Actions

Work Header

Корица

Work Text:

Куроо мог бы разложить весь мир на запахи. Утро пахнет кофейными зёрнами, учёба — типографской краской, от боли разит металлом, а сон пропитан мятным ароматом зубной пасты.

Ненависть пахнет корицей.

Куроо спешит по лабиринтам метро, продолжая погоню за упущенным временем, которую начал ещё, кажется, вчера, когда не лёг спать ни в первом, ни во втором часу ночи. Следом, как домино, посыпались опоздание на пары, очередь под кабинетом профессора, час пик в подземке, и всё это под аккомпанемент душевных страданий по не выпитой чашке кофе. Он проталкивается вперёд, ловко огибая поток людей, но уже на платформе всё-таки налетает на чьё-то острое плечо. Вместо «простите», в последний момент растворившегося на кончике языка, выпаливает: «Смотри, куда идёшь!», потому что узнаёт.

Дайшо вздёргивает подбородок сразу же, и между ними — во взглядах, в настроениях — столько взаимности и понимания, что можно было бы завидовать, не значь они ту самую ненависть. До слов не доходит. С высокотехнологичным скрежетом на станцию прибывает поезд, и Куроо разворачивается на пятках, чтобы убраться прочь, к планам, которые важнее бессмысленных перепалок.

Такая встреча — одна из многих: капля в море, звено в цепи, крупица в горсти.

Куроо не сразу замечает перемены в дежурных переругиваниях или серьёзных спорах, задевающих гордость до самого болезненного нутра. Все они одинаково привычные, пока не начинают оставлять послевкусие.

Непонятный, раздражающий тем, что не удаётся его толком разобрать, запах во время рукопожатия перед матчем.

Тёрпкость, вяжущая мысли всю дорогу домой до перекрёстка, где им, наконец, не по пути.

Корица, чёртова корица, которую Куроо ощущает, сидя в кинотеатре на несколько рядов выше Дайшо.

Говорят, что каждый омега пахнет по-особенному во время течки и что чем приятней для альфы, тем выше совместимость. Если этому верить, то с Дайшо они категорически не подходят друг другу, но именно Дайшо — единственный, кого Куроо узнает с закрытыми глазами, чьи циклы определит, только потянув носом воздух, как шелуху, счищая всё лишнее — окружающий их город, солёный пот, парфюм.

В вагоне поезда, прислонившись к стенке, Куроо прикрывает глаза, устало свешивает голову и зарывается носом в шарф. Сегодня было не сильно — то ли день удачный, то ли разбежались достаточно быстро. