Actions

Work Header

Белые ночи

Work Text:

Однажды ночью Витя Никифоров, знаменитый русский фигурист, лежал без сна в кровати и думал о сексе.
Витя вспоминал то чудесное и недолгое время, когда в голове у него не было никаких других образов, кроме голых тел, сплетающихся друг с другом в причудливых позах, и всепоглощающего желания присоединиться к ним. Он вспоминал годы, когда ему не хотелось не то что секса - он уставал так, что зайти в душ после тренировки уже становилось серьезной задачей, а вечерняя прогулка с собакой приравнивалась к подвигу. Витя думал о том, чем отличается секс с женщинами от секса с мужчинами, о том, каким был минимальный период восстановления и когда он был, о самых изощренных сексуальных практиках, какие знал мир и Витя лично, о том, как трахаются ленивцы (медленно), слизни (неожиданно красиво!) и пчелки.
Белая луна высвечивала квадрат на дощатом полу. Где-то неподалеку лепестки сакуры падали в купальные озерца. Японская баня сама по себе являлась необыкновенным местом, а по ночам и вовсе превращалась во что-то фантасмагорическое. В темноте человечьи условности и рамки размывались. В полусне было труднее расслышать слово “нет”, произносимое раз от раза все менее решительным голосом. В дремотном мареве уснувшего отеля Витя даже не счел нужным накинуть на себя халат, выходя в коридор.
Минуя одну дверь за другой, Витя вспомнил всех, кому он отказал, и от всего сердца извинился перед этими людьми. Сейчас он их понимал. Понимал как никто другой - и не собирался оставаться в их числе. Ночью легче совершать вещи, о которых пожалеешь с утра. Или кто-то другой пожалеет.
Он остановился перед дверью в конце коридора. Много дней подряд Витя стучался в нее, много дней подряд она была заперта. Сегодня она податливо скрипнула - случайность, совпадение? Или в полночь отпираются все замки, или дело было в решимости. Витя дошел до ручки, и ручка поддалась.
В комнате пахло мужским одеколоном, полиролью для коньков и открытым пакетиком с чипсами, припрятанным за монитором. Это был знакомый запах, домашний, Витя ощущал его каждый день, но здесь - в сердцевине - его концентрация была максимально высокой. Витя постоял, раскачиваясь с пятки на носок, рассеянно оглядывая комнату. Проверил: рой мыслей утих, смиренный хоть каким-то действием. Спину и плечи покалывал холод - форточка была открыта, и с улицы тянуло прохладным весенним воздухом.
Витя подошел к кровати. Под тремя одеялами сурочьим сном спал человек. Он тепло дышал в подушку; не присоединиться к нему было невозможно. Витя аккуратно зацепил верхний плед и ловкой лаской скользнул в гнездо. Поворочался, придвигаясь ближе, обнял одеяльного человека поперек груди. “Полежу минуточку, согреюсь и пойду к себе”, - решил Витя. Преисполненный добрых намерений и веры в себя, он закрыл глаза и крепко уснул.
В предрассветный час сон Вити был потревожен смутно знакомым звуком. Правая рука занемела, а под левой кто-то ворочался, стараясь быть незаметным и оттого только больше себя выдавая. Было уже не так темно, по стенам стекали сумерки. Витя хотел пнуть беспокойное существо, мешающее ему спать, но вдруг распознал звук, и сон как рукой сняло.
Рядом с Витей, на расстоянии нескольких сантиметров, бесстыдно и уверенно дрочили - и, судя по ерзанью, занимались этим уже некоторое время. В одеяльном гнезде стало жарко. Витя прислушался к скользким звукам, частому дыханию, скрипу кроватных пружин. На короткий момент ему стало очень обидно - за все свои долгие одинокие ночи, бесплодные размышления, попытки удержать ситуацию в рамках. Если не в рамках отношений учитель-ученик, то хоть в каких-нибудь.
Поэтому Витя решительно схватил оба тяжелых одеяла и дернул их вниз. Вспугнутый этим поступком полуобнаженный человек пискнул и попытался прикрыться. Спальная майка задралась, боксеры сползли до колен. “Спал бы голым, как я, и проблем бы не было”. Витя бережно выпутал из белья длинные ноги, белые как молоко, и отправил боксеры в свободное плаванье за пределы лодки любви.
- Добрый вечер, - приветливо кивнул Витя.
- Утро, - поправил его Юри. Его румянец было видно даже при сумеречном свете.
- Главное, чтобы доброе. Вижу, для тебя оно таким и было.
- Было, - подтвердил Юри, прикрывая ладонями еще каким-то чудом не увядшую эрекцию, - пока ты не решил все испортить.
Глядя на него, Витя с трудом мог удержаться от пошлой волчьей ухмылки - но Юри чувствовал ее все равно.
- А если я не испорчу? - спросил Витя, аккуратно, по одному, разгибая пальцы его левой руки, - если помогу?
Юри зажмурился. Ладонь упала, сжалась в кулак. Витя поднял ее и поцеловал костяшки, а потом съехал вниз. Поцеловал вторую руку - от кончиков пальцев по сухожилиям вверх к запястью. Это запястье и перехватил; пришпилил к матрасу. Посмотрел перед собой.
Член, который Юри оберегал как семейную реликвию, лежал на бедре, полувозбужденный и приятно розовый. Волос вокруг него было больше, чем Вите пришлось бы по вкусу. “Ах да, - одернул себя Витя, - у них же там бриться нельзя. В онсен не пустят”. Дорожка волос начиналась парой сантиметров ниже пупка; Витя прижался к ней щекой и повел вниз.
Запах Юри был сильнее всего в паховой складке, на границе с бедром. Виктор беззастенчиво подвинул в сторону мешающую ногу и провел языком по влажной коже. Здесь пахло солью, мылом, свежим потом, возбуждением; это был горький запах. И очень сладкий.
Юри порывисто втянул воздух и уронил голову на подушку. Решил, стало быть, не наблюдать за творящимся безобразием. Мудрое решение, Юри - безобразие еще толком не начиналось, тебе предстоит запастись терпением. Во рту плавилась слюна; Витя раздвинул послушные ноги, чтобы было удобнее, и устроился между ними. Сахарные бедра вызывали у него самые каннибальские ассоциации, и Витя пообещал себе, что позже обязательно вылижет и искусает их на совесть.
Позже. Его первостепенная задача поднялась во весь рост и маячила перед носом, особенно притягательная на фоне искаженных предвкушением черт лица Юри, видневшегося позади. Покрывая прозрачными поцелуями головку и ствол, Витя не мог оторвать взгляда от его лица. Юри смотрел в потолок невидящими глазами, все стискивал и стискивал кулаки, пока плотина не рухнула. Он сдался на милость победителя со сломанным стоном, зажмурившись, разводя ноги шире, и Виктор был к нему добр: уложил бедра к себе на плечи, вжался плотнее, взял на всю длину.
После бесчисленных дум и фантазий это было как глоток воды в пустыне. Как рыба об лед. Как обнаружить, что пол исчез под ногами, а ты на балконе на последнем этаже небоскреба, и сердце у тебя хрупкое как хрусталь. В груди послушно заныло, и Витя стукнул себя по ребрам, несильно, чтобы сбить накал эмоций. (Ты не даешь мне заснуть пятую ночь подряд). Он выпустил руку Юри, и Юри воспользовался ситуацией самым неожиданным образом - нащупал оставшийся плед и потянул, накинул сверху, отрезая себя и Витю от мира. Конечно, ноги остались снаружи, но все равно его решение пришлось Вите по душе. Стало темнее, стало душно, запахи ощущались сильнее, звуки - громче. Витя слышал дробь стонов в упрямом горле, тихие длинные выдохи, открытые вдохи, с каждым движением все более откровенные. “Откровенность, - отвлеченно подумал Витя, - это же от слова откровение”. Юри был этим с самого начала: истиной, решением, религиозным экстазом. Главное - помнить про зубы. Его унесло, совсем унесло; Юри хныкал каждый раз, когда Витя сжимал губы и обнимал языком колотящуюся венку, и от этих звуков сводило живот. Голова кружилась от недостатка воздуха, перед глазами прыгали цветные точки и белое пятно обнаженного тела. Бедра напряглись, стиснули шею; Юри задрожал, длинно вдохнул и больше не дышал. Витя сжал основание, погладил под мошонкой, кружа языком по головке. Юри вцепился ему в волосы обеими руками, потеряв всякий стыд, понукая двигаться быстрее, забирать глубже. Слышать его желания и исполнять их было лучше всего, сладко как мед; мед медленными толчками выплескивался на язык. По ногам Юри прошла долгая судорога, другая; спина оторвалась от матраса, делая его похожим на летящую стрелу (ты знаешь, куда она нацелена), над морем встало солнце, и Юри по капельке, исподволь выдохнул сгоревший в легких воздух. Его нога съехала с плеча. Виктор подтянулся на локтях, просунул ладони под поясницу и лег щекой на живот. Тренировки согнали мягкость с мышц, но еще не до конца, потому лежать было более чем удобно.
- С тобой после этого никто больше целоваться не будет. Никогда, - в голосе Юри обещание мешалось со страхом.
Ему не нужно было ничего бояться. Никогда. Витя собирался позаботиться об этом - обо всем. И первым делом он собирался объяснить, что в поцелуях после минета нет совершенно ничего отвратительного. Особенно если в этом процессе задействован не один участник, а оба.
- Будет, - удовлетворенно зевнул Витя и медленно потянулся наверх, - будет.