Actions

Work Header

Электрический календарь грустных дат

Chapter Text

Впервые это случается, когда Виктору десять, и они всей семьей отдыхают на море. Оно теплое, ласковое-ласковое, всегда так аккуратно держит, качает на волнах, целует солеными брызгами. И пляж почти всегда безлюдный, только кто-то из обслуги иногда приходит спросить, не нужно ли чего. Виктор нежится на солнышке, загорает понемногу и думает, а не жарко ли этим вежливым и добрым людям, заботящимся об их комфорте в белых рубашках и черных штанах. Мама втирает ему в плечи крем, её руки очень нежные, Виктор млеет, практически засыпает в тепле и комфорте.

Отец с кем-то спорит неподалеку, волны плещутся о берег, иногда пролетают чайки, и нет больше других звуков. Это непривычно, потому что они живут в городе, и там всегда громко, что-то шумит, что-то мешает спокойствию. Мама растягивается на соседнем лежаке, прячет голову под шляпой и исчезает для окружающего мира.

И внезапно все тепло превращается в лютый холод. Он обжигает мгновенно, будто Виктор вывалился голым зимой на улицу, иней покрывает его разом замерзшее тело. С губ срывается испуганный крик, он вскакивает с лежака и обхватывает себя руками, пытаясь согреться, но солнце не греет, оно морозит, а песок под голыми ногами превращается в снег.

Он кричит, мама вскакивает, кидается к нему, её руки теплые и нежные, она сама теплая, но ему мучительно холодно, и он ничего не может объяснить, хотя она гладит его лицо, смотрит испуганно и все спрашивает-спрашивает.

Он только шепчет озябшими губами:

— Холодно, холодно, холодно…

Кто-то вызывает врача, и тот будто бы понимает все с первого взгляда. Велит доставить Виктора в комнату и побыстрее, а не оставлять на пляже. Отец подхватывает его на руки и несет, о чем-то резко спрашивая у врача и раздавая указания. Рядом спешит мама и что-то успокаивающе бормочет, но в ушах стоит завывание метели, и Виктор слышит только мамину интонацию. В номере теплее, здесь нет ледяного солнца, нет снега на пляже. Его укутывают в плед.

Постепенно холод отступает, оставляя его совершенно разбитым и ослабшим. Руки толком не слушаются, голова гудит, а веки слипаются. Мама гладит его спине, целует в макушку и тихонько напевает что-то. Врач осмотрел его, посветил своим фонариком, заставил открыть рот, померил давление и посчитал пульс.

— Это какой-то приступ. Расстройство нервной системы, — говорит он хмурящемуся отцу, и Виктор не до конца понимает, что это значит. — Вам нужно полноценное обследование, но судя по тому, что ему стало неожиданно холодно на пляже… Это парарибулит.

— Пара… что? Какое к черту расстройство нервной системы?! — ругается отец. — Он спортсмен, здоровый как бык, что могло быть с ним не так?

— Я не могу объяснить принципы, болезнь плохо изучена, потому что редка и весьма непредсказуема, — отвечает врач спокойно. — Возможно, я ошибаюсь.

— Как это лечится? Это же лечится? — требует отец, его сильная властная фигура нависает над доктором, почти полностью заслоняя его. Виктор сонно моргает и все же сдается, прикрывая глаза.

— Я рекомендую пройти обследование в хорошей клинике… — говорит врач, но его голос становится все тише и тише.

***

Это оказывается парарибулит, и он не лечится. Он искусственно сдерживается специальными препаратами, которые выпускаются в маленьком количестве и стоят очень дорого. У них есть деньги, и отец говорит, что это никогда не будет проблемой. Мама тоже так считает, и Виктор не переживает. Тем более что после пляжа у него больше не было приступов.

Он легко выходит на лед, легко продолжает заниматься в команде Якова, и у него нет никаких проблем. Родители заказывают ему эти препараты, но пока что он их не пьет, так как и без них все в порядке. И Виктор просто рад, что его не кладут в больницу, не запрещают ему кататься. Потому что кататься он любит больше всего на свете.

Правда Яков сначала ругался, что тренировать мальчишку с парарибулитом – гиблое дело.

— Это сейчас все в порядке, — сердито сказал он его матери. — А потом его мозг решит, что на ногах у него не коньки, а пуанты. И этот дурень эти самые ноги себе попереломает.

— Его нервная система неверно опознает воздействие внешних раздражителей, — произнесла она . — Но он может кататься. Врачи не давали противопоказаний.

Яков тогда только махнул рукой, но смотреть стал внимательнее намного. Виктора это не смущает, потому что он катается и катается хорошо. Он выигрывает любые соревнования, на которые его отправляют, и очень гордится собой. Он имеет на это право. Его семья гордится вместе с ним. О болезни они не говорят, эта тема запретна, а лекарства спрятаны под замок. Для всего остального мира Виктор в порядке.

И в этом нет никаких причин сомневаться, потому что он действительно не страдает ни от боли, ни от слабости, ни от чего бы то ни было еще.

И поэтому когда это случается второй раз, он не готов еще сильнее, чем в первый раз. Он возвращается домой с тренировки, и он уже вышел из метро, ему осталось дойти до подъезда совсем немного. Он достает ключи и подбрасывает их в воздух, ловя и почти жонглируя ими. И внезапно ключи раскаляются добела в его руках, обжигают его ладони, и он кричит, потому что это так больно. Он откидывает их в сторону, а с ладоней сходит кожа, это не просто ожог, их будто разъедает кислота.

Он падает на колени и воет от боли, баюкает руки, ему больно-больно-больно, и он чувствует слезы на своих щеках, они становятся все теплее и теплее, пока не закипают и не начинают обжигать ему щеки и глаза. Он яростно трет лицо разъеденными до мяса руками, и становится еще больнее.

И это больше, чем он может выдержать.

Он приходит в себя в больнице, ничего не болит, только свет слишком ярко слепит в глаза. Его руки в порядке, щеки, наверное, тоже. Он вдыхает неприятный воздух, пахнущий лекарствами, и поворачивает голову на удушающе мягкой подушке.

— Привет, чемпион, — шепчет мама. В ее глазах поселились тревога и грусть. — Как ты?

Виктор смотрит на свои руки и вымученно улыбается. Его ладони чистые, без ран, без ожогов.

— Лучше всех, мам, — заверяет он.

— Придется пить таблетки, — она касается его лба, убирает челку. — Полежишь в больнице пару деньков.

— У меня тренировка… — пытается возразить он, но мама не дает, прижимая палец к губам и глядя строго-строго.

— Мы сказали Якову, что ты простудился, — говорит она, и Виктор так невероятно сильно ей благодарен, что у него нет слов для выражения. — Потому что если он узнает, он запретит тебе кататься.

Это разобьет Виктору сердце, это понимает и он, и его родители, и они у него самые лучшие. А таблетки… таблетки он будет пить с радостью, лишь бы можно было и дальше чертить лед лезвиями коньков.

***

Есть два типа таблеток: постоянные и необходимые. Постоянные он должен принимать каждый день по два раза, а необходимые для экстренных случаев: если снова начнется приступ. К счастью, постоянные таблетки работают хорошо, и проходит три спокойных года прежде, чем это происходит вновь.

Виктору четырнадцать, и он восходящая звезда на небосклоне российского фигурного катания, его любят и знают практически все. Это такое радостное пьянящее чувство, вспыхивающее в животе, каждый раз, когда он выходит на лед, а приветственные радостные крики льются в уши. Когда скандируют его имя.

Яков, сначала сомневавшийся в нем, теперь почти всегда доволен. Виктор талантлив и Виктор приносит стране славу и золотые медали. Только иногда он начинает сердиться, когда Виктор не слушает его, делая по-своему. Хотя Виктор старается слушать, потому что он немного боится того, что Яков ему откажет. Это, конечно, глупо. Никто в здравом уме не откажется от чемпиона.

Приступ накрывает его в раздевалке после тренировки. Это случается резко и неожиданно, он вдыхает, и вместо воздуха ему в нос попадает вода. Виктор задыхается, пытается дышать через рот, но вода повсюду, все мутное и влажное.

И никого нет. Кашляя и теряя последние крупицы кислорода, он тянется к таблеткам и заталкивает одну в себя. И теряет сознание.

Пробуждение происходит в больнице, только теперь рядом Яков, а не мама. И Яков очень сердит. У Виктора горит в груди и немного больно в горле, это не самое приятно ощущение. Говорить, наверное, будет больно.

— Сказали, что это был приступ, — произносит Яков глухо. — И что ты успел принять нужную таблетку перед тем, как грохнуться в обморок. Твое счастье, потому что я нашел тебя только через полчаса.

По шее пробегает неприятный холодок, и Виктору впервые становится страшно. Действительно осмысленно страшно. Он бы мог задохнуться, захлебнулся бы воображаемой водой и кончился бы весь чемпион. Яков теперь от него откажется. Как есть откажется. Не захочет брать ответственность. И мало того, что страшно, так еще и обидно теперь. Виктор кусает губы.

— Чего кривишь лицо-то? — спрашивает Яков, сам вздыхает недовольно. — Как часто у тебя это?

— Три года не было, — отвечает Виктор. — Я принимаю лекарства. Все в порядке было.

— Было, Витя, было, — Яков трет переносицу и откидывается в кресле. — А что теперь делать будем? Тебе с таким на лед нельзя.

Виктор подрывается на кровати и хватает за руки, умоляюще заглядывая в глаза.

— Я смогу, на льду всегда все хорошо, — бормочет, сжимая чужие пальцы, наверное, до боли. Но Яков не морщится, только терпеливо ждет, пока глупенький Витя Никифоров закончит. — Мне не станет плохо на льду, я клянусь. Обещаю. Я в своей стихии. Защищен.

Яков смотрит на него странно, и Виктор и сам понимает, что говорит конкретную чушь, но это интуиция. Разве она подводит? Все с ним будет хорошо, он сможет откатать, и в следующем году победит на юниорском Гран-При как они и планировали. И потом он дебютирует в старшей группе.

— Что ж ты себя так не бережешь, Витя? — в голосе Якова тоска. — И эти твои родители, почему не лечат? Давно бы засунули в какую клинику, там бы тебя быстро на ноги поставили.

— Меня бы там не на ноги поставили, — фыркает Виктор. — И не меня, а на мне. Эксперименты. Парарибулит – редкая болезнь. Потому и не лечат. Все хорошо, правда, все хорошо будет.

Они оба в этом крепко сомневаются, но разве ж это дело – отступать посреди пути?

***

На своем первом взрослом Гран При Виктор выступает с программами собственного сочинения. Специально для него написали музыку, так, как ему хотелось. И его костюмы отражают суть программ чуть более, чем полностью.

Яков им доволен, и Виктор почти совсем не волнуется, когда откатывает на первом отборочном этапе. Приступы у него редкие гости, и он не боится, что они помешают, но на всякий случай пьет по четыре таблетки в день. Родители об этом не знают. Яков тоже не в курсе. У Виктора начинают дрожать колени, когда он представляет, что начнет задыхаться посреди катка.

Но этого не происходит. Короткие слабые приступы случаются вне выступлений. Пару раз вместо шнурков он чувствует в руках колючую проволоку и, запивая необходимую таблетку, он смотрит на израненные ладони. Когда лекарство действует, его руки в один момент становятся нормальными.

Намного легче переносить это, зная, что это лишь иллюзия, рожденная его больным сознанием. Но почти всегда эти иллюзии такие правдоподобные, что он забывает о том, что это обман. Забывает, что ему нельзя верить собственным чувствам.

Но в целом он молодец, никто не знает, что с ним что-то не так. Он научился улыбаться фанатам и выглядеть королем порядка перед медицинскими комиссиями. За улыбку его в шутку зовут беспечным ангелом, и Виктор беспечно смеется, а потом без разогрева для интервьюеров делает тройной аксель. Яков потом ругается на него довольно долго.

Да уж. Яков почти всегда на него ругается.

То, что он вышел в финал, не кажется никому случайностью, в этом никто не сомневался. Мама с гордостью смотрит на него, когда он весело сообщает об этом. Отец, отложив свои дела, сидит с ними за столом, и они радуются его успехам, несмотря на… Родители зовут это маленьким изъяном, легким несовершенством. Ну ведь иначе он был бы идеальным, а это бы противоречило законам природы. Виктору и лестно, и обидно – то, как они стараются делать вид, что все в порядке, и он совсем не болен. Да он же сам занимается тем же самым. И ему всегда приходится держать маску «У меня все хорошо», он даже не может сбросить её дома. Он устает от этого.

Финал Гран При Виктора не пугает, он готов. Его исполнение короткой программы проходит идеально, и он бьет рекорд. В своем дебюте он прекрасен – сияющий и непобедимый.

— Ваше имя, — льстит ему журналистка, — говорит само за себя.

— Это правда, — легко соглашается Виктор и мило улыбается. Ему не страшно.

Он принимает по три таблетки за раз, и того шесть таблеток в день. Все же будет в порядке, от чего бы не быть? Он только чуть-чуть перестрахуется.

— Как ты? — спрашивает Яков, хлопнув его по плечу. В первую секунду Виктор пугается приступа, но потом понимает, что это Яков немного не рассчитал силы. Он отмахивается и трет плечо.

— Лучше всех, — заверяет он. — Завтра я снова выложусь на все сто.

— Правда, что ли?

Виктор улыбается, обнажает зубы и широко распахивает глаза. У кого другого получится неестественная жуткая маска на лице, а у него – воплощение невинности и радости.

Выходя на лед, он почти не думает о своей программе, он знает её лучше всех. Начиная двигаться под музыку, он вспоминает теплый пляж, мягкие и нежные мамины руки, шум волн, облизывающих берег. Он прыгает, и лед под ним обращается в воду, которой нет конца. Она льется ему в нос, в рот, в уши. Из глаз начинает течь кипяток вместо слез, а лезвия коньков завернулись в обратную сторону и пропороли ему ступни.

Он тонет, истерзанный и израненный в один миг, и дно, куда его тянет, встречает гостеприимной темнотой.

***

Пробуждение в больнице, неприятный яркий свет, запах лекарств и тихие голоса рядом. Болит все тело. Голова раскалывается, глаза слезятся, и Виктор их закрывает. Стон вырывается сам собой. Над ним кто-то склоняется, закрывая свет, но ни открыть глаза, ни сказать что-то нет сил. Виктор мычит.

С его руками проделывают какие-то манипуляции, он не очень улавливает, какие именно, вновь исчезая в темноте. Последней сознательной мыслью он надеется, что после нового пробуждения станет лучше.

***

— Добрый день, юноша, — с дружелюбной улыбкой говорит ему врач, когда Виктор открывает глаза в следующий раз. В палате приятная полутьма, никакого резкого света и почти ничем не пахнет. Виктор с трудом разлепляет пересохшие губы, и медсестра, стоящая рядом с доктором, помогает ему попить. Он не может приподнять голову с подушки, но его кровать фиксируют в полусидящем положении, и он пьет. — Я очень рад, что вы наконец-то решили к нам вернуться.

У Виктора по-прежнему болит голова, особенно затылок, там словно открытая рана, хотя, раз он в больнице ничего подобного там нет. И ноги, они болят по всей длине и чешутся. О, Господи, как же сильно они чешутся.

— Ваши родители уже были уведомлены о том, что вы очнулись, и скоро приедут, — сообщает, между тем, врач. — Ох, и доставили же вы нам хлопот.

— Какие… какие у меня травмы? — выдавливает из себя Виктор. Он помнит океан под ногами вместо прочного льда, помнит, как коньки резали ему ступни… Этого, конечно, не было. Это был приступ. Но он случился во время выступления. Виктор боится думать о том, как он упал после прыжка.

Врач забавно дергает ртом, откашливается. У медсестры грустные глаза.

— Пострадали ноги, плечо и голова, — уклончиво говорит врач, прячет руки в карманы халата. — Все могло быть намного хуже, но вы просто везунчик. Сможете ходить, даже бегать…

— Лед, — прерывает его Виктор. — Я смогу вернуться на лед?

— Ни физически, ни логически, — внезапно жестко произносит врач, его черты лица как-то заостряются. — Я не пугаю, но следующее неаккуратное падение станет последним. После сотрясения, боюсь, приступы парарибулита станут чаще и, вероятно, интенсивнее. Забудьте про лед, молодой человек. Лечите голову.

Виктор закрывает глаза и сцепляет зубы, потому что каждое слово ранит в самое сердце. Его мир рассыпается осколочками по окровавленному льду. И он – источник крови – с вырванными крыльями, впаянный в замершие волны и вечно задыхающийся с кипятком вместо слез.

***

Ему нанимают сиделку. И мама, и отец слишком заняты работой, чтобы сидеть с ним, и Виктор – взрослый мальчик, он это прекрасно понимает. Он не эгоист и не станет требовать к себе больше внимания, чем заслужил. Но сейчас ему нужно немного любви, которой они его лишают.

Вместе с сиделкой появляются разные учителя, чтобы он не пропускал программу. Раньше-то на это было немножко наплевать – лед звал, и родители это понимали, спуская его школьные пропуски и нарисованные оценки.

Теперь, очевидно, ничего подобного. Раз как спортсмен ты бесполезен, то хоть учись нормально. Ты должен быть близок к идеалу, а ты нет. Виктор ненавидит эти мысли, ненавидит учителей, ненавидит, что голова у него болит практически все время.

Ноющая боль расходится от затылка к вискам, а оттуда на лоб, и с этим невозможно жить. Так тяжело и больно, что хочется оторвать себе голову, лишь бы так не мучиться.

А еще приступы. За три месяца, прошедшие с выписки, они случались пять раз. Чаще всего это была вода, он начинал тонуть и захлебываться, никак не мог выплыть, и только помощь сиделки спасала. А еще один раз из его постели появились иглы, множество игл. Они впились в него, пока он спал, разбудив. А сам Виктор диким криком разбудил сиделку.

Виктор это ненавидит.

Это так невыносимо тяжело. Это все не имеет смысла. У него нет цели и нет желания жить. Его жизнью был лед, фигурное катание наполняло все смыслом и радостью. А теперь он никогда не сможет вновь этого почувствовать.

Первое время он думает о самоубийстве. У него теперь много лекарств, что может быть проще устроить себе передоз? А потом он думает о так льстившей ему журналистке. О своем имени. Виктор. Победитель. Сначала его это злит, а потом успокаивает.

Каждый день он проводит с мыслью, что кому-то хуже, чем ему, и этот человек живет. Он смотрит на окружающую его квартиру и думает, что ему повезло жить в обеспеченной семье, иметь возможность глушить дурацкие приступы дорогими лекарствами и просто учиться.

Он все время думает, что существует множество занятий, кроме фигурного катания. Наверное, существует. Можно рисовать картины или писать книги. Или исправлять книги? Или писать статьи для журнала. Для газеты? В интернете? Можно стать дизайнером. Или программистом. Или…

У Виктора так много идей и мыслей по этому поводу, они все толпятся нестройно в его голове, вымученные, выстраданные и не очень привлекательные. Но это все, что он может себе позволить.

***

Однажды он стоит посреди кухни, и это один из тех редких дней, когда сиделки нет. Это понедельник, и приступов почему-то никогда не бывает в этот день. Может, это совпадение, а не закономерность, но его сиделке тоже нужен выходной.

Он готовит, и ему безумно нравится этот процесс – создание блюда из ничего. То есть, конечно, из продуктов, но по сути – это просто кирпичики, а он – строитель. Виктор задумывается над странным сравнением, когда по голове пробегает холодок. Он оборачивается посмотреть на окно, но все закрыто, и сквозняку взяться неоткуда. С его головой что-то странное, но он не может понять что.

Ему не больно, просто немного прохладно и как-то склизко. Он боится коснуться своих волос, и это совсем непонятый странный страх.

А потом раздается шипение.

Однажды Виктор был в террариуме, еще в самом детстве, и там было множество разных змей. Для аутентичности воспроизводился звук их шипения, потому что из-за стекла не было ничего слышно.

Виктор готов поклясться, что сейчас был тот же чертов звук. Страх проходится по всему его телу ледяной волной и селится где-то в желудке горячим давящим комом. Виктор на цыпочках идет в прихожую, сжимая в руках нож. А потом в огромном зеркале в коридоре видит свое отражение.

Крик застревает у него в горле, а нож падает к ногам. Виктор смотрит на себя, борясь с дурнотой, а на его голове вместо волос извивается множество змей. Он как чертова Медуза Горгона. Змеи, словно только и ждали этого момента, начинают шипеть, тереться о его шею, плечи, щеки. Их отвратительные морды закрывают ему глаза вместо челки. Его волосы были длинными, спускались ниже поясницы. И он чувствует спиной их холодные склизкие тела.

