошо, но после этой ужасной ночи хочется промочить горло в реальности.
Кое-как поднявшись и даже не проснувшись, Клинт направляется к холодильнику, открывает его, но апельсинового сока не находит. Только томатный. За последние сутки его постигали куда более серьёзные разочарования, поэтому Бартон ничуть не расстраивается, сворачивая крышку пакета и прикладываясь к горлышку.
Холодный.
Хотя бы это хорошо.
Но запрокидывать голову страшновато — затылок настолько чугунный, что, кажется, вот-вот перевесит и опрокинет его. Поэтому Клинт, ополовинив пакет, прижимается лбом к прохладной дверце кухонного шкафчика и думает о вчерашнем.
События проматываются в его похмельном сознании, как фильм в новаторском жанре «психоделический боевик»: вот не предвещающее ничего нового утро за решёткой, вот тревожный сигнал, вот Стив — без щита, без страха и без мозгов, как вчера стенала Нат. Вот они выбираются из Рафта на одну из бывших баз Щ.И.Т.а, где Стив предлагает всем сесть на квинджет и отправиться в Ваканду. И все, кроме Клинта, соглашаются.
Тем, кто улетает, либо нечего терять, либо не о чем беспокоиться. Тони Старк, пусть и не со зла, а от волнения, раскрыл оберегаемый много лет секрет Клинта. Первое, что сделал Клинт на базе — не стянул тюремную робу, как все остальные, а вытребовал телефон у Стива и позвонил домой.
Когда трубку взял Ник Фьюри, у Клинта прибавилось седых волос.
Он ничего не объяснил — только дал адрес Наташи в Адской кухне и сказал, что она всё расскажет. И посоветовал зайти аккуратно.
Клинт позаимствовал одну из служебных машин, добрался до Нью-Йорка, крутя руль трясущимися руками, и аккуратно зашёл в убежище Наташи. Всё это время его голова не работала.
Дальше вспоминать было совсем стыдно.
Что сделали Нат и Мэтт?
Пытались вытащить их из тюрьмы и смогли бы, если бы согласовали планы со звёздно-полосатым бунтарём, а ещё они спрятали семью Клинта.
Что сделал перепуганный до смерти Клинт?
Пришёл посреди ночи, надрался за чужой счёт, обидел Мэтта и в качестве контрольного выстрела подложил его в кровать Наташе.
— Мо-ло-дец, — говорит Клинт себе вслух, не отрывая лоб от шкафчика и косясь на полупрозрачную дверь. У него не получается сделать скидку даже на то, что весь день он был на грани то ли панической атаки, то ли массового убийства.
В спальне, судя по всему, тоже кто-то пытается вернуться к жизни. Клинт вглядывается в дверь и по силуэтам угадывает, что просыпается Нат — она откидывает с себя руку Мэтта, встаёт и шарит на полу.
Клинт смотрит в шкаф, придумывая, как компенсировать нанесённый ущерб.
— Отлично вписываешься в интерьер, — доносится до него через минуту.
— Угу.
Наташа прямой наводкой движется к Клинту, закатывая рукава рубашки, отбирает пакет и жадно к нему припадает.
— Он жив? — Клинт кивает на дверь.
— Да. Когда проснётся — явно об этом пожалеет.
— Я вчера натворил херни, Нат.
— Кэп вчера натворил херни, а всё остальное — ерунда.
Клинт молчит. Начинает открывать все кухонные шкафчики подряд.
— Аптечка в ванной, — сонно говорит Наташа, выкидывая пустой пакет в мусорку. Подумав, она начинает заваривать зелёный чай, и Клинт медитативно наблюдает, как клубятся в прозрачном чайнике чаинки.
— Можно увидеть Лору?
— Тебе вообще нельзя отсюда высовываться, Бартон. Придёт Фогги, будем думать, как жить дальше. Пока успокойся. Они в безопасности.
Наташа открывает все окна, которые можно открыть, но легче не становится. В солнечных лучах, почти не двигаясь, висят пылинки. Потом она приносит чайник на журнальный столик перед диваном и наливает две чашки.
— Он хороший, — виновато и непонимающе вырывается у Клинта.
— Чай?
— Мэтт.
— Слишком, — коротко вздыхает Нат и дует на чай, пытаясь не обжечься.
— Мне кажется, он тебя очень любит.
— И очень хорошо слышит.
Клинт молча берёт свою чашку.
Дверь спальни открывается через минуты три, и на помятом лице Мэтта Клинту мерещится крупная надпись «Лучше бы я умер вчера». Он сонно кивает, повернув голову в сторону Клинта и Наташи, тоже тащится к холодильнику, на ходу влезая в футболку.
— Сок кончился, — сообщает ему Нат.
Мэтт пьёт воду из фильтра, всё ещё молча, а потом доплетается до дивана и садится рядом с Клинтом. Уколы совести Бартона превращаются в укусы, и он спрашивает в неловкой тишине:
— Как ты себя чувствуешь?
Мэтт не торопится отвечать. Сначала он отбирает у Клинта чашку, и следить за его быстрыми внимательными пальцами даже страшновато. Допивает её до дна и только потом отвечает с выразительным проникновенным сарказмом:
— Как бревно.
Нат смотрит на Клинта уничтожающе и идёт за третьей чашкой.

***

— Дипломатическое убежище в Ваканде, — почти мечтательно говорит плюшевый парнишка, сидящий на диване с отрешённым лицом.
Если бы не вчерашние ночные разговоры о Нельсоне, Клинт бы ни за что ему не доверился. Адвокат кажется ему безобидным, нелепым и невнушительным, даже учитывая то, что он — единственный прилично одетый человек без похмелья в квартире. Словно любимый игрушечный медвежонок Натаниэля, разве что выглядит посвежее. На протяжении всего рассказа Мэтта и Наташи о ситуации этот Фогги смотрит на Клинта так, будто он не Мститель, а один из четырёх всадников Апокалипсиса.
Узников Рафта тоже было четверо.
Как только эта мысль приходит Клинту в голову, он начинает нервно и широко улыбаться, стараясь не захохотать в голос, и Нат сверлит его глазами. Нельсону явно нехорошо.
— Ты собираешься… — Мэтт подхватывает было идею коллеги.
— Я собираюсь его попросить.
Фогги проводит рукой по лицу.
— Всё к чёрту, — выразительно произносит он. — Это ж надо было догадаться. Наташа, почему ты не предположила такой вариант?
— Я отталкивалась от того факта, что из Рафта никому не удавалось сбежать.
— Это лишний раз доказывает, что слухам верить нельзя.
Все трое оборачиваются на Клинта, и он снова жалеет, что подал голос.
— Теперь нам придётся конкретно так дописывать речь, — Нельсон как будто рассуждает вслух, не замечая больше собеседников. — К нарушению договора и берлинскому замесу добавляется ещё побег из самой охраняемой тюрьмы. Скажите честно, мистер Бартон, а охранников обезвредили временно или насовсем? На вас убийства не висят?
— Нет, — растерянно отвечает Клинт.
Фогги выдыхает и крестится, подняв глаза к потолку.
— Было бы лучше, если бы вы, конечно, улетели в Ваканду со всеми остальными. Я поговорю с Его Величеством ещё раз, попрошу не выдавать преступников ни под каким видом. У нас налажен диалог. Я люблю котиков.
— Фогги… — вздыхает Мэтт.
— Ну что — Фогги? — вдруг взвивается Нельсон. — Что — Фогги? Вам, значит, можно бегать из тюрьмы, устраивать пьянки на обломках моей прекрасной линии защиты, а мне нельзя назвать кого-нибудь котиком? Да вы охренели.
С этими словами плюшевый адвокат срывает с шеи галстук и швыряет на стол, почти в чашку Мэтта.
— И вообще, у вас тут дышать нечем.
— Фогги, у меня есть идея, — вдруг говорит Наташа. — Плохая. Отвратительная.
— Хуже идеи Роджерса?
— В сотню раз.
Взгляд Наташи полон решимости, и Клинт, уже почти отойдя от похмелья, чувствует оживление. Он выпрямляется и внимательно смотрит на неё.
— А давайте докажем, что Росс ведёт нечестную игру, — Наташа даже не улыбается.
Это не сарказм. Она серьёзна.
Мэтт тоже напрягается, внимательно вслушивается в её речь. Лицо Фогги не выражает энтузиазма. Оно вообще уже ничего не выражает.
— Давайте предположим, что Росс действительно ищет в Адской кухне меня. Мы хотели его спровоцировать — вот, пожалуйста, живая провокация, — палец Нат тыкает Клинта в плечо. — В ближайшее время что-то случится. Мне нужно засветиться где-то, пусть со мной придут поговорить. Ведь Сорвиголова и Соколиный Глаз меня выручат, если что?
Она весело щурится. Мэтт грустно улыбается ей в знак согласия. Клинт кивает.
— После этого столкновения я вызову Росса на контакт. Скажу, что выдам Клинта Бартона. Что мне дорога моя жизнь, но ещё дороже чужая.
— Это чья? — Мэтт вскидывает брови.
— Твоя, — мимоходом поясняет Нат. — Моего слепого любовника-адвоката. Попробую раскрутить его и получить компрометирующую запись. А дальше разберёмся.
— Люблю планы, которые заканчиваются словами «а дальше разберёмся». Этот — самый бредовый из тех, что я слышал, — Фогги качает головой, но в его голосе — принятие и смирение. — А я подумаю над защитой. Ну, над официальной. Если это кого-то тут ещё волнует.
— Нужно рассмотреть все варианты, — кивает Мэтт.
Наташа выжидающе смотрит на Клинта. Ждёт положительного ответа. И, если бы не вчерашний «казус», как несколько раз после прихода Фогги обозвал побег из Рафта Мэтт, Клинт бы дал его сразу. Теперь он ни в чём не уверен.
Но всё-таки теперь, когда он со своей старой подельницей, всё должно получиться. Это с Роджерсом у них обоих не очень клеилось.
— У нас нет прослушки и передатчиков, — напоминает Клинт.
— Я знаю человека, который может их обеспечить, — пожимает плечами Нат.
— И из всего снаряжения у меня два ножа и пистолет. Лук сломан и конфискован.
— У меня есть человек, который сможет поправить и это, — спокойно сообщает Мэтт. — Но нужно действовать быстрее.
— Тогда никаких вопросов, — Клинт поднимает руки и улыбается.
Фогги поднимается с дивана. Смотрит на всех по очереди.
— Психи, — заключает он у двери. — Восхитительные психи. Я ухожу от вас на работу и буду там работать.
Его дурацкий розовый галстук остаётся на столе.

***

Вечером Нат обзывает Клинта и Мэтта сексистами и, уже закрывая за ними, показательно звонит Лоре — жаловаться, что её не взяли на ночную вылазку к Мелвину. Мэтт только посмеивается на лестнице, надевая капюшон толстовки и засовывая руки в карманы.
— Я бы и тебя не взял, но надо же с кого-то снимать мерки, — говорит он уже на улице.
Клинт наблюдает за ним и думает, что со стороны они кажутся то ли полными идиотами, то ли начинающими бандитами: мятые толстовки с капюшонами, убитые кроссовки, неброские джинсы. Но уж лучше выглядеть так, чем быть узнаваемыми. Мэтт передвигается свободно, совсем не как слепой, и Клинт не решается расспросить, в чём секрет. Он наблюдал за ним весь день и удивляться перестал ещё в тот момент, когда Нат бросила в Мёрдока яблоком — и он его лихо поймал.
— За нами следят, скорее всего, — очень спокойно сообщает Мэтт. — Нас с Ташей пасёт якудза.
— Хреново, — так же спокойно отзывается Клинт.
Он уже успел прочувствовать ситуацию и с удивлением замечает, что куда больше опасности, к которой он привык, его беспокоят люди вокруг. Клинт так и не знает, кому доверили Лору и где его семья вообще — Нат запретила разговаривать об этом в целях безопасности, потому что слишком хорошо его изучила. У неё самой измотанный и задумчивый вид, и она явно устала разгуливать по острию ножа. И ещё Мэтт.
Его Клинт знает лично меньше суток, но Мёрдок ему уже симпатичен. И от этого только неприятнее понимать, что произошло пять (или уже шесть?) лет назад.
Они молча шагают по тёмным улицам Адской кухни, быстро и уверенно, не привлекая к себе внимания. Солнце село уже давно, и даже ветер с Гудзона почти свеж, но в городе ещё пахнет плавленым асфальтом. Клинту очень хочется поговорить, хоть о чём-нибудь — в Рафте охранники часто возмущались, если арестанты начинали громко переговариваться, стараясь развеяться. Но выбрать из двух невежливых тем Клинту невероятно сложно.
— Эй, — наконец бодро спрашивает он, сделав выбор. — Так что с тобой такое? Ты не видишь, но…
— Мне было девять, — Мэтт усмехается как человек, уже много раз рассказавший скучную историю. — Вытолкнул из-под колёс автомобиля слепого старика. Случилась авария. Мне в глаза попала радиоактивная жидкость. Я ослеп, но у меня усилились все чувства. Например, я слышу штифт в твоём бедре. И твоё сердцебиение. Оно у тебя всё время очень быстрое. И неровное.
— Вау, — вырывается у Клинта. — Это звучит слишком...интимно.
Мэтт смеётся, и они заворачивают куда-то ближе к порту.
— Значит, мы станем неплохой командой, — заключает Клинт. — Если что, я могу быть глазами. Мне не привыкать. Ты же тоже обо мне ничего не знаешь…
— Мне кажется, я знаю о тебе гораздо больше, чем ты обо мне, — вдруг признаётся Мэтт. — Когда мы встречались с Ташей, она много о тебе рассказывала. Она очень к тебе привязана. Если честно, я думал, что она ушла от меня, потому что любит тебя. Сегодня я весь день слушал её сердце. Когда она со мной, оно...почти всегда бьётся спокойно. Когда дело касается тебя, оно меняет ритм.
Догадка Мэтта кажется обидной и какой-то неприятной. Клинт на всякий случай лезет в глубины памяти, ворошит те дни. К горлу подступает ледяной комок, когда он вспоминает, как Наташа сорвалась и прилетела к нему прямо во время долгой миссии под прикрытием, напросившись «на помощь». Она выговаривалась долго, мучительно, не называя имени, и в отчаянии чуть не влезла в постель Клинта.
Тогда он и сказал ей впервые, что женат.
— Только этого не хватало, — выдыхает Клинт, лезет в карман джинсов за сигаретами, но вдруг представляет, каково некурящему человеку с обострёнными чувствами чувствовать табачный дым, и останавливается.
До дверей дома мастера они доходят молча — Бартон всё ещё переваривает теорию Мэтта и стыкует со своими логическими выводами.
— Нет, — говорит он на ступеньках у подъезда, когда Мёрдок уже берётся за дверную ручку. — Нихрена не так, Мэтт. Просто чувства ко мне ей скрывать не надо. Она мой друг. Это иногда ничуть не меньше значит.
Мэтт открывает дверь и пропускает Клинта вперёд с грустной улыбкой.

***

Визит к Мелвину укрепляет подозрения Клинта в том, что в Адской кухне все какие-то странные, но интересные.
Мелвин неторопливо и дотошно снимает с него мерки, выслушивает требования и пожелания, внимательно их записывает. Всё это время Клинт борется с желанием пощупать незавершённые образцы костюмов на манекенах и повертеть в руках заготовки оружия. Проблемы начинаются, когда Мэтт называет сроки — Мелвин мотает головой и пытается их растянуть.
Клинту становится тошно, и он отпрашивается курить.
Едва он достаёт сигарету на лестничной клетке, как из соседней двери, роняя на пол и стену жёлтую полосу света, высовывается грозного вида латиноамериканская бабушка. Клинт, извинившись, спускается на улицу и садится на ступеньки.
Время настолько позднее, что здесь никого нет. «Хвоста» за ними не наблюдалось. Пистолет надёжно спрятан под толстовкой.
Клинт вдыхает дым пополам с ветром с Гудзона и пытается поставить свои лихорадочные мысли на паузу. Алкоголем для этого больше пользоваться не хочется. Но успокоиться совсем не получается даже сейчас, хотя Адская кухня почему-то нравится Клинту. Даже в эту долбаную круглосуточную жару, даже с этими горящими через два фонарями, палёными мусорками, странными людьми и затаившимися в редких кустах самураями.
Он гадает, где Лора и дети. В надёжных ли они руках? Всё ли у них хорошо? Когда всё это закончится и они увидятся?
Клинт даже не допускает тени сомнения, что всё благополучно завершится. Руки не должны больше трястись, как вчера — до ломаных шпилек в простейшем замке.
За этими мыслями его и застаёт жизнерадостный пёс, кинувшийся, как к знакомому, с высунутым языком и почти улыбчивой мордой. Клинт, зажимая в зубах сигарету, растерянно треплет его по макушке. Пёс лижет Клинту руки.
— Бадди, — хрипло окликает его хозяин. — Бадди, отвали от человека.
К Клинту, сжимая в кулаке поводок, подходит высокий и крепкий мужчина в бейсболке и белой футболке. Смотрит на него сверху вниз, то ли извиняясь, то ли безуспешно изучая. Бартон немедленно списывает это на паранойю.
— Ничего страшного, — устало улыбается из-под капюшона Клинт, пряча лицо. — Я люблю собак. Всё обещаю детям купить, да никак. Они хотят большую, с ней надо заниматься, а времени…
— А времени дрессировать нет, — понимающе кивает мужчина в бейсболке, пристёгивая к ошейнику пса поводок.
Он зачем-то приподнимает козырёк. Показывает лицо целиком — тёмные тоскливые глаза, шрам на шраме, сочувственная улыбка. Только тут Клинт замечает в отсветах фонаря следы старых кривых швов на руках хозяина пса.
Теперь понятно, почему ему не страшно одному ходить по ночному городу. Может, он где-то воевал; может, он и сам нечист перед законом. Но зла от него Клинт не чувствует. Только непонятное сострадание и тоску.
— Но ты купи. Или в приюте возьми. При первой возможности, — советует собачник и, уходя, с широкой улыбкой отдаёт ему честь.
Клинт салютует в ответ, так и не сняв капюшона.
Ночь снова становится тихой, и Бартону почему-то философски весело думать о том, что этот район на самом деле называется Клинтон.

***

Впервые Наташа приезжает на ферму после истории со Старком и тем русским, Ванко. Клинт не успевает даже сам их с Лорой познакомить — они встречаются у ворот, пожимают друг другу руки с весёлыми улыбками и сразу заводят беседу о чём-то своём, женском. Здесь, в обстановке строгой секретности, Лоре ужасно не хватает подруг.
Через пару часов Клинт уже не задаётся вопросом, почему Нат и Лора сошлись так быстро. Бартон и Романова — это «два сапога с одной ноги», и об этом говорят многие. Коулсон иногда шутит, что на пенсии продаст историю их совместной работы в Болливуд в виде сценария, и в конце два агента найдут у себя одинаковые родинки, все признают их разлучёнными в детстве близнецами и будут танцевать.
Они были похожи с первой встречи в Будапеште. С годами это сходство только усиливалось, превращаясь в родство.
Лору всегда тянуло к таким людям — или таких людей тянуло к Лоре. Она умеет давать тем, кого мотает из стороны в сторону ветер приключений, тем, кого несут реки крови, опору и пристань.
И после их первой встречи Клинт выдохнул спокойно, хоть так и не смог за весь день толком поговорить с Наташей.
Он ловит её уже вечером, когда в этом доме она уже любимая подруга и «тётя Нат». Наташа сидит на ступеньках и курит, набросив на плечи кожаную куртку. Ветер перебирает непривычно коротко, выше плеч, обстриженные волосы. Она сильно изменилась с последней встречи, вместо красивых платьев влезла в драные джинсы, и Клинт не улавливает причины таких радикальных перемен.
Он садится рядом, и Наташа протягивает ему пачку и зажигалку. Глаза у неё на мокром месте, и это тоже бывает редко.
— Ты мне мир перевернул, — выдыхает она вдруг. — Знаешь, я считала, что у таких, как мы, не может быть... вот так. Не должно. Дом, дети, лужайка, домашнее печенье...человек без крови на руках, каждый день засыпающий рядом.
У Клинта вдруг что-то сжимается внутри.
Он понимает.
— Ты на самом деле сбежала от своего адвоката поэтому?
— Какая разница, Клинт? Давай лучше будем считать правдой, что он меня в постели не устраивал. Из меня не вышла бы милая жёнушка. Я ему даже о своём прошлом не смогла всё сказать. Не то что в ответ на «роди мне дочь» выдать «извини, не получится».
— Нат…
Она вдруг замирает с тлеющей сигаретой в руке. Потом хватается за голову и начинает беззвучно рыдать.
Клинт обнимает её за плечи и прижимает к себе.

7

Фрэнк Касл изучает новое место жительства как потенциальное поле боя.
Он подсчитывает количество жилых и нежилых квартир в полупустой многоэтажке. Проверяет замки, запирающие выход на крышу, находит их отвратительными и втихаря меняет — той же ночью после установки прослушки. Прикидывает, как можно пробраться в квартиру Бартонов и выбраться оттуда.
Предпоследний, четырнадцатый этаж — не лучший выбор, конечно, но могло быть и хуже. В окна незаметно влезть сложно, чтобы зайти с крыши, нужно миновать лестничный пролёт. Если засечь подозрительный транспорт у подъезда — нежеланные гости не пройдут через Фрэнка. Он станет для этих детей и Лоры надёжной защитой. Крепостью.
Теперь Фрэнк носит в одном кармане мобильный, во втором — рацию. Она не бьёт на большие расстояния, но Касл и не намерен отдаляться от тех, за кого он в ответе.
Он немного успокаивается, установив прослушку ещё и на крыше, и только тогда возвращается в свою квартиру. Уже глубокой ночью. Даже Бадди уже спит. Фрэнк включает слабенький светильник на кухне, открывает окна в темноту настежь, берёт ещё банку пива и жарит оставшиеся сосиски. Садится на пол посреди крохотной квартиры, вслушиваясь в тихое потрескивание полицейской рации в открытом шкафу и в звуки с улицы. Пиво нагревается в руке через тонкий металл почти моментально, и Фрэнк с отвращением выпивает его залпом.
Дышать нечем. Голова раскалывается.
В Адской кухне настолько тихо, что от этого Фрэнку не по себе, и на неполную белую луну хочется завыть.
Должно произойти хоть что-нибудь. Хотя бы мелкая стычка. Хоть какая-то потасовка. Но патрульные просто катаются по улицам, и даже слухи о Сорвиголове притихли. Город сосредоточенно молчалив, как будто собирает силы для очередного удара.. Он сжимает Фрэнка в кулаке, давит на горло.
Кругом так сухо и жарко, что, кажется, кинь в открытое окно спичку — и Нью-Йорк вспыхнет, высоким и неудержимым пламенем, прогорит до чёрного пепелища в одно мгновение.
В прошлый раз брошенной спичкой стал сам Фрэнк Касл.
Теперь же ему нужно стать тем, кто не даст пожару сжечь всё.
Эти ненавистные улицы, парк со сторожкой, Бадди, добрую дурочку Карен, рыжую из «Мстителей», маленький скверик, Лору и её детей.
Было странно со стороны Красного просить того, кто привык разрушать, о защите.

***

Привязываться к ним нельзя. Ни в коем случае.
Иначе можно вспомнить о собственном одиночестве и сойти с ума.
На утренней прогулке Фрэнк по-соседски здоровается с Лорой, улыбается ей и садится на соседнюю скамейку, раскрывая газету. Купер и Лила бегают по скверу вместе с Бадди; Натаниэль тискает мишку, свесив ноги с маминых колен. Потом он отдаёт его Лоре и семенит к Куперу.
Лора бросает на Фрэнка взгляд поверх книжки. Один. Второй.
Потом берёт сумку и подсаживается к нему.
— Не надо, — говорит Фрэнк.
— Мы же соседи. И нам нужно многое обговорить.
В сумке шуршит что-то бумажное. Лора извлекает из неё пакет и протягивает Фрэнку.
— Это домашнее печенье, — лучезарно улыбается она.
Фрэнк даже вздрагивает от неожиданности.
— Зачем?
— К чаю.
— У меня нет чая, — брови Касла хмурятся домиком.
— Всё равно. Не отказывайся, пожалуйста.
Фрэнк со вздохом принимает пакетик и разворачивает его. Там лежат обсыпанные сахаром слоёные ушки, трогательно-мелко закрученные, соблазнительно пахнущие свежей выпечкой.
— Спасибо, — потерянно отвечает Фрэнк, пряча взгляд под козырьком бейсболки.
Лора улыбается снова, и эта улыбка остаётся на лице, пока она оглядывает сквер, следя за детьми. Пауза затягивается.
— Так о чём ты хотела поговорить? — Касл шумно перелистывает газету, всё ещё обескураженный этим несчастным печеньем.
— Наверное, нам нужно побольше общаться, чтобы не вызывать подозрений у соседей, — Лора наклоняет голову, делая вид, будто ищет что-то в сумке. Фрэнк коротко усмехается — откуда-то она имеет понятие о конспирации и о наблюдателях, способных читать по губам. Перестраховывается. — И помогать друг другу. Ты охраняешь нас. Нам нельзя далеко отходить от дома. Если тебе нетрудно — ты можешь покупать продукты, а я буду готовить. Нат нельзя появляться у нас часто.
— Кстати, почему она живёт не с вами?
— Все «Мстители», не подписавшие договор, вне закона. Она — тоже на грани. И она...живёт у адвоката.
— У какого адвоката??
— Его зовут Мэттью Мёрдок.
Фрэнк вдруг криво, но почти весело усмехается.
— Вот надо же, — качает он головой. — Слепой бестолковый адвокатишка, а с ним такая женщина живёт.
— Ты его знаешь?
— Он меня защищал. Так старательно, что пришёл в суд на слушания два с половиной раза. Если он — адвокат твоего мужа, я ему сочувствую.
— Не думаю, что Наташа это не проконтролирует, — Лора качает головой.
— Надеюсь.
Она переплетает растрёпанную косу. Фрэнк размышляет над её предложением, и у него почему-то подёргивается нерв справа на лице.
Привыкать нельзя. Привязываться ни к чему.
Но этой маленькой храброй женщине просто страшно и одиноко. Может быть, так же себя чувствовала Мария, дожидаясь Фрэнка из Ирака.
— Хорошо, — вздыхает Фрэнк и достаёт телефон. — Диктуй список покупок.

***

Бадди — терпеливый дурачок, напоминающий Красного.
Фрэнк не знает, как псу жилось у ирландцев, но он боится громких звуков, автомобилей, людей, пахнущих порохом. Всех, кроме него.
Дети из семьи Бартон могут вить из Бадди верёвки и часами играть с ним в сквере, и пёс покорно сносит даже приставания Натаниэля. Малыш заворачивает ему уши в трубочку, тянет за ошейник, и Купер не всегда может оторвать младшего брата от несчастной собаки.
Бадди уже привязался к ним.
Касл говорит себе, что это всего лишь миссия, даже когда засиживается в квартире допоздна.
После того, как Фрэнк в своих дневных блужданиях по магазинам замечает странные автомобили и азиатов недалеко от «Нельсон и Мёрдок», он испытывает двойственные чувства. С одной стороны — варево Адской кухни начинает побулькивать и пузыриться, и тишина уже не кажется ему такой уж гнетущей и подозрительной. С другой — теперь нужно быть начеку. Каслу тревожно не только за Наташу, которая дорога Лоре — он почти постоянно помнит, что в эпицентре надвигающейся бури ещё и Нельсон, который пытался помочь ему, как мог, и милая девушка Карен Пейдж. Если она умеет держать в руках пистолет и выбирать оружие по себе — это ещё не значит, что она выстрелит вовремя и в цель.
Фрэнк патрулирует улицы Адской кухни, стараясь при этом всё время держаться на связи с Лорой. Он координируется ещё и с Наташей — та всегда собранна и понятлива, и неизменно внушает Фрэнку ощущение надёжности. Это она убеждает Касла, что на Лору ещё не вышли. Она же сразу сообщает о связи Росса с Фиском и о том, что Клинт Бартон, отец семейства, сбежал из тюрьмы.
Это, конечно, лишь поднимает градус безумия, творящегося вокруг, но Касл не может его осуждать. В тюрьме погано, он знает сам, и никому не желает такого опыта. Да и Нельсон — изворотливый хитрый малый, речистый, как адвокат Сатаны, что-нибудь придумает. Фрэнк лишь становится ещё более внимательным к любому движению на улицах. В ту же ночь он пугает до икоты зазевавшегося японского туриста, имевшего неосторожность прогуляться недалеко от дома Лоры. На всякий случай Фрэнк решает больше не выпускать ни её, ни детей дальше скверика.
С утра Лора слишком взволнована и непривычно молчалива. Она почти не следит за детьми, то и дело смотрит на дисплей телефона. Фрэнк пытается держать всё под контролем, но три ребёнка разного возраста — это страшнее трёх организованных банд, и он всё-таки пропускает момент, когда Купер разбивает колено в кровь и начинает хромать.
Мальчишка упирается, когда Фрэнк, ворча, тащит его домой. Говорит, что ему совсем не больно. Наверное, весь в отца, но только это не избавляет его от тщательных медицинских процедур. Пока Лора хлопочет над Купером в ванной, Фрэнк садится на ковёр перед телевизором и включает Лиле и Натаниэлю мультики.
Лила всё время смотрит на Фрэнка как-то жалостливо. Может, считает его слишком хмурым. Может, несчастным. Она каждый день угощает его то конфетой, то печеньем, вертится вокруг него. Фрэнк старается не вспоминать то, что вспоминать нельзя, даже когда Лила забирается ему на плечи и говорит, что он большой почти как дядя Стив.
Сегодня она тоже тихая. Сидит рядом на ковре, обнимая разморенного жарой младшего братишку. Смотрит какой-то глуповатый яркий мультик о принцессе, заточённой в башне. Касл тоже пялится в экран, ссутулившись, но думает совсем не о примитивном сюжете.
Он понимает, отчего Адская кухня вот-вот вспыхнет.
Теперь спичкой будет не он, а Клинт Бартон.
— Совсем как мама, — вдруг замечает Лила.
— Что?
— Мама — как принцесса в башне, — поясняет девочка. — А ты, дядя Фрэнк — рыцарь, который её охраняет. Да?
Касл смеётся — очень горько, но Лила не понимает этого. Тяжёлая грубая ладонь приглаживает ей растрёпанные волосы.
— Я охраняю твою маму. Но я не рыцарь, Лила, — хрипло и тихо говорит Фрэнк. — Я — большой и страшный огнедышащий дракон.
— Ты не похож.
— Я иногда превращаюсь в него ночью. Если очень надо.
Лила недоверчиво, очень по-матерински, поднимает бровь и протягивает Фрэнку подтаявшую шоколадку. Наверное, чтобы большой дядя ел и не говорил всяких глупостей.

***

Наташа что-то затевает. Что-то опасное.
Фрэнк понимает это, когда поздно вечером у Лоры звонит телефон. Они весело переговариваются минуты три, и Фрэнк наблюдает за этим, доедая жареную картошку с мясом. Потом Лора вдруг бросает взгляд на Фрэнка и отдаёт трубку ему.
— Да, Наташа, — отзывается он, кладя вилку.
— Фрэнк, у меня тут двое сумасшедших ходят по городу почти без оружия.
— Мне что, оружия им подкинуть?
— Нет. Можешь последить за ними? Они пошли за костюмом для Клинта к одному знакомому Сорв…
— Понял, не продолжай.
— Проследишь?
— А Лора?
— Буду висеть на проводе.
Фрэнк с тоской смотрит на остатки ужина — золотистые колечки лука, подливку, поджаренные кусочки филе. Вздыхает.
— Хорошо, — говорит он, поднимаясь. — Собаку заодно выгуляю.
— И ещё есть дело. Нам нужна прослушка. Три переговорных устройства для связи друг с другом, ещё записывающее. Сможешь?
— Смогу, — Фрэнк наклоняется, натягивая кеды. — Если ты мне скажешь, какого чёрта происходит. Что-то началось, да?
Наташа молчит в трубку секунд пятнадцать.
— Да, — говорит она. — У нас есть план, но главная твоя задача сейчас — Лора. Мы тут как-нибудь разберёмся.
— Вдвоём с Клинтом?
— У нас есть подмога.
Фрэнк выпрямляется и нервно посмеивается.
— Ты ж не про рогатую страшилку для начинающих бандитов, верно? От него пользы мало, если вопросы надо решать радикально.
Наташа молчит, и Фрэнк качает головой, криво усмехаясь, будто она может это видеть.
— Тогда мне точно надо поторопиться.
— Просто походи в округе. И займись завтра оборудованием. Мы кого-нибудь за ним пришлём. Теперь вам с нами вообще нельзя видеться напрямую.
— Понял.
Фрэнк жмёт «отбой» и возвращает Лоре телефон, вдруг на минуту замирая в дверном проёме. Она смотрит на него снизу вверх, заметив, что он изменился в лице.
Где-то справа, над бровью, остро пульсирует тревога. Беспокойно и тоскливо.
Лора кладёт телефон на стол и приносит с кухни стакан воды и таблетку обезболивающего. Протягивает её на раскрытой ладони. Фрэнк тупо, непонимающе смотрит на белый кружочек.
— Не надо, — говорит он. — Они меня не берут.
— У тебя слишком часто болит голова.
Лора чересчур заботлива и участлива. Фрэнк наклоняет голову ниже, потирая правый висок, косится на неё — и в груди колет. Такая маленькая, хрупкая, беззащитная — а здесь вот-вот начнётся армагеддон. Почему-то хочется спрятать её за пазуху и унести подальше, да вот только вряд ли теперь возможно тихо вывезти семью Соколиного Глаза из этого проклятого района.
— Не только голова, — бросает Фрэнк, через силу выдавливая виноватую улыбку. — Звони Наташе и будь осторожна, пока я не вернусь. Очень осторожна. Пусть твоему мужу будет куда вернуться с войны.
— Он…
— Это ты так только думаешь, что он не на войне. Он, Наташа, я — мы все там постоянно. И то, что у Клинта есть что-то дорогое за линией фронта — большая редкость.
Лора растерянно моргает, и Фрэнк, чтобы не расстраивать её, напоследок берёт таблетку и запивает её почти холодной водой.

***
— Мальчики, прекратите вонять, — беззлобно ворчит Лора. — Идите на балкон.
Прихрамывающий Купер помогает Фрэнку собрать в гостиной детали, и они вместе идут паять всё, что вчера просила Наташа. В неподвижном воздухе и в самом деле слишком пахнет плавленым металлом и канифолью.
Фрэнк несколько раз запарывает детали. За все эти дни он почти не думал о Бартоне-старшем — так, вспоминал огрызки хроник, которые крутили в новостях после битвы за Нью-Йорк, Соковии и берлинского инцидента. Теперь, после встречи, он неотрывно стоит у него перед глазами — уставший, сероватый, недоверчивый, но явно слишком добрый. Бадди не бросился бы иначе лизать ему руки, даже если бы и признал отца полюбившихся детишек.
Всё ещё добрый и живой, а не такой, как Фрэнк Касл.
Нельзя облажаться.
Эта мысль разгоняет по крови Фрэнка адреналин, отвлекает, и Купер пару раз одёргивает его, прося быть внимательнее. Он чертовски похож на своего отца и так же серьёзен. Видимо, в полной мере знает, что творится вокруг. Именно Купер просит Лору отложить обед — они же заняты, у них важное дело, так просила тётя Нат. На самом деле мальчишке ещё и безумно интересно — Фрэнк, чтобы отвлечься самому и отвлечь его, рассказывает о радиодеталях, о том, как баловался этим ещё в школе и не знал, что это хобби потом пригодится.
Жалко, что Фрэнк-младший был ещё совсем мал. Может, ему тоже понравилось бы паять микросхемы. Или красить миниатюрных солдатиков.
Касл так и сидит на балконе, в тени, когда Лора наконец зазывает сына поесть, и с отрешённым видом проверяет передатчики. Он не замечает, как она заходит и останавливается в дверях, сложив руки на груди.
— У тебя ведь тоже есть дети? — вдруг спрашивает Лора, и Фрэнк, вздрагивая, кладёт жучок на стол, чтобы не сломать его.
Он боялся этого вопроса. Это единственное, чего всё ещё боится Фрэнк Касл.
— Уже нет, — коротко вырывается у него, и Лора каменеет.
А потом Фрэнк начинает говорить и говорить, не слыша сам себя: о Марии, которая всё время ждала его из армии, с которой они были влюблены друг в друга со школы, о Лизе, которая была такой умницей, такой красавицей и занималась гимнастикой, о Фрэнке-младшем, который любил разглядывать папины медали и катать по полу заводные машинки, и эти машинки вечно выезжали из-за каждого угла в самый неожиданный момент…
Балкон раскалён, как адская жаровня, но Лора, закрыв дверь, проходит по этому огню босиком и садится на соседний стул. Фрэнк сам не чувствует, что покачивается и плачет, что эта хрупкая женщина пробила своим слабеньким кулачком толстенную каменную стену, воздвигнутую вокруг его прошлого.
Она обнимает его, как маленького ребёнка, поглаживая по ёжику коротких волос.
— Тише, — шепчет она успокаивающе и нежно. — Тише, Фрэнк.
— Чёрт возьми, — причитает он, забываясь. — Я всегда был на войне. Я слишком мало времени проводил с ними. Я не имел на них права, я не мог быть мужем и отцом, Лора. Это неправильно. Это опасно.
— Неправда, — убеждённо говорит она, и от неё пахнет свежим хлебом и апельсиновым соком. — Всё, что случилось — это не твоя вина, Фрэнк.
— Моя.
— Нет. И не наговаривай на себя, — пальцы Лоры ерошат его волосы почти по-матерински. — Все имеют право на дом. Рано или поздно всё должно быть хорошо. Надо сначала отпустить прошлое и перестать бояться. Я не могу вам этого доказать, но вы все зря мне не верите. Клинт ведь такой же, как вы.
— Как мы?…
— Как ты. Как Наташа. Может, не будь я в своё время наглой и настойчивой, он бы тоже остался одиноким букой.
— Ты? Наглой и настойчивой?
— Ещё спрашиваешь, — вдруг фыркает Лора, меняя тон.
— Не верю.
— Умывайся и иди обедать, — шутливо приказывает она. — Я и тебе покажу.
Фрэнк с трудом заставляет себя подняться с её плеча. У Лоры удивительно понимающие и добрые глаза, и после такого разговора они не могут не быть грустными, но сейчас в них что-то искрится. Какой-то особенный огонёк, с упорством поддерживаемый для других.
— Спасибо, — говорит Фрэнк этой хрупкой и сильной женщине. — Спасибо, Лора.
— Всё, — усмехается она, снова проходя по нагретому полу и ныряя в прохладную квартиру. — Обедать.

***

Почему-то Фрэнк уверен, что за аппаратурой, которую он паяет и проверяет два дня, к нему пришлют Нельсона. Он его и ждёт весь вечер, когда Лора уже укладывает детей спать и ложится сама. Касл следит за прослушкой ещё тревожнее, но в соседней квартире тихо — только вполголоса крутится диск с колыбельными в детской.
Но, открывая дверь после неуверенного звонка, Фрэнк застывает.
На пороге с ноги на ногу мнётся Карен Пейдж. Её ступни залеплены, наверное, целой коробкой пластырей, но красивые туфли на каблуках, судя по всему, важнее.
— Они и тебя в это впутали, — обречённо выдыхает Фрэнк, пропуская Карен в квартиру и запирая дверь.
Она сбрасывает туфли с видимым облегчением и немного морщится, ступая по полу. Фрэнк качает головой, всё ещё не веря, что у Наташи хватило на это ума.
— Больше некого, — Карен пожимает плечами, присаживаясь на корточки перед Бадди и трогая мокрый собачий нос. — Романова и Бартон тут не должны появляться.
— А толстячок?
— Фогги нужно обезопасить данные по делу. Их нельзя держать в одном экземпляре в офисе. И потом…
— Что?
Карен поднимается и поправляет лёгкий цветастый сарафанчик.
— Он решил, что у нас лучше налажен контакт.
— В его сообразительности я почти не сомневался, — Фрэнк открывает холодильник, думая, что надо чем-то угостить девушку, но видит там только две банки пива и початую пачку сосисок.
Она заглядывает за его плечо.
— Пиво. Почему бы и нет?
Касл открывает обе банки и ставит их на стол. Карен странно выглядит в его стерильной унылой квартирке — босая, в ярком сарафане, сидящая на диване с банкой недорогого пива. Можно сесть с ней рядом, но Фрэнк прислоняется к прохладной стене.
— Давно, конечно, не виделись, — говорит он, не зная, как начать диалог.
— Да уж.
В повисшей тишине Карен берёт лежащий на столе жучок и рассматривает его. Не так, как Наташа, не профессионально, но тоже с интересом.
— Я в этом ничего не понимаю, — с уважением произносит она.
— Всё несложно. Могу рассказать.
— Бесполезно.
Карен смеётся и отпивает пиво. Вытирает пальцами набежавшую на крышку пену.
— Тёплое, — говорит она.
В шкафу вдруг разрывается полицейская рация.
Фрэнк распахивает дверь и сбрасывает с неё футболки.
— Угол сорок четвёртой и десятой! Угол сорок четвёртой и десятой! — скрипит патрульный, и сирены разрывают ночь и в треске рации, и за окном. — Перестрелка! Внимание, перестрелка!
— Странная перестрелка, — замечают ему в ответ.
— В смысле?
— Говорят, на крыше лучник. Кто-то ещё и Дьявола видел.
— Опять эти сказочки.
— Это не сказочки. Про него даже в газетах писали. Махоуни, ты где?
— Почти уже там.
Карен подходит ближе с растерянным видом. Фрэнк скрежещет зубами.
— Вот, блядь, и первый очаг возгорания. Подождать не могли, — Фрэнк оглядывается на стол, где любовно разложены переговорные устройства, а потом задерживает взгляд на бледной Карен.
У неё внутри как будто сжалась и вот-вот разожмётся тугая пружина.
— Знаешь что, мисс Пейдж, — упреждающе-сердито говорит Фрэнк. — Сегодня ты ночуешь здесь.
Он суёт ей в свободную руку чистую футболку, делает рацию громче и почти по пояс высовывается в окно, бесясь от вынужденного бездействия. Угол сорок четвёртой и десятой отсюда не видно, как назло.
— Давай, — говорит он незримому лучнику на крыше. — Ты тоже не облажайся.

8

Мэтт предлагает подождать ещё, но времени ждать, как оказывается, больше нет.
Утром после визита к Мелвину Наташа в последний раз заявляется в офис «Нельсон и Мёрдок», так, чтобы люди, засевшие в машинах с вашингтонскими номерами, и японцы, разгуливающие средь бела дня в неприлично большом количестве, обратили на неё внимание.
Офис она проверяет очень дотошно, влезая даже в мусорки, но прослушки нигде нет. Зато есть невероятное количество использованных чайных пакетиков в неожиданных местах, и Фогги делает вид, что все они — не его.
Они ещё раз продумывают план — тщательно, без права на ошибку. Теперь приходится впутать в это Карен и Марси. Наташе лень вникать, в каких отношениях Фогги с этой самой Марси — главное, что она уже показала себя надёжным человеком. Принтер всё ещё в офисе, и пока Карен копирует материалы дела для Марси и для редакции «Бюллетеня», а Наташа заливает их на жёсткие диски, Мэтт со стоном уходит в соседнюю кофейню.
— Хорошо подумай, — советует Наташа Карен.
— Я хорошо подумала, — отвечает она сухо и сердито. — «Нельсон и Мёрдок» — моя семья.
— Извини, что пришла в твою семью со своей бедой.
— За это я не злюсь.
Принтер действительно очень мерзко шумит, и даже Наташа устаёт от него. Она изучает Карен очень внимательно.
— Если ты из-за Мэтта…
— Выкинь это из головы. Ты ему больше подходишь, — Карен суёт в руки Наташе тёплую шершавую стопку откопированных листов.
— У меня с ним ничего нет.
— Это ты так думаешь. Странно — слеп из вас двоих вроде бы он.
Карен умолкает, когда возвращается Мэтт, внося четыре стакана кофе на картонной подставке.
— Удобно ходить за кофе, когда ты слепой. Все вежливые, никто не бросается под ноги, — ворчит Фогги, забирая свою порцию.
— Просто никто не хочет горячего кофейного душа в плюс тридцать пять, — отвечает Мэтт.
Наташа благодарит его, забирая стакан, и наблюдает за страданиями Мёрдока через стекло, вернувшись к принтеру и ноутбуку.
Завтра утром, самое позднее — в обед, будут готовы лук Клинта и стрелы. Ждать костюма он не намерен. Одновременно с этим в «Бюллетене» выйдет заметка о том, что Наташа Романова попросила помощи у конторы «Нельсон и Мёрдок», и те постараются доказать, что действия обвинённых «Мстителей» были не то что законны, а благородны. О побеге из Рафта СМИ ещё молчат.
Росс не может не среагировать.
Ловушка захлопнется — главное, не остаться внутри.

***

Главный редактор не скупится — новость о том, что адвокатская контора, засадившая Уилсона Фиска и защищавшая Фрэнка Касла, берётся за громкое дело вновь, выходит на первой полосе с фотографией Наташи в сопровождении Мэтта и Фогги. Наташа даже жалеет, что Касл вряд ли сегодня утром читает «Бюллетень» в сквере — он занят аппаратурой.
Теперь ей точно захотят закрыть рот или, наоборот, узнать побольше — слова «Романова владеет эксклюзивной информацией» довольно всеобъемлющи, но заманчивы.
Буря надвигается, и горизонт чернеет, но это всё ещё не ливень.
Клинт рад новому луку, как мальчишка. Два дня заточения в квартире Мэтта заставляют его метаться по гостиной, как волка в клетке, но авантюра, назначенная на сегодняшний вечер, явно вселяет в Бартона энтузиазм.
Наташу этот энтузиазм почти покидает, когда она делает первый шаг из подъезда Мэтта в одиночку, выходит на тёмные улицы Адской кухни.
Маршрут прост — от дома до круглосуточного супермаркета, но на Наташе нет костюма и из оружия — только пистолет под широкой футболкой Мэтта. Нужно выглядеть расслабленной, выскочившей из дома ненадолго, беззащитной. Получается это с трудом и лишь тогда, когда Наташа вспоминает — за ней по крышам с обеих сторон улицы следуют Мэтт и Клинт. Дьявол и ангел.
На углу сорок четвёртой и десятой не горят фонари, и Наташа собирается с духом, ныряя в темноту. Темнота оживает слишком быстро.
На секунду Наташа медлит, вскрикивает, чтобы её точно услышали, и выворачивается из душной хватки, бросая нападающего на землю спиной. Сознание переключается на бесстрашный боевой режим, и единственная мысль, приходящая в голову, вдруг смешит.
Как этому японцу не жарко в плотной чёрной одежде?
Он пытается встать, но Наташа бьёт его ногой в висок, выхватывая пистолет. Лишнего шума не произвести не получится — Росс явно уважает её и ценит, или же это перестраховка якудзы.
— Их с десяток, — слышит Наташа рядом, выпуская пулю в замеченного на расстоянии прыжка ниндзя. — И ещё подъезжает машина.
Потом Мэтту становится некогда разговаривать — на него бросаются следующие два бандита, и в бликах окон поблескивают катаны. Наташе достаётся один, и она, стараясь не подпустить его на расстояние клинка, целится. Мэтт у него за спиной. Стрелять нельзя.
На крыше здания напротив с грохотом ломается крепёж яркой вывески, и красно-белое пятно света стремительно поворачивается к драке. Наташа жмурится на полсекунды, пока Мэтт в своём шаолиньском танце обезоруживает и сталкивает двух противников друг с другом — и в её соперника с коротким свистом вонзается стрела.
Хочется его добить, но некогда, да и Мэтт не одобрит.
Драка в полумраке не доставляет ему неудобств, и Наташа жалеет, что не имеет сверхчувств. Она не успевает вовремя замечать выскакивающих из тьмы посланников якудзы, дважды промахивается от недостатка света, и вообще чувствует себя неуверенно. Их главная цель сейчас — не перебить их всех, передав в руки полиции, а сделать вид, что Наташа узнала, откуда идёт угроза, и обозначить местоположение Клинта. Почти одновременно с тем, как она вместе с Бартоном обстреливает подъехавшую японскую машину, ночь взрывается воем полицейских сирен.
— Уходи! — кричит Мэтт Клинту, засевшему на крыше с луком. — Уходи отсюда!
Силуэт на фоне слепящей вывески послушно подрывается и тает в темноте. Наташа, как ей кажется, отвлекается на него на один короткий миг, скрутив и отшвырнув в стену очередного обезоруженного врага, но в темноте звенит цепь, и что-то острое обжигающе и тонко хлещет по бедру чуть ниже кромки шорт.
Невовремя они остались без Клинта. Казалось же, что противников совсем мало…
Нога подгибается, и цепь звенит снова, и Мэтт ныряет в темноту. Наташа стреляет в последнего заметного ей нападающего, способного шевелиться.
Тяжело и бессмысленно — не убивать того, кто пытается убить тебя.
Наташа сама прячется в темноте, мутно сообразив собрать стрелы, сливается со стеной, слепо вглядывается в чёрные силуэты дерущихся, и выдыхает свободнее лишь тогда, когда цепь обрушивается на асфальт, а японец в чёрном летит почти под колёса подъехавшей полицейской машине. Она даже не чувствует, как жжёт бедро, как горячо кровь стекает по ноге.
Дьявол Адской кухни успевает метнуться в темноту, подхватить её на руки и скрыться в переулке до того, как детектив-сержант Брэтт Махоуни выходит из машины и громко свистит.

***

— Чёрт подери, — восхищается Клинт, аккуратно и медленно зашивая порез на бедре Наташи. — Чёрт подери, как я скучал по этому в грёбаной тюрьме.
— Давай лучше я её зашью, — беспокоится Мэтт, наворачивающий круги по гостиной.
— Как ты её зашьёшь, ты ж слепой?
В голову Клинту прицельно летит перевязочный пакет, и Наташа нервно смеётся.
— Мне всё равно привычнее, — заявляет Бартон, пока Мэтт разливает виски в три бокала.
Один он отдаёт Наташе, и та пьёт, не ощущая крепости алкоголя и опьянения. Зубы постукивают о стекло. На ковре и на диване — кровь, почти вся — её. Мэтту разбили скулу, и на рёбрах осталась пара синяков.
— Твой дурацкий костюм неплох, — говорит ему Клинт. — Надеюсь, мой будет так же хорош и без дурацких рожек.
— Ташу чуть не убили, — сердится Мэтт. — А ты про свой лук и про костюмы.
— Это, по-твоему, чуть не убили? — Клинт поднимает брови. — Как-то под Одессой…
— Господи, Клинт, заткнись, — стонет Наташа, и Бартон стягивает шов.
— Что было под Одессой?
— Вот там её чуть не убили, — сдержанно отвечает Клинт.
Он накладывает повязку, пока Наташа вертит в руках телефон Мэтта. Свой светить не хочется, а местонахождение Мёрдока известно и так. К тому же, это только сделает планируемый звонок более правдоподобным.
— Пора? — интересуется она у обоих.
— Давно, — Клинт сосредоточенно обматывает бинт вокруг её бедра.
Мэтт облокачивается на спинку дивана, наклоняется ближе к Наташе, и она набирает номер госсекретаря Росса.
Он отвечает сразу, что только доказывает — зло не дремлет.
— У меня к вам разговор, — говорит она уставшим, но жёстким голосом, даже не приветствуя его.
— Мисс Романова?
— Всё ещё жива не вашими молитвами.
— С чего вы…
— Послушайте, генерал Росс. Кое-кто выдал своим головорезам очень подробное поручение, а головорезы не смогли смолчать.
На том конце трубки повисает тишина. Мэтт ободряюще кивает, и Наташа вдохновляется на продолжение спектакля.
— Я хочу предложить вам своё соглашение, генерал.
— С чего бы?
— Мне тоже есть, что терять.
— Мне казалось, вы не боитесь смерти, мисс Романова.
— Своей — нет.
Росс смеётся в трубке, натянуто и неприятно.
— Вам так дорог этот адвокат?
— Дороже, чем вы думаете. Не верите? Поднимите архивы Щ.И.Т.а, они же у вас, наверное, на прикроватной тумбочке и вы их на ночь читаете. Жаль, что наши с ним долгие отношения выплыли на поверхность именно сейчас.
— Слушаю ваши условия, мисс Романова.
— При личной встрече. Я в Клинтоне, вы знаете. И это должно остаться между нами. Тони Старк считает меня дрянью, но я не хочу давать знать, насколько я дрянь на самом деле. Это в наших общих интересах, и вы выигрываете больше.
— А вы дьяволица, мисс Романова.
— Знаю.
Наташа называет время и место встречи — кафе, завтрашний день, три часа дня. Росс вешает трубку.
Только тогда Мэтт даёт себе волю и громко, весело смеётся у неё за левым плечом.

***

Клинт и Мэтт ещё пьют в гостиной и говорят о костюмах, когда почти спящую Наташу будит звонок Фрэнка Касла. Он от души матерится, но с большим облегчением узнаёт, что всё идёт по плану. Ещё он говорит, что с прослушкой всё в порядке, и что очень рад чувствовать себя так, будто он не один человек с простреленной головой в этом районе. После необычайно длинного и эмоционального монолога он даже желает Наташе спокойной ночи.
Но, когда она кладёт телефон под край подушки, адреналиновая нервная дрожь возвращается.
Зашитое бедро тянет. Ночь не кажется жаркой из-за обильной кровопотери.
Свет за полупрозрачной стенкой раздражает и жжёт красным даже сквозь закрытые веки. Повернуться на другой бок — больно.
Наташа всё ещё не спит и лежит с закрытыми глазами, когда свет наконец гаснет. Мэтт открывает дверь почти беззвучно, обходит кровать и ложится за спиной у Наташи.
Она не шевелится, ничего не говорит, дышит старательно спокойно, и Мэтт решает, что она спит. Его рука, осторожная и чуткая, обнимает Наташу, и дыхание обжигает затылок.
В тишине слышно, как ворочается на диване Клинт и как быстро-быстро колотится сердце Мэтта.
— Всё хорошо, — сонно говорит Наташа и кладёт свою ладонь поверх ладони Мэтта.
Он вздрагивает от неожиданности, но руку убрать уже не может.
— Тебя и правда чуть не убили, Таша.
— Ну не убили же.
— Своей смерти я тоже не боюсь, — вдруг говорит он шёпотом.
— Никто не умрёт. Мы так решили и так будет. Спи, Мэтт.
— Если бы всё было так просто…
Отодвинуться, конечно, нужно. Он слишком горячий, да и всё это немного неправильно.
Но дрожь почему-то унимается, и Наташа засыпает в его объятиях.

***

Рано-рано утром в квартиру Мэтта забегает Карен. Она даже не переступает порог — суёт в руки Наташе пакет с оборудованием от Фрэнка. Глядя, как она спускается пешком в чудовищно неудобных туфлях, Наташа решает, что не слишком вежливо было открывать ей дверь в одной рубашке Мэтта.
Она почему-то ждала Фогги. Её даже не посещает мысль, что встретить в рубашке его было бы ещё интереснее.
Клинта Наташа и Мэтт хором определяют в кухонное рабство — как самого небитого. Мэтт ехидно намекает, что за побег надо платить, хотя бы вкусным омлетом. У него удивительно хорошее и бодрое настроение для человека, которому мешает улыбаться пластырь на скуле. Клинт то и дело заговорщицки переглядывается с Наташей, но она непробиваемо спокойна.
То, что ночью они с Мэттом спали в обнимку, ничего не меняет.
Адская кухня приходит в движение. Патрули усилены, и Мэтт замечает это, морщась на крыше между двух курильщиков.
— Клинт, ты никуда не пойдёшь, — заявляет он. — Тебя не должны схватить.
— Я не хочу сидеть дома!
— А надо, — Мэтт отмахивается от выпущенного в его сторону дыма. — Таша должна быть одна.
— Как — одна?! — Наташа округляет глаза. — Совсем?
— Нет, конечно. Я буду следить где-то рядом. Если что-то пойдёт совсем не так, кафе близко. Так что Клинт успеет на вечеринку. Нам нужно сегодня получить информацию.
— А разве это не незаконный путь? — Клинт задаёт крайне редко волнующий его вопрос.
— Формально Таша — всё ещё член инициативы «Мстители». Если федералы придерутся к конфликту с Т'Чаллой, мы с Фогги ткнём им в лицо досудебным примирением, которое уже получено. Она чиста. И добытые ею данные незаконными не считаются.
— Хитрая рожа, — смеётся Клинт, выкидывая окурок.
Наташа хмурится. Спокойное утро не предвещает ничего хорошего.
Мэтт сжимает её ладонь, но от этого становится только ещё тревожнее.

***

Странно, но Росс действительно приходит сам, ровно в три часа. Точность — вежливость не только королей, но и тех, кто хочет ими стать.
В кафе больше нет ни одного посетителя — видимо, руки госсекретаря действительно могут дотянуться куда угодно. В официантах Наташе мерещатся вежливые рабы системы с пистолетами под белыми фартучками. Один из них переворачивает табличку на двери, закрывая кафе.
Она дышит спокойно и глубоко, стараясь сохранять чуть испуганный, но гордый вид. Клинту бежать до кафе три с половиной минуты, если его не подведёт снаряжение Мелвина; Мэтт бродит по бутику этажом выше, мучая продавщиц вопросами про оттенки галстуков.
Госсекретарь опускается на стул напротив. Наташа очень хочет назвать Росса усатым поганцем, но пока нельзя.
— Десерт? Вино? — вежливо предлагает он.
— Давайте сразу к делу. Кусок в горло не лезет, — холодно улыбается Наташа.
— Что вы хотите мне предложить?
— Я выдаю вам Клинта Бартона. Я знаю, где он. И это знаю только я. Также я отзываю иск и вскоре покидаю своё место в «Мстителях», якобы по семейным обстоятельствам. Вы не трогаете меня и Мэттью Майкла Мёрдока. Мы можем вообще покинуть Нью-Йорк.
— Неужели вам так страшно?
Наташа нагибается чуть ближе. Говорит с Россом доверительно и спокойно, не забывая напустить драмы в голосе.
— Мне вчера ясно дали понять, что убийцы ко мне были посланы Уилсоном Фиском. А Уилсон Фиск, видимо, для пущей скорости исполнения заказа, объяснил своим головорезам, что заинтересован в этом сам Тадеуш Росс.
Госсекретарь меняется в лице и сдержанно поправляет усы. Наташа привычно убедительна, и в качестве контрольного выстрела она приподнимает бровь, намекая, что у Фиска длинный язык.
— Это он зря, — тревожно говорит Росс.
— Видите, как славно. Всем достанется по заслугам. Мне — покой и ранняя пенсия, вам — беглый преступник и мнимый друг с длинным языком.
Росс смотрит на неё изучающе. Кивает на тёмно-синюю блузку.
— Почему вы пришли на встречу с длинными рукавами? В тридцать пять градусов?
Наташа прикусывает губу.
— Ну, что же вы молчите, мисс Романова?
— Мне нужны были гарантии.
— Давайте считать, что они у вас уже есть. Вы, конечно, записная сволочь, но тоже принесли мне пользу. Вы оставите всё здесь, назовёте мне информацию, выйдете за дверь и пойдёте к своему возлюбленному.
Наташа медлит. Но ставки высоки, и она расстёгивает правую манжету и открепляет с запястья узкий диктофон на ремешке.
— Всё? — Росс смотрит на неё испытующе.
Она со вздохом кладёт на стол, отцепив с обратной стороны воротничка, стандартное записывающее устройство, оставшееся со времён работы в Щ.И.Т.е.
— Можете меня пощупать, — кисло улыбается Наташа.
Росс хмурится и думает.
— Я вам верю.
— Завтра мы встречаемся в девять вечера на перекрёстке сорок пятой и десятой. Я позвала его в бар «У Джози». Имейте в виду, Бартон вооружён. Не ходите с голыми руками.
— Вы знаете, что у агента Бартона есть семья?
Наташа щурится и усмехается.
— Знаю. Если бы её не было, возможно, я никогда и не встретилась бы с Мёрдоком. У вас всё есть в досье. Как по-вашему, я просто так ушла из КГБ за каким-то лучником?
Росс внезапно расслабляется и смеётся.
— Вот как. Месть злопамятной отвергнутой женщины страшна, даже если ей уже ничего от тебя не нужно…
— О да. Учитесь на чужих ошибках, пока не поздно.
— Я стар для этого. Вы мне льстите, — улыбается Росс. — А где его семья, вам неизвестно?
— Нет, — Наташа пожимает плечами. — Простите. Чаёв с женой несостоявшегося любовника не распиваю.
— Логично, — кивает Росс. — Но очень жаль. Он строптив.
— Если хотите, могу помочь вам с Фиском.
— Нет, — мрачно качает головой он. — Это уже моя проблема. Точнее, его. Вы же знаете, молчание — ценнее всего. Кажется, мы всё решили.
— Можно один вопрос?
— Если только один.
— Мне просто хочется проверить, насколько я умна, и расстроить вас тем, что такая умница не будет на вас работать. Вы ведь заранее приготовили всю эту историю с Соковианским соглашением. Это невозможно было провернуть за четыре дня. Вам нужны были «Мстители»? Зачем?
Росс смеётся.
— Мисс Романова, это же очевидно.
— Можно счесть это за положительный ответ?
— Как хотите. Вы много знаете, и мне действительно жаль, что вы выходите из дела. Вас же не будет на перекрёстке сорок пятой и десятой?
— Нет.
— Вы потрясающая сука, мисс Романова. Идите к своему ненаглядному. Лучше вообще уезжайте отсюда. И помните, что молчание — ценнее всего.
— Спасибо за сотрудничество, — улыбается Наташа.
Она встаёт из-за стола и уходит под смех Росса. Официант услужливо открывает перед ней дверь, и Наташа скрывается в душных переулках, цокая острыми каблуками. Останавливается у киоска, разглядывая сорта мороженого, но ничего не берёт — выжидает.
Через две минуты её спины, покрытой ледяным потом, осторожно касается знакомая рука. Наташа оборачивается и видит широкую улыбку Мэтта.
— Чисто, — говорит он.
Наташа отходит в сторону и наклоняет голову, поправляя воротник. Вытягивает из-под блузки тонкий провод и вставляет крохотный наушник в ухо. Бюстгальтеры с пуш-апом — несомненно, величайшее изобретение человечества. В них слишком удобно незаметно прятать плоские маленькие предметы. Собеседник будет смотреть прямо на передатчик — и не заметит.
— Я считаю «раз», — выдыхает Наташа.
— Красотка, — радостно отзывается Фрэнк. — Блеск. Я всё записал. Уже проверил. Отбой.
Наташа безжалостно ломает плоское самодельное устройство, вырывает провода и бросает его в мусорку, переполненную обёртками.
Когда она возвращается к киоску, Мэтт протягивает ей рожок с клубничным мороженым.

9

— Ты правда влюбилась в меня в Будапеште?
— Бартон.
— Нет, ну правда?
— Бартон, кончай ржать.
— Польсти моему самолюбию. Скажи, что влюбилась в меня в Будапеште! Потеряла голову! Ну пожалуйста!
Мэтт улыбается, слыша грохот из-за дверей квартиры, и смеётся, заходя. Клинт тоже смеётся на полу; Таша, судя по сердцебиению, готова его убить.
— И всё-таки, — говорит Мэтт, швыряя в Клинта увесистый свёрток, — ты правда влюбилась в Клинта в Будапеште?
Бартон хохочет на полу, шурша бумагой, и Мэтт еле успевает поймать надкусанное яблоко, летящее ему прямо в лоб.
Нервное напряжение дошло сегодня до пика и перехлестнуло за ту грань, когда хватает сил только смеяться и вести себя, как придурки. Видимо, Клинт доставал Ташу этим вопросом всё время, пока Мэтт в ночи забирал его новый костюм у Мелвина.
Мэтт стаскивает толстовку, держа яблоко в зубах. Нарочно громко кусает его, устраиваясь на подлокотнике рядом с Ташей.
Бартон вдруг перестаёт ржать и шуршать обёрткой. Зато Таша заливается так, что почти сползает с кожаного дивана. Мэтт ловит её, невозмутимо пережёвывая яблоко, и предвкушает реакцию.
Он ведь уже ощупал костюм у Мелвина.
— Что это? — спрашивает Клинт. — Что это за садомазо-карнавал?? Почему оно всё такое...фиолетовое?
— Я сказал, что ты любишь фиолетовый цвет. Что, очень яркое?
— Что это за глухая латексная маска?!
— Это не латекс. Я сказал, что тебе не нужно светить лицом.
— Хорошо, но почему очки красные?
— Фиолетового стекла у Мелвина не было.
— Как в этом дышать?!
— Ну… Мелвин, наверное, предусмотрел.
Клинт, жутко ругаясь, уходит переодеваться в ванную. Он возвращается, слегка поскрипывая тканью и кевларом, и Таша всё-таки сваливается с дивана на обёртку, истерически хихикая.
— Вы просто идеальная парочка, парни, — с трудом выговаривает она. — Ты прям как из БДСМ-порно вышел, Бартон.
— Я вот сейчас жалею, что не смотрел порно, — из последних сил серьёзно произносит Мэтт и тянет руку к Клинту. — Дай я тебя пощупаю.
— После таких слов — ни за что!!!
Клинт кипит под смех Таши ещё несколько минут. Мэтт пытается его потрогать, но Клинт успешно отбрыкивается. Наконец он признаёт, что в этом удобно двигаться и защитные качества кажутся ему неплохими, идёт в душ, переодевается и сгоняет обоих с дивана.
Теперь они все укомплектованы, и Мэтта беспокоит только рана Таши. Линия защиты кажется идеальной.
Более того, до девяти вечера завтрашнего дня они с Ташей, а также контора, в безопасности. Насчёт этого можно расслабиться.

***

Лёжа в постели, Мэтт всё ещё хочет смеяться. Должно быть, по инерции.
Таша долго возится в ванной со своим бедром, и слабый запах крови и медикаментов доносится даже до спальни. Потом она наконец заходит, почти не прихрамывая, и щёлкает выключателем.
Прошлая ночь была странной. Сегодняшняя может стать последней, если что-нибудь пойдёт не так.
Она — его слабость, и Мэтт убедился в этом, когда дыхание перебило запахом её крови на углу сорок четвёртой и десятой. Она — его сила, и в этом даже не нужно убеждаться. Всё такая же смелая, уверенная в себе, готовая защитить других — и от присутствия Таши Мэтт становится злее и собраннее.
Мэтт не готов наступить ещё раз на те же грабли, которые больно ударили его совсем недавно. Там, на крыше, ему стало всё равно, насколько черно прошлое Электры и сколько крови на её руках, но было поздно. Не урок ли это был — жестокий и своевременный?
Что будет, если он потеряет и Ташу?
Мэтт молчит, заложив руки за голову и слушая, как по плечам Таши скользит вниз его рубашка. Она бросает её на тумбочку и садится рядом на кровати, подбирая ноги.
И сидит молча, с ровно бьющимся сердцем.
— Таша, ложись, — просит Мэтт.
— Не могу, — отвечает она.
Мэтту вдруг кажется, что она ужасно хочет срочно поговорить о чём-то, пусть и делает вид, что не нервничает. О чём — он даже не может предположить. Таша сегодня брякнула много неожиданного.
— Мы не обсуждали пассаж про Фиска.
— Это была импровизация, — в её голос слышно нервную улыбку. — Убрать врага руками другого врага — подло?
— Да, — честно говорит Мэтт, и Таша издаёт сдержанный расстроенный вздох.
Тогда он садится на кровати и притягивает её к себе. Все воздвигнутые стены рушатся в один миг, и теперь Мэтт сам не знает, что его удерживает. Ведь эта ночь может стать последней.
Может быть, тонкая полупрозрачная стенка, за которой спит въедливый зоркий Клинт.
Может быть, нежелание быть допущенным к телу лишь из благодарности и жалости.
Может быть, мысли о том, что завтра может погибнуть он сам, и тогда ей будет гораздо тяжелее.
— Таша, — Мэтт обнимает её за плечи, рассеянно гладит пальцами тонкие кружевные бретельки.
— Я никогда не была хорошей. Только пыталась.
Слова бьют Мэтта под дых и отдают запахом крови Электры. Он утыкается носом в пушистые волосы Таши, дышит глубже, пытаясь перебить железный привкус.
— Быть хорошим больно, — шепчет он.
Она молчит, не шевелясь в его объятиях. Молчит долго.
— Значит, тебе больно всё время, Мэтт.
Он обнимает её крепче, и тонкие пальцы, прожигая кожу, изучают шрамы на боку и на спине, оставленные стычками с Нобу. Самые уродливые, самые выпуклые.
— Я привык.
— Я не хотела делать тебе ещё больнее.
— Тогда зачем ушла? — вырывается у него снова.
Она молчит. Её дыхание обволакивает левое плечо, тёплое, влажнее иссушенного воздуха. Мэтт уже не уверен, отчего так жарко — от сошедшей с ума погоды или от критической близости Таши.
— Ты хотел, чтобы я перестала убивать, — вдруг говорит она, покаянно утыкаясь лбом в плечо. — И хотел, чтобы я родила тебе дочь. Я не могу сделать ни того, ни другого.
Её сердце делает несколько лишних ударов. Пальцы почти болезненно впиваются в бок Мэтта короткими ногтями, и его бьёт дрожь. Ташу — тоже, и Мэтт вдруг чувствует запах солёных слёз.
Ему нужен был ответ, полный ответ — и вот он.
— Теперь мне это не так уж важно, — тихо говорит Мэтт, касаясь пальцами тёплой мокрой щеки Таши, едва удерживая себя от того, чтобы изучить всё её лицо. Оно как будто стало строже, жёстче, если судить по заострившимся скулам, но она всё равно красива. Мэтт просто знает это.
— Ты повзрослел, — еле слышно шепчет Таша.
— Да. Повзрослел.
Мэтт снова прижимает её к себе. Гладит по длинным волосам.
Его голова кружится, и Мэтт закрывает глаза, будто это может помочь.
— Давай выспимся, — говорит он, с трудом скрывая разразившуюся внутри бурю, и Таша кивает. Она выбирается из его объятий и падает на пухлую подушку, шумно и громоздко. Мэтт обрушивается рядом, и они не касаются друг друга.
Слишком жарко.
В распахнутое окно неожиданно бьётся порыв ветра с Гудзона, принося запах реки, асфальта и озона.
Завтра будет гроза.

***

Утро начинается с трели Ташиного телефона. Она сонно шарит под подушкой, поднимает трубку и вместо приветствия сопит в динамик.
— Я расстроен, — доносится до Мэтта голос Касла.
— Чем?
— Купил «Бюллетень». Уилсона Фиска убили в тюрьме.
Таша садится на постели, стягивая с Мэтта простыню. Трёт глаза и коротко зевает.
— Оперативно. Почему ты расстроен?
— Обещал, что грохну его сам. Слово не сдержал.
— О, вот как.
До неё, кажется, всё ещё не доходит.
Мэтт садится рывком и кладёт руку ей на плечо. Встряхивает. Таша начинает просыпаться.
— Твою ж мать, — тянет она. — Фрэнк, где ты сейчас?
— В сквере. Адская кухня бурлит. Все только об этом и говорят.
— Не спускай сегодня глаз с них.
— Не спущу. Без пяти девять, да?
— Без пяти девять. Жаль, что мы не можем подстраховаться на случай, если тебя отвлекут.
— Я подстрахуюсь, — спокойно говорит Касл. — Всё схвачено. Да и вряд ли на нас выйдут. Никто же не знает, как они выглядят.
— Твою ж мать.
Таша крупно вздрагивает, едва не роняя телефон.
— Могут знать, Фрэнк. Могут. Будь осторожнее.
Она бросает трубку и стремительно натягивает рубашку. Вылетает в гостиную без объяснений, громыхая дверью.
— Клинт!
Он кряхтит с перекладины и спрыгивает на пол.
— Что такое?
— У тебя была с собой фотография семьи, когда тебя взяли в Берлине?
Повисшая пауза пахнет озоном, как отяжелевший воздух Адской кухни. Сердце Клинта разгоняется так, как не снилось гоночным болидам.
— Твою ж мать, — шипит он. — Была.
— Тихо, — говорит Таша. — Тихо. Не паникуем раньше времени. Фьюри ещё не звонил. Надень штаны.
Клинт, сдавленно матерясь, гремит джинсами, и Мэтт, проходя на кухню, мимоходом сжимает его плечо жестом поддержки.
Утро превращается в военное совещание. В «Нельсон и Мёрдок» всё спокойно, если верить Фогги, и информация уже спрятана в нескольких местах. Мэтт перебирает их в уме — Марси, «Бюллетень», квартира Карен, квартира Фогги, сторожка Фрэнка. Оригинальный экземпляр всё ещё хранится в офисе.
Визит в контору с Ташей Мэтт решает отменить, посовещавшись с Фогги. Опасно оставлять одного взволнованного Клинта. Тот обречённо вздыхает, и за спиной у него кашляет принтер.

— Карен отпрашивается пораньше, — сообщает он.
— Хорошо, — без задней мысли отвечает Мэтт.
— Как думаешь, мне лучше остаться тут сегодня или пойти домой? Офис хоть как-то охраняется, квартира — нет.
— Не думаю, что разница есть.
— Спасибо. Успокоил. Ты настоящий друг, Мэтт. Друг седого за-заикающегося адвоката.
— Ну, главное, не окажись на улице в девять вечера.
— А что у нас будет в девять вечера?
— Сюрприз, — отвечает Мэтт и жмёт отбой.
Фогги перезванивает и популярно объясняет Мэтту, где видал его сюрпризы.

***

За обедом, после тщательной совместной разминки, Клинт, стараясь успокоиться, выразительно зачитывает Мэтту срочную статью «Бюллетеня» о том, как странно Уилсон Фиск покончил жизнь самоубийством в тюремной камере. По заключению экспертов, накануне вечером Фиск несколько раз ударился о стену головой, сломал при этом нос, а потом повесился на верёвке из простыни на тюремной решётке. Со второй попытки.
Никаких вопросов ни у кого, конечно, нет, и Мэтт снова испытывает двоякие чувства.
— Он сам себя похоронил, — говорит Таша очень убедительно.
Телефон снова разливается трелью, и, когда трубка оказывается у неё в руке, сердце Таши разгоняется почти так же, как у Клинта с утра.
Это Ник Фьюри.
— Ко мне приходили милые дотошные люди, — говорит он. — Чувствуется, Росс докопался, и очень срочно. Может быть, считал маршруты Клинта по видеорегистраторам. Может, ещё что. Может, в архивах осталась какая-то кроха информации, но я же вроде всё проверял.
Таша стонет, закрывая лицо рукой. Мэтт слышит, как Ник рвёт зубами бинт.
— Якудза?
— Какая ещё якудза?
— С Адской кухни.
— Нет, федералы в нарядных костюмах. Что вы там затеяли?
— Они ушли?
Повисает короткая пауза.
— На тот свет, — хмыкает Фьюри. — Но люди Росса ищут. Им срочно нужна семья Клинта. Может, потому, что у них в руках он сам?
— Они рассчитывают, что Клинт будет у них в руках сегодня вечером.
— А он где?
— Ищет в газете знакомые буквы.
Голос у Таши истерически-весёлый, и Мэтт вдруг слышит, как она грызёт ногти. Впервые в жизни.
Он подсаживается к ней и перехватывает запястье. Отводит ладонь от губ.
— Делайте ход конём, — вдруг советует Фьюри, всё ещё разрывая бинты. — Вы, конечно, молодцы, но на Росса зря попёрли с голыми руками. Перешлите все файлы мне и ждите.
— У тебя есть вай-фай на ферме?
— У меня везде есть вай-фай.
Мэтт вздыхает, набирая номер Фогги ещё раз. Таша прощается с Ником и перезванивает Фрэнку. Их разговор выходит очень коротким, и Мэтт его не слышит, упрашивая Фогги выслать все файлы по делу на непонятно чей адрес.
Через полминуты сквозь ворчание Фогги раздаётся звонок телефона Карен, и она выбегает, громко прощаясь.
Мэтт кладёт трубку. Таша снова грызёт ногти, покачиваясь на подлокотнике; Клинт ходит кругами по гостиной, тяжело и глубоко дыша.
— Это мой прокол. Я надоумила Росса влезть в архивы Щ.И.Т.а. Я забыла про фотографию.
— Я тоже забыл, — выдыхает Клинт.
Мэтт вертит головой на их голоса, чувствуя, что сейчас и он готов поддаться панике. Но вдруг подсознание повторяет голосом Касла железное «Их не убьют», и Мэтт крепче сжимает кулаки.
— Мы сейчас не можем об этом думать, — говорит он. — Если их и будут искать в Адской кухне, недалеко от Клинта, то напорются на Карателя. Он не позволит их тронуть. Я знаю. Клинт, он никому не пожелает того, через что прошёл сам. На нас остаются всего лишь Росс, федералы и мафия.
Клинт наконец останавливается.
— Где они?
— Что ты хочешь сделать?
— Мне нечего терять. На перекрёстке я не нужен. Я буду полезнее в засаде там, неподалёку. Дайте мне передатчик, и я пойду.
Противоречить ему бессмысленно. Таша шуршит пакетиком с передатчиками и выдаёт Клинту один. Подумав, протягивает ему всю пачку сигарет, оставив себе одну.
Бартон собирается. Складывает в старый рюкзак Мэтта костюм.
Они ещё раз проговаривают план, Мэтт советует Клинту безопасный маршрут — и Клинт уходит.

***

Адская кухня приходит в движение. Затишье заканчивается.
Мэтт встречает начало заката на крыше с Ташей. В городе пахнет грозой, ветер становится порывистым и свежим. Он разрезает нагретый воздух остро и волнующе.
Таша закуривает. Её ладонь в чёрной перчатке не дрожит. Может быть, придаёт уверенности костюм; может быть, рука Мэтта.
Мэтту хочется надеяться на второе.
— В нашей линии защиты оказалась такая мелкая брешь, — горько и дымно выдыхает Таша.
— Она всё ещё крепка. Касл там, где он должен быть. Фогги на связи в конторе. Клинт залёг на крыше, далеко от места своего ареста. Успокойся.
Вечерний город оживает. Его гул тревожен. Улей разворошён, и сейчас по улицам течёт отравленная кровь Адской кухни — банды, ведомые уже не Фиском из-за глухих стен тюрьмы, а самим Россом, пошедшим ва-банк. Ему не оставили другого выбора.
— Как выглядит закат? — спрашивает вдруг Мэтт.
Таша молчит.
Её сердце всё ещё бьётся над городом Мэтта ровно и уверенно. Даже когда Дьявол и Дьяволица Адской кухни готовы шагнуть в разверзшийся ад.
— Над городом тучи, — вдруг говорит Таша. — Тяжёлые и тёмные. И солнце еле видно. Крыши из-за него красные. Так почти всегда.
— Крыши красные не из-за солнца.
Из-за крови.
Мэтт вслушивается в кровоток Адской кухни, и очень старается, чтобы его ладонь тоже не дрожала.
Он слышит не то, что хотел бы слышать. Слышит гораздо больше, чем ожидалось.
— Половина девятого, — говорит Таша, выбрасывая вниз окурок, и Мэтт сжимает её ладонь.
Обратный отсчёт пошёл.
Всё уже не так, как они планировали. Он слышит это в свисте стрел и пулемётной очереди. Таша этого не слышит, и Мэтт горько думает, что Росс всё же выйдет сухим из воды.
Но им должно повезти. Ад — их стихия, не так ли?
— Таша?
— Да?
Мэтт переплетает её пальцы со своими и поворачивается, жалея, что не может заглянуть ей в глаза. Когда-то он спросил у Фогги их цвет, очень давно. Фогги сказал, что они зелёные.
— Если мы выживем, разреши мне с тобой поговорить.
— Что значит «если», Мэтт?
Вместо ответа о парапет крыши бряцает первый стальной крюк.

10

После звонка Наташи Фрэнк холоден и сосредоточен. Последовательность его действий становится ясна, хоть он до последнего надеется, что ничего не произойдёт. Он тщательно расспрашивает Наташу о фотографии, кладёт трубку и перезванивает Карен.
Ещё до её прихода Фрэнк прячет оружие на крыше, предупреждает Лору о возможной опасности и переодевается в футболку Карателя.
Настало время превратиться в огнедышащего дракона.
Карен Пейдж приезжает очень быстро. Фрэнк открывает ей без лишних слов, запускает в квартиру и запирается.
Опять дурацкий сарафан и каблуки. Это ни черта не идёт к её решительному взгляду.
— Что нужно, Фрэнк? — спрашивает она, снимая пыточные туфли.
Касл молча кивает на шкаф. Карен осторожно подходит к нему и открывает дверцу.
— Тебе придётся научиться пользоваться рацией. Только попробуй сказать, что это бесполезно, мисс Пейдж. От этого зависят четыре жизни. И справедливый исход дела вашей конторы.
Карен сосредоточенно кивает.
Она оказывается способной ученицей. Наверное, все умненькие девочки любят сначала казаться дурочками, а на деле у них множество скрытых талантов и с собой в сумочке идеально подобранный пистолет.
— Без пяти девять, — в очередной раз повторяет Фрэнк, когда рация в его кармане всё же оживает. В четверть девятого.
— Я считаю «раз», — спокойно произносит голос Лилы. — Я считаю «два».
Фрэнк вынимает из холодильника бутылку скотча, суёт её в руки Карен и берёт пистолет.
— Что бы ни случилось, — строго говорит он. — Не высовывайся из квартиры. Ни под каким видом.
Карен испуганно кивает — и вдруг коротко касается губами щеки Фрэнка, уже у двери.
Касл ошеломлённо замирает на мгновение.
— На удачу, — нервно поясняет Карен.
— Без пяти девять, — напоминает Касл, отстраняет её и, заготавливая улыбку, выходит за порог.

***

Пересылать документы со всеми пояснениями Фогги заканчивает уже ближе к восьми. Он собирается пойти домой, смотрит на часы — и думает, что сейчас где-то горят уши у одного Дьявола Адской кухни. И у какого-то неизвестного важного хрена с никнеймом «Мейс Винду».
Он садится на кресло на колёсиках, задумчиво в нём крутится, смотрит на пустые офисные столы, ещё раз на часы — и звонит Марси. Это получается как-то само собой.
— Алло? — отзывается в трубке бодрый голос.
— Ты ещё на работе?
— Выхожу, мишка Фогги.
— Тебе до нашего офиса минут пятнадцать?
— Да, а что?
— Я там, мне одиноко и прогноз погоды говорит, что в девять на улице будет какая-то жесть. Заходи.
Марси мурлычет в трубку на прощание, и Фогги уезжает на кресле к кофеварке. Ночь обещает быть долгой. Возможно, нервной. Заправиться эспрессо не помешает.
Дверь на этаже хлопает — наверное, кто-то из финансистов задержался. Фогги, попивая кофе, задумчиво смотрит на принтер.
— Мэтти, ты сегодня точно в жопе, — произносит Фогги вслух с шекспировскими интонациями. — Твой седой друг просто обязан сделать для тебя что-нибудь приятное. Если успеет до прихода Марси, которая сделает приятно ему.
Он отставляет пустой стакан, поднимается с кресла и берёт принтер обеими руками. Тащит многократно проклятую офисную технику к выходу.
Дверь с табличкой «Нельсон и Мёрдок» внезапно открывается прямо перед Фогги.
— Здрсте, — сглатывает Фогги, глядя в дуло пистолета.
Он не понимает, как с силой выбрасывает принтер вперёд, в живот незнакомому мужику в костюме, и успевает удивиться прозвучавшему выстрелу.

***

Гарантии Росса всегда гарантируют безопасность лишь ему самому.
Возможно, он рассчитывал, что Наташа и Мэтт действительно уберутся из города. Благородно, если это слово применимо к происходящему, давал фору.
Наташа выбрасывает с крыши уже второго ниндзя из якудзы. Мэтт предлагал сразу отцеплять крюки, но это всё его католическое милосердие, неуместное во время предательской атаки. Надёжнее сбросить противника с высоты.
Вместо того, чтобы оказаться на перекрёстке в девять или помчаться на помощь Клинту и Фрэнку, Наташа и Мэтт застревают на крыше. Можно сказать, что даже не успевают выйти из квартиры.
Она всё ещё невредима — солнце зашло не до конца и противников видно хорошо, но небо стремительно чернеет и ветер усиливается. Если Клинту придётся стрелять, будет тяжко.
Когда Наташа прикладывает шокер к шее очередного японца, ей кажется, что разряд добивает до низкого сумрачного неба.
Гроза.
Сухой и резкий раскат грома.
Наташа не может обернуться и посмотреть, что происходит у Мэтта. Он тяжело дышит, и цепь нунчаков звенит о клинок прорвавшегося на крышу врага. Её успокаивает только сдавленный хрип и проклятие на японском. Чёртов самурай отлетает к ней под ноги с нунчаками вокруг шеи; Наташа разматывает их и швыряет назад Мэтту.
Она ждёт полицейских сирен.
— Надеюсь, Росс не уйдёт, — говорит она, чтобы подбодрить Мэтта.
Он почему-то молчит.

***

— Добрый вечер, — с улыбкой говорит Касл двум мужчинам в костюмах, стоящим у двери квартиры Лоры. — А вы кто? Я тут с работы вернулся, мне надо сына у соседки забрать.
Они оборачиваются к нему почти синхронно, преодолевают секундную оторопь, и правый тянет руку к гарнитуре в ухе, едва завидев череп на футболке.
Не успевает.
Фрэнк стреляет в одного и в другого. Скидывает тела на нижний пролёт лестницы.
— Один выстрел — один труп, — напоминает он себе, пока Лора поворачивает замок.
Фрэнк хватает её, приказывает детям прикрыть глазки на минутку — и тащит их на крышу. На чердак.
По иронии судьбы — это единственная бронебойно железная дверь во всём доме, снабжённая теперь и хорошим замком. В каморке у выхода на крышу, такой маленькой, что никому, кроме Фрэнка Касла, не придёт в голову прятать там четверых людей.
Лора не напугана, как и Купер. Они металлически собранны и доверяют каждому движению Касла. Натаниэль начинает плакать, и Лила торопливо суёт ему в руки медвежонка.
— Всё будет хорошо, — обещает Фрэнк, закрывая дверь и пряча ключ в щель между косяком и неровной стеной.
Он занимает свой пост. Он — огнедышащий дракон, который оберегает принцессу от ненастоящих принцев. Лила всё правильно сказала.
Даже, пожалуй, двух принцесс.
Фрэнк на всякий случай ставит растяжку на пятнадцатом этаже, рассчитывая заряд так, чтобы пострадал только тот, кто на неё наступит. Надевает бронежилет и подходит к краю, расчехляя пулемёт. Добраться сюда можно только с двух соседних крыш и снизу. Надо продержаться.
На крыше напротив мерцает беспокойная морзянка фонарика. Фрэнк не сразу ловит сигнал, опьянённый адреналином и занятый установкой своей адской машины. Когда он наконец читает сообщение, то смеётся и включает передатчик.
— Если ты не забыл передатчик, то перестань светить мне в глаз. Я понял, что ты Клинт. Фрэнк Касл. Возьми на себя подъезд.
— Спасибо, — звучит в ответ нервный голос, и фонарик гаснет. — Рад знакомству.
— Знакомы уже. Купи детям собаку.
На дальнейшие расшаркивания времени нет. Касл разворачивает пулемёт, заслышав звук перезарядки оружия на крыше.
Внизу гремит взрыв — и в следующий момент Фрэнк выдаёт очередь по ирландцам, пришедшим по его душу на соседнюю крышу.

***

В доме Фрэнка Касла нет ни одного стакана — это Карен Пейдж выясняет сразу после того, как слышит выстрелы на лестничной клетке.
Она мечется по квартире, не находя себе места, трижды проверяет рацию, и Бадди, глядя на неё, тоже начинает нервничать. На чистом, почти нехоженом светлом полу остаются её пластыри.
Когда тишина за окнами лопается пулемётной очередью, Карен шлёт стаканы к чёрту, открывает бутылку скотча и делает глоток. Потом второй. Потом третий.
Это действительно какое-то волшебное зелье, придающее смелости и связывающее плавающие в сознании слова в складные предложения. Главный редактор «Бюллетеня» не мог дать плохой совет.
Карен выглядывает в окно, осторожно, из-за стены. По крыше напротив носится быстрый тёмный силуэт, отливающий в свете вывесок фиолетовым. У него в руках лук, и она сразу понимает, кто это.
Надо набраться смелости. Во имя всех, кто сейчас делает намного больше, чем она, кто действительно сражается. Во имя бедного Бена Уриха, которого несказанно обрадовали бы статьи, что могут увидеть свет в ближайшее время. Если всё получится, об Адской кухне заговорят.
Без пятнадцати.
Карен чувствует, как холодеют ладони, и вздрагивает от того, что мокрый нос пса тыкается ей под коленку. От звуков выстрелов ему ещё страшнее, и он скулит.
Карен Пейдж — не трусиха.
Она утешает пса, как может, гладит его по голове и делает шаг к шкафу. Берёт рацию. Отбивает сообщение в «Бюллетень».
Без семи.
Карен жмёт на кнопку «1», которую Фрэнк заботливо пометил фломастером, и глубоко вдыхает.
— Всем постам, — громко и чётко произносит она. — Говорит Карен Пейдж, официальный представитель адвокатской конторы «Нельсон и Мёрдок». Я действую по поручению агента Романовой, инициативы «Мстители» и Соединённых Штатов Америки. Перекрёсток сорок пятой и десятой. Задержать государственного преступника, генерала Тадеуша Росса, действующего совместно с мафиозными структурами района Клинтон. У инициативы «Мстители» и конторы «Нельсон и Мёрдок» есть доказательства его вины. Пожалуйста, прослушайте следующую запись.
Она жмёт кнопку, над которой Фрэнк накарябал цифру «2», бросает рацию и выдыхает, опускаясь на пол рядом с Бадди. Патрульные перекрикиваются на волнах матом, заглушая диалог Наташи Романовой и Тадеуша Росса.
Адская кухня оглашается громом и полицейскими сиренами.
Карен устало чокается бутылкой с носом Бадди, обнимает его, пьёт и вытирает слёзы.

***

— Один выстрел — один труп, — раздаётся хриплый смех и кашель в наушнике Клинта.
— Маловато, брат.
Полицейские машины, наводнившие улицы в мгновение ока, решают проблемы внизу, но там идёт такая оживлённая перестрелка с ирландцами, что до крыши они добраться не успевают.
Костюм Мелвина, несмотря на свой идиотский внешний вид, оказывается удобным и прочным. Зацепившая Клинта вскользь пуля не пробивает ткань и даже не обжигает плечо.
На крышах идёт слишком ожесточённый бой. Касл не признаётся, что его подстрелили, и Клинт работает на два фронта, перехватывая крышу Касла, пока тот перезаряжается.
— Стрелы начинают кончаться, — наконец говорит он вскоре после взрыва.
— А у меня тут, блядь, полная Окинава. Слышал, рвануло?
— Да.
— Ща по стенам попрут небось.
Клинт выпускает стрелу на соседнюю крышу, и тёмный силуэт рушится навзничь. Он подбегает к краю крыши, ставит ногу на парапет и прикидывает.
Поверху на противоположную сторону он не доберётся. Троса не хватит.
Его внезапно охватывает абсолютное чёрное отчаяние. Пугает то, что Нат и Мэтт до сих пор не подают вестей, а значит, слишком далеко от дома Лоры. И перед глазами маячат тёмные хрупкие силуэты, которые мелькнули на крыше буквально на три секунды, когда Касл выводил их, прикрывая собой, и прятал.
На карту поставлено всё. Если они проиграют — жить будет незачем.
Клинт закрывает глаза. Считает до десяти. Цепляет трос к последней стреле и поднимает лук.
За его спиной на крышу мягко приземляется кто-то быстрый и лёгкий, и Клинт стремительно разворачивается.