Его передергивает, и он опускается на колени, хватая нож. Змеи шипят, извиваются и ластятся к нему.

Виктор сжимает их, содрогаясь от отвращения, и режет ножом.

***

— Витя, — зовет мама, — где ты?

Он сидит в своем углу подальше от уродливой кучи змеиных трупов. Мама заходит к нему и опускается рядом.

— Что ты сделал со своими волосами? — спрашивает она.

— Змеи, — бормочет он. — На моей голове были не волосы, а змеи.

Мама гладит его по плечам, осторожно, как готовую удрать зверюшку.

— Сейчас у тебя на голове только волосы, я клянусь.

Это правда. Виктор уже достаточно пришел в себя, чтобы понимать – это был приступ. Он больше не чувствует на себе липкой змеиной крови.

Он вытягивает руку и проводит по своим коротким волосам. На полу вместо змеиных трупов лежат его неаккуратно искромсанные волосы.

Chapter Text

Виктор безыскусно жарит картошку, когда ему звонят на домашний. Маккачин поднимает голову со своего места, напрягается, а потом снова лениво растягивается, стуча хвостом по полу. Сделав огонь потише, Виктор идет в зал к телефону. Вот нужен ему был не новый, нормальный, а вот этот антиквариат с проводом. И ведь как упирался, как спорил с дизанейром по интерьеру. Телефон и правда ни к селу ни к городу в его современной светлой квартире.

— Витя, дорогой, — начинает мама, и Виктор несколько секунд борется с собой, чтобы не положить трубку. — Мы с отцом только что из Швейцарии. Там такие виды, дух захватывает. Ты зря с нами не поехал. Тебе бы там наверняка стало лучше.

— Со мной все хорошо, — привычно отмахивается он, постукивая лопаточкой по бедру. Маккачин с интересом следит за его движениями. Хорош бы он был - больной неудачник, путешествующий с родителями.

— Кстати, об этом, — голос мамы неуловимо меняется, она откашливается и говорит. — Мы там встретили одного молодого врача. Он из местной экспериментальной клиники по изучению парарибулита. Это даже не клиника, так – санаторий. Тебе нужно поехать.

Виктор сжимает лопаточку сильнее, чем следует, от ладони расходится пульсирующая боль. Он практически видит маму в её деловом костюме, изучающую очередной рекламный проспект с легкой небрежностью. Ей хватает того, что на нем написано крупным шрифтом насчет излечения от парарибулита. А мелкие приписки вроде «нет гарантии» её не волнуют.

— Мне не нужно, — сердито отвечает он. — Спасибо большое за беспокойство. Мне хватило двух предыдущих раз.

— Да брось! — она торопливо повышает голос. Боится, что бросит трубку. — Прошло почти одиннадцать лет, никто уже не помнит про тебя, никто не будет из этого делать сенсацию.

— М-м, — кивает Виктор в такт её словам и ухмыляется. — Спасибо, мам.

— Ох, — она осекается и замолкает на несколько секунд. — Прости, я не это имела в виду. Ты же сам понимаешь, что…

— Конечно, понимаю, — соглашается Виктор. Ему не семнадцать, и никого уже не волнует сияющий мальчик-фигурист, упавший во время выступления из-за приступа парарибулита. Никто из врачей не будет уже сливать конфиденциальную информацию о его здоровье. Не будет унизительных заголовков на первых полосах газет.

Виктору двадцать семь, он пишет книги, ведет канал на ютубе со смешным количеством подписчиков и, в общем, никому нет до него дела. Никто не помнит про такого фигуриста. От этого и обидно, и как-то уже давно наплевать.

— Я скину тебе адрес их сайта. Мы с отцом и правда хотим помочь.

— Я знаю, — соглашается Виктор и вешает трубку, не попрощавшись.

Не то чтобы он им не благодарен. Он и правда рад, что у него есть их материальная помощь, их осторожный интерес, проявляемый с расстояния. Не будь у него родительских денег, он бы никогда не жил так хорошо, как живет сейчас. Но от всего того, что они для него делают, веет таким сильным желанием откупиться, что временами становится тошно.

Парарибулит – наследственная болезнь, была у маминого двоюродного деда. На маме она не сказалась никак, а вот на Викторе отыгралась за несколько пропущенных поколений. Это чертовски злит, что они оба – и мама, и отец, признав за ним эту… неполноценность, тут же отстранились, словно испугавшись быть с ним связанными.

Зря он не поехал с ними… Как будто он знал, что они собирались в эту чертову Швейцарию. Если бы они ему и сообщили, то уж точно не были бы счастливы его видеть.

Виктор считает, что такова цена за безбедное спокойное существование. Она еще не самая высокая, что уж тут говорить.

Из кухни доносится запах, начинающей подгорать картошки, и Виктор, ругнувшись, отходит от телефона.

***

Самое трудное – выгуливать Маккачина и выходить в магазин. Иногда бывают периоды, когда он вообще не может выйти из квартиры, потому что приступы происходят каждый день. И он так перегружен впечатлениями, что сама мысль показаться на улице – подобна испытанию. Маккачин в такие дни очень послушен и тих, всегда подлезает под руку и облизывает лицо, приводя в сознание. И у него еще ни разу не было приступов, связанных с ним.