***

Её движения слышны Мэтту как танец.
Смертельное танго на краю кровавой крыши его дома.
Он не убивает, но Таша безжалостно довершает начатое, и ломаются кости, и хрустят глотки, и звенят клинки, и всё тело её поёт свою собственную Песнь Песней.
О том, что ради завтрашнего дня, ради тысяч, а то и миллионов жизней, которые могут быть поставлены на карту сильными мира сего ради власти и могущества, она несёт смерть.
Она будет убивать — вместо него и ради него.
Ради чужих детей и ради друзей, потому что она больше ничего не умеет.
Мэтт знает, что не будет полицейских сирен, что не будет ареста, что ничего уже не пойдёт по плану, и всё, что они могут — постараться выжить и предпринять ещё какое-нибудь безумство, если останется, на кого положиться.
Человеческий ресурс якудзы кажется безграничным. Кажется, что их покойники поднимаются с земли вновь и вновь. Перестрелка всё ещё грохочет, сливается с сухими грозовыми раскатами, разрывает барабанные перепонки.
По телу разливается усталость, но Мэтт упрям. Он черпает силы из злости, из безысходности, из тяжёлого дыхания Таши и боевой песни её тела.
Из любви к ней.
Огромной, как небо, которого не видит Мэтт.
Когда Адская кухня оглашается сотней голосов Карен, Мэтт не верит этому. Он глохнет — от грозы, от слов, несущихся сквозь все полицейские рации, от гула невесть откуда взявшегося вертолёта, от рокота дождя о бетон, металл машин и тела, устилающие крышу.
Получилось.
Эта короткая мысль вдруг прожигает его насквозь, прорезает поперёк живота со звоном и тяжело бьёт в голову.
Песнь Песней Таши обрывается вскриком и оглушительно дождевой тишиной.

***

...Кто-то хлопает его по щекам, осторожно и мягко, чуть задевая и царапая острыми обломанными ногтями.
Фогги жмурится и открывает глаза.
Плечо чертовски жжёт. Марси похожа на девочку из фильма ужасов, которая приходит за плохими мальчиками и съедает их — волосы взлохмачены, тушь и подводка размазаны по щекам.
Фогги вскрикивает и готовится терять сознание снова, но Марси выдыхает и вытирает слёзы.
— Противный мишка, — всхлипывает она.
Фогги туманно оглядывается вокруг. На полу — обломки принтера и туфли Марси. Всё кругом в белой тающей пене.
К трубе прикован мужик, который в него стрелял.
— Марси?
— Марси.
— Только не спрашивай, сколько пальцев.
В Адской кухне, судя по звукам — адское пекло. Сюрпризы Мэтта никогда не оборачивались ничем хорошим.
— Что тут случилось? — спрашивает Фогги, трогая плечо. Пальцы попадают в мокрое, и он вздрагивает, морщась от боли.
— В тебя стрелял федерал. Я видела, как ты героически кинул в него принтер.
— А дальше?
— Я плохо помню. Кажется, я сорвала со стены огнетушитель, полила его, а потом огрела. Очнулась, когда приковывала его к батарее и трубе.
Фогги с трудом приподнимается. Вытирает пальцы о пиджак. Смотрит на стол, заваленный имуществом нападавшего — пистолет, рация, гарнитура, удостоверение и жвачка. Тянется здоровой рукой за жвачкой, расковыривает пачку с обречённым видом и кидает в рот две подушечки. Протягивает пачку остолбеневшей Марси.
— Откуда наручники?
— Были у него с собой.
— А вторые, меховые?
— Это был сюрприз.
— Марси, — проникновенно произносит Фогги. — Я ненавижу сюрпризы. Никогда мне их не делай.
Он поднимается. Ковыляет к окну.
На улице в свете грозы и мигалок бушует стихия и настоящая война.
Марси ныряет под его здоровую руку. Поддерживает.
— «Скорая» уже едет, — говорит она, то ли успокаивая его, то ли успокаиваясь сама.
Фогги оглядывается на разбитый принтер и нервно смеётся.
— Мэтт будет просто счастлив, — произносит он и благодарно целует Марси в щёку.

***

— Гуманитарная помощь Клинтону от Квинса!
— Твою тётю, — ошалело выдаёт Клинт, опуская лук.
Питер Паркер выпрямляется и оглядывается.
— Ты тут один? — спрашивает Бартон.
— Нет. Нас послал директор Фьюри. Держись. Классный, к слову, костюм.
Клинт не успевает ничего спросить или шокированно выругаться — пацан перехватывает его за пояс и переносит с собой на крышу напротив на своей паутине. Неважно, как он это делает — главное, что Клинт перекатывается и встаёт на ноги.
— Так откуда ты тут и сколько вас ещё?
— Директор передал мистеру Старку сообщение. Он собрал всех, кого смог. «Мстители» снова в законе, а Росс уже нет.
— Тогда вы вовремя, — Бартон подскакивает к рычащему от изнеможения Каслу.
Фрэнк истекает кровью, налегая на пулемёт — его не просто подбили, его прострелили в четырёх или пяти местах, и его бронежилет тоже похож чёрт знает на что. Волна на крыше останавливается, зато по краям звякают крюки якудзы. Должно быть, прошли через нежилые квартиры пятнадцатого этажа.
— Питер, — бросает Клинт. — Забери его отсюда. Вон за той дверью — мои жена и дети. Эвакуируй их. Всех. Потом вернёшься за мной.
Питер понятливо кивает и взваливает на плечо Касла.
— Карен, — хрипит Фрэнк. — В моей квартире Карен.
— Та девчонка с классным голосом, которая поставила весь город на уши?
Фрэнк кивает. Потом собирается с силами.
— Ничего у меня не переспрашивай, — рычит он, сплёвывает кровь и прикрывает глаза.
Питер скрывается на соседней крыше с Фрэнком в охапке. Судя по звукам, через пару минут он возвращается снова, собираясь вытащить семью Клинта, но вместо этого присоединяется к Клинту в бою с якудзой. Над крышей свистят пули.
Клинт блокирует удар луком, выбивает у противника катану, отталкивая его. Пока дистанция не сократилась вновь, Клинт хватает мокрый блестящий клинок, упавший на крышу. Противник бросается к нему почти с яростью берсерка. Секунда — и Клинт безжалостно вскрывает его шею. Брызнувшую кровь тут же смывает ливнем.
Дождь мешает смотреть сквозь очки, и Клинт срывает глухую маску с лица. Глубоко вдыхает пронзительно свежий воздух.
Второй подскакивает к нему со спины, нанося удар по рёбрам, жгучий и болезненный. Питер оказывается быстр почти настолько, насколько нужно, и сковывает нападающего, превращая практически в глухой кокон.
Клинт хватается за спину. Питер свистит и сгребает Клинта в охапку.
— Вижн, — говорит он, уже переправляя Бартона куда-то. — Видишь, где я? Забери тут с чердака семью Клинта. Ещё где-то в квартире девушка. Чёрт, Вижн, почему я спасаю мужиков в латексе, а ты — женщин и детей?
— Спасибо, — устало произносит Клинт. — Заткнись.

***

Кровь Мэтта заливает Наташе колени.
Тот, кто ранил его, был последним.
Где-то над Адской кухней, в затихающей короткой и злой грозе, в шуме дождя и надрывном плаче сирен, шумит одинокий бесстрашный вертолёт. Чей-то голос, пропущенный сквозь громкоговоритель, пытается перекричать непогоду.
Сорванная расколотая маска валяется рядом с изломанным яростной Наташей трупом ниндзя.
Мэтт даже не стонет. Он тяжело, надрывно дышит, зажимая рукой живот. Будто всё ещё живёт через силу. Неподвижные слепые глаза смотрят в небо, и ресницы подрагивают от капель.
Слёзы на Наташином лице мешаются с ливнем.
Если бы не больное бедро, она непременно дотащила бы его хоть к полицейским. Наташа пытается зажать раны Мэтта окровавленными мокрыми ладонями, но он вдруг ловит её запястье, задерживает палец на бьющейся жилке — и улыбается.
— Я хотел бы слышать это раньше, — говорит Мэтт еле слышно, и Наташа склоняется ниже. — Твоё частое сердцебиение. Твоё волнение за меня. Теперь же ещё не поздно, правда, Таша?
— Конечно, — горячо шепчет Наташа. — Конечно, не поздно.
— Ты можешь жить, как нормальные люди. Мы будем жить, как нормальные люди, — прерывисто обещает Мэтт. — Здесь, в Адской кухне. Не будет ни Фиска, ни Росса. Чистые улицы. Слышишь, Таша? Ты будешь курить на этой крыше и я не стану сердиться, к нам будут ходить твои ненормальные друзья и мой ненормальный Фогги. Ты будешь варить свой горький кофе, разгуливать в моих рубашках, готовить ужины. Я буду слушать Курта Кобейна и пускать с тобой бумажные самолётики…
Он кашляет, и Наташа стаскивает с его руки окровавленную перчатку, прижимает холодные пальцы к своим разбитым припухшим губам. Мэтт касается её лица, ощупывает, «смотрит».
— Если ты захочешь, мы возьмём ребёнка в детдоме. Я был сиротой. Знаешь, сколько славных сирот, которые мечтают о маме и папе?… Всё не так страшно, Таша. Ничего не страшно, если ты жива.
Мэтт замолкает, улыбаясь, и Наташа испуганно прикасается ладонью к его губам. Дыхание слабое, но есть.
— Я выживу, — упрямо обещает Мэтт.
Наташа кивает, хотя чувствует, что это не так.
Крови слишком много. Как будто этот ливень — кровавый.
И Наташе кажется, что на помощь никто не придёт, когда о крышу за её спиной лязгает железо.
— Ну что, голубки, — своим обычным тоном говорит Тони Старк, открывая забрало «Марка». — На углу сорок пятой и десятой только что случилось чудо. Эверетт Росс арестовал Тадеуша Росса. А всё благодаря одной тройной дря…
Он подходит ближе, громыхая костюмом. Нагибается. Свистит.
— Пятница, вызови вертолёт спасателей.
Наташа перестаёт всхлипывать, наконец понимая, что происходит. Мэтт улыбается шире.
— Костюм, — слабым голосом просит он. — Снимите с меня костюм. Дьявол Адской кухни должен оставаться легендой.
— Тебя правда только это волнует? Ну ладно. Пусть Сорвиголова будет легендой. Железный Человек останется суровой былью.
Тони поводит глазами, поднимает Мэтта на руки и заносит его в квартиру по пожарной лестнице.
Наташа, хромая, плетётся за ним следом.
Хочется курить. Но все сигареты она отдала Бартону.

***

Они встречаются в больнице, перед часами посещения.
Наташа сидит в коридоре в шёлковом платье, листая «Бюллетень». На первой полосе — грустный Росс и весёлый Росс. Дальше — комментарий Эверетта Росса, интервью отличившегося при задержании Брэтта Махоуни, расшифровка диалогов патрульных и сообщения Карен Пейдж. А ещё — обсуждение упорных слухов, что на улицах Адской кухни во время Ареста Столетия были замечены сразу две легенды — Каратель и Сорвиголова, которые помогли разобраться с бандами, действовавшими по указке Тадеуша Росса.
Всё это перемежается фотографиями Тони Старка, Наташи, Карен и даже Марси, которая храбро сдала полиции избитого принтером и огнетушителем бывшего федерала.
Слыша шаги, она опускает газету. Лора приходит в больницу со всеми детьми — их не с кем оставить, да и к Клинту их водить разрешили.
— Привет, — Лора усаживается на соседний стул.
— Привет, — Наташа складывает газету.
— Посмотри пожалуйста, нет ли у меня пары десятков новых седых волос? Самой неудобно, — фыркает Лора, роясь в больших пакетах.
— Ничего тебе не сделалось. Это всё для Клинта?
— Это на всех. От вас не дождёшься еды для Мэтта и Фогги, а к Фрэнку, наверное, никто не придёт. Больничная еда — всегда отстой.
— Поверь, тут она лучше, чем в России.
— Всё равно, — фыркает Лора. — Полный отстой. Вот ты Мэтту поесть принесла?
— Ему ещё нельзя.
— Но ты и не принесла же.
Наташа собирается возразить подруге хоть что-нибудь разумное, когда в конце коридора цокают каблучки. Марси вплывает на этаж как женщина-праздник, затмевая собой даже нарядную Наташу. У неё под мышкой — большой плюшевый мишка.
— Привет, — улыбается она им и садится рядом.
— Мэтт благодарен тебе за погибший принтер, — моментально вспоминает Наташа. — Он уже знает.
— О, я ни при чём. Это всё Фогги. Фогги герой, — Марси вдруг на секунду теряет обличье офисной красотки.
— Они все герои, — усмехается Наташа. — Это была самая надёжная линия защиты.
— Поэтому мы все сидим в хирургии, — издевательски весело заканчивает Лора. — И в кои-то веки Клинта выпишут раньше всех. Больше никогда не говори мне про мои извращённые вкусы на мужчин, Наташа.
Лора, пользуясь повисшей паузой, сортирует пакеты, вручает один Марси. Грустно смотрит на пакет, предназначенный для Фрэнка.
Наташа и Марси переглядываются — и молчат в ожидании медсестры, которая пустит их в палаты. В конце коридора мелькает Клэр, обречённо машет им рукой — и женщины поднимаются с мест в едином порыве.
Четвёртая появляется последней. Наверное, во всём виноваты стёртые до кровавых мозолей ноги или разношенные балетки, норовящие свалиться при каждом шаге. У неё на запястье привязан дурацкий жёлтый шарик с надписью «Поправляйся скорее», а в руке — домашний пирог в целлофановом кульке.
Карен Пейдж неловко застывает у двери палаты Фрэнка Касла. Лора, усмехаясь, протягивает ей мешок гостинцев.
— Ну что, дамы, — смеётся она вполголоса. — На счёт «три»?
Четыре двери больничных палат открываются одновременно.