Виктор дует на ладони. Подходящий к концу март внезапно окрысился холодами, и руки мерзнут. Ветер то и дело хлещет в лицо. Виктор старается расслабиться, но все время чувствует напряжение – ждет приступа. Ему почти всегда страшно, и он давно научился с этим жить. Неприятно. Могло быть хуже.

Маккачин резво подбегает к нему и обпрыгивает со всех сторон. Виктор весело треплет его по спине и кидает найденную на земле палку. Ему жаль, что он почти не бегает с Маккачином, так… иногда и то медленно, чтобы не перегружать ноги.

Дома Виктор устраивается с ноутбуком на коленях, а Маккачин ложится в его ногах. На почте письмо от редактора с правками новой главы. Первой книгой Виктора был кулинарный юмористический сборник рецептов вкусной и дешевой еды. Тогда он только осваивал кулинарию, начинал потихоньку учиться на заочном отделении в университете и бунтовал против родителей, отказываясь брать у них деньги на еду и оплату отдельной квартиры. Те крохи, которые они ему все-таки впихивали, и шли на перевод продуктов для рецептов книги. Её даже получилось издать под псевдонимом «Вика Н», что, по сути, и было его именем, в каком-то смысле.

Книга стала неожиданно популярна, потому что была дешевой, рекомендовала вкусные и дешевые блюда, да еще и была написана не скучным менторским языком, а так, как Виктор сам лично кому-нибудь бы рассказывал о процессе готовки – со всеми описаниями неудач и страхов. Писать приходилось в женском роде, но Виктора это не смущало.

Дальше он увлекся изысками и написал еще парочку книг в подобном духе, но успеха самой первой они не повторили. Тогда он переключился на фентези, и сейчас работал над третьей книгой серии. Сюжет строился вокруг поиска рецептов, драконов и узурпатора, обожающего чипсы. Виктор и сам любил чипсы. Что уж тут поделать.

Второе письмо оказывается от мамы. Ссылка на сайт той клиники в Швейцарии. Виктор несколько секунд смотрит на электронный адрес, кусает губу и чуть-чуть пихает ногой недовольно ворчащего Маккачина. И все-таки переходит по ссылке.

Сайт оказывается весьма приятным, даже внушающим уважение. Сделали его явно не на коленке для комплекта, а постарались. Виктор бегло просматривает основную информацию. Клиника учреждена неким магнатом, мистером со сложной фамилией, которая все равно ни о чем не говорит. В семье этого господина та же проблема, что и у Виктора – наследственный парарибулит, и он сам, и его дочь страдают от этого заболевания. И потому создана эта клиника, куда собраны лучшие специалисты, занимавшиеся вопросом парарибулита.

Виктору нравится четкое указание на то, что все лечение является практически полностью экспериментальным, что каждый пациент – это еще и подопытный. Это хотя бы честно. Сайт вообще внушает доверие.

Виктор останавливает взгляд на групповом фото врачей рядом с маленькой девочкой – вероятно дочерью этого магната. Она бледна, но улыбка кажется вполне искренней. Она даже младше десяти лет, а уже страдает от таких тяжелых галлюцинаций.

Под фото есть ссылки на онлайн-консультанта и виртуальную экскурсию по клинике. Виктор выбирает второй вариант. Разве не интересно увидеть все это изнутри?

Сама клиника – большое светлое здание в четыре этажа, с аккуратными балкончиками, террасой и фонтаном. Внутри – уютно и очень светло. Много пространства и воздуха. Виктор практически уверен, что там не пахнет лекарствами. И завораживающие виды на горы и небольшое озеро в низине.

Виктор возвращается назад и выбирает онлайн-консультанта.

***

— Ну вот, вы теперь в нашем дружном коллективе, — улыбается ему главный врач - канадец по фамилии Леруа. Династия врачей, как он сказал с гордостью. Сейчас его старший сын только-только поступил на хирурга, а супруга управляет больницей в Торонто. — Теперь мы совсем интернациональны.

Коллектив и впрямь подобрался разношерстный. Врачи здесь были со всего мира, несколько интернов, планирующих в будущем заниматься ЦНС в целом и парарибулитом в частности. Пациенты тоже собрались из разных уголков планеты.

Виктор рассеянно кивает. В клинике и впрямь спокойно и уютно, красивые виды и улыбчивые приятные люди. Но поверить в то, что здесь найдется излечение – крайне сложно. Еще сложнее поверить, что он добровольно запихнулся в лечебное заведение.

Наверное, давно пора. Но после двух неудачных попыток, обернувшихся сенсациями с подробностями его личной жизни, родители бросили это дело, а сам Виктор никогда не стремился к врачам.

— Полноценные осмотры, анализы и тесты каждые три дня. Процедуры каждый день, прогулки и правильное питание. Конечно, таблетки, — Леруа поджимает губы и виновато качает головой. — Но мы уже практически разобрались в причинах и сможем наконец уничтожить корень всех проблем.

— Спасибо, — произносит Виктор и улыбается своей давно отрепетированной улыбкой. — Я этого очень жду.

Побойтесь Бога, ничему он не верит и уж конечно – конечно – ничего не ждет. Может быть, чуточку, раз все-таки поехал сюда. Он выходит из кабинета, заворачивает за угол и на кого-то налетает. Этот кто-то тащил бумаги, и они в один момент разлетаются по коридору. Это так глупо и клишировано, что Виктор почти ждет блондинку с ногами от ушей и грудью размера так четвертого-пятого.

Но это, конечно, не блондинка – это парень-азиат в белом халате, и у него явно нет груди, а ноги толком и не рассмотришь. Парень ойкает, поспешно извиняется и начинает собирать бумаги, старательно не поднимая на Виктора глаз.

— Это мне надо извиниться, — говорит Виктор, присаживаясь на корточки и тоже начиная собирать листы. Но вместо бумаги он внезапно чувствует шелк под пальцами, и повсюду разбросаны цветные лоскуты – ярко и красиво. Умом Виктор понимает, что это приступ, но черт побери, это первый раз, когда это что-то… не ужасное. — У меня… эм… кажется, приступ.

Он сообщает об этом парню-азиату, потому что тот вроде как в белом халате, а значит – врач. Тот вновь выпускает бумаги из рук, и Виктор наблюдает, как цветная кипа шелковых лоскутов рассыпается под его ногами.


— Что вам чудится? — спрашивает врач, доставая баночку с таблетками и стараясь говорить максимально спокойно. — Сильно болит?

— Не болит, — отзывается Виктор. — Это странно, но я чувствую шелк вместо бумаги. Здесь все… в лоскутах.

— Вы издеваетесь? — с подозрением спрашивает его врач, но Виктор только вновь рассеянно качает головой.

— Со мной первый раз это. Это самый хороший приступ, что у меня был за последние пятнадцать лет. Меня зовут Виктор.

— Я знаю. Вы фигурист.

— Я блогер, — фыркает Виктор, а врач краснеет и вновь начинает собирать бумаги, потому что никто не корчится от боли. Правда таблетки он все же протягивает и заставляет засунуть одну под язык. — Я так давно не катался, что это смешно – меня помнить.

— Значит, я смешной, — резюмирует врач, собрав все лоскуты… тьфу ты, бумаги. — Меня зовут Кацуки Юри.

***

Кацуки Юри – не врач, а интерн, один из будущих молодых специалистов. Пока что он на подхвате, но Леруа заверяет Виктора, что Юри – прекрасный доктор. В этом нет причин сомневаться, но он занимает все мысли до конца дня.

Виктора давно не узнают в России, а каков был шанс, что хоть кто-то узнает его в частной клинике в Швейцарии. Мало того, Кацуки Юри – японец. Неужели он в детстве любил фигурное катание? Или вообще занимался им? Тогда почему стал врачом? Виктор теряется в догадках.

Утром после завтрака, доставленного прямо в палату, к нему приходит сам Юри и выпроваживает на процедуры. Утомительное обследование прошло вчера, и теперь он просто должен придерживаться назначенного курса лечения. Леруа вчера также прикрепил к нему координатора. Юри Кацуки, конечно.

В клинике много улыбчивых врачей. Например, Крис. Он тоже недавно закончил с интернатурой и только-только приступил к серьезным исследованиям. Виктор мгновенно находит с ним общий язык.

Обед проходит на террасе, и Юри ест вместе с ним, немного смущенно ковыряясь во вкуснейших отбивных.

— Так, — спрашивает Виктор, — откуда ты меня знаешь?

— В детстве я занимался фигурным катанием, — пожимает плечами Юри, заливаясь краской. Он такой миленький в своем смущении. Такой… Виктор не может подобрать слов. — Ты был моим примером.

— Пока не переломал себе ноги на Гран При, — кривится Виктор, и Юри глядит на него осуждающе. Его очки чуть блестят на солнце. Как если бы он грозно сверкал глазами.

— Это не твоя вина, все дело в парарибулите, — говорит Юри серьезно. — Ты так долго и так восхитительно катался, будучи больным. Это… это большая сила.

Юри не стремится спрятать его состояние за нейтральными смягчающими словами. Виктор болен. Болен достаточно серьезно, и нет смысла прикрывать это эвфемизмами. Они его не вылечат, не заставят болезнь исчезнуть. От слов Юри становится разом легче, и Виктор чувствует, как расслабляются его плечи.

— Я поэтому и решил стать врачом, — добавляет Юри. — Чтобы лечить парарибулит.

Ох. Это… Эти слова стоят так дорого, что за них невозможно расплатиться. За знание об этом. За… то, что кто-то из-за него изменил жизненный путь так резко и сильно. Кто-то стал врачом, чтобы вылечить беспечного ангела, давным-давно потерявшего крылья.

— Ты вылечишь меня, — уверенно произносит Виктор. И катает в голове «быть здоровым». Это совершенно восхитительно. Просто чудесно. И намного ближе к правде, чем вчера в кабинете у Леруа.

В этот момент налетает ветер, Юри напрягается и тревожно смотрит на Виктора. Ждет приступа, наверное. Но Виктор только рассеянно улыбается ему, борясь с желанием завоевать целый мир и кинуть к его ногам.

***

Ни процедуры, ни лечебная гимнастика, ни постоянные обследования не отменяют того факта, что приступы просто происходят. Виктор погружается в странный мир, состоящий из других пациентов. И некоторые и впрямь в прискорбном состоянии. Одному из них – под семьдесят, и он уже не может сам справляться даже с самыми слабыми приступами.

Соседка Виктора, занимающая соседнюю палату – бледная и тонкая, больше похожая на приведение, постоянно испытывает одну и ту же галлюцинацию – сильнейший ветер сдувает с её тела кожу. Это настолько жутко, что и представлять не хочется. Зато это единственное, что её тревожит. В каком-то смысле так легче.

Приступ происходит, когда Виктор в сопровождении Юри выбирается к озеру. Трава рядом мягкая-мягкая и высокая, доходит почти до пояса. Они неспешно идут рядом, очки Юри как всегда посверкивают на солнце. Юри рассказывает про свое обучение сначала в Японии, а после в Америке.

Виктор всегда настаивает на разговорах с ним, эгоистично радуясь такому обществу. Радуясь хоть кому-то, кто был бы нормален и не шарахался бы от него. Виктор всегда радостно общался со своими подписчиками на ютубе, буквально обожал их за то, что они его любили, не зная про парарибулит. Теперь он начинает обожать Юри за то, что знает и принимает это как должное. Как обычную болезнь, как простуду.

Внезапно голос Юри выцветает, потому что приходит боль. Виктор даже не сразу понимает, откуда, а потом падает на колени. Стопы стиснуты до боли металлическими скобами. Его свободная рубашка обернулась железным доспехом, меньше ему на несколько размеров, и теперь сжимает ему ребра. Удавка обволакивает его горло.

Юри действует быстро: достает из своего чемоданчика шприц и ловко колет – сквозь железный рукав. Виктор находит это неожиданно смешным. Его скручивает болезненный смех, а после боль начинает отступать. Сначала отпускает ступни, а после – само тело. Виктор вдыхает сладкий воздух и растягивается на земле.

Юри заглядывает ему в глаза, кладет прохладную ладошку на лоб и озабоченно хмурится.

— Ты в порядке?

— Я – король порядка, — отзывается Виктор.

***

В клинике устраивают вечера танцев, где каждый может развеяться хоть ненадолго и позабыть про свои тревоги. Виктор сначала игнорирует подобные увеселения, но однажды все же приходит, чтобы застать Юри, танцующим с Крисом.

Юри двигается легко и будто бы смеясь, Крис рядом с ним смотрится чуть-чуть нелепо, хотя сам по себе был бы чертовски горяч. Виктор не может оторвать взгляда, а потом понимает, что Юри тоже смотрит на него в ответ. Щеки обдает жаром, а потом становится холодно, но это не приступ. О, нет, не приступ.

Это что-то другое. Это чувства.

Для Виктора это ново, а как иначе может быть для добровольного затворника. Но это так восхитительно, что сдержаться не получается. Он носит в себе идею почти неделю, а после вываливает признание на голову Юри.

И Юри – лучший из всех людей – нежно гладит его по щеке. И говорит:

— Я полюбил тебя с первого взгляда.

Виктор – счастливый эгоист. Он целует Юри, хоть это и не первый поцелуй в его жизни. И то ли это приступ, то ли просто так сами по себе ослабели ноги, но он с трудом может стоять. Он тонет в мягком воздухе, в нежных объятиях Юри, он совершенно счастлив.

Виктор отбрасывает усилием воли слабое удушье и смотрит в бездонные глаза Юри.

***

С этого момента что-то меняется. Виктор не понимает, что конкретно, но это ощущение подобно весне. Старый снег сходит с земли, давая возможность прорасти свежей траве.

Все его приступы теперь – короткие и смешные. Однажды у него мерзнут руки, он ощущает на них влагу, а дующий холодный ветер желает покрыть их корочкой льда. Но рядом с ним есть Юри, Виктор обнимает его, Юри касается его рук, и они вновь в один момент сухие и теплые.

Юри стоит между ним и приступами непреодолимой стеной. Об этом он и говорит Леруа во время одного из осмотров. Это кажется важным, да и разве Виктор не должен сообщать об изменениях в своем состоянии?

Леруа проводит кучу дополнительных тестов, даже искусственно провоцирует приступ, но тот заканчивается, едва Виктор представляет себе Юри.

— Кажется, это связано с психологическими барьерами. С верой? Эффект плацебо. Ваша нервная система все так же неверно распознает внешние сигналы, но то физическое состояние, которое провоцирует у вас влюбленность… блокирует неприятные раздражители. Это надо исследовать. Вы не против?

Виктор не против. Ему внезапно становится смешно. Что, вот так просто? Черт побери, почему он раньше не пытался быть счастливым… Раньше… Виктор внезапно вспоминает, что у него никогда не было приступов во время катания льду. Потому что там он всегда был счастлив. Только в финале он чувствовал себя… не так. Испуганным. Даже, наверное, ждущим приступа. И приступ случился.

И Маккачин. Виктор всегда счастлив в компании Маккачина, а его присутствие – успокаивает. Сколько раз он приходил в себя, испуганный и дрожащий, от того, что мокрый нос тыкался ему в подмышку.

Он выходит из кабинета Леруа и идет на террасу, где привычно ждет его Юри со своими сверкающими на солнце очками и готовностью защищать от мира, полного болезненных иллюзий.

— Ты в порядке? — спрашивает Юри осторожно.

— Я – король порядка, — впервые честно отвечает на этот вопрос Виктор и искренне улыбается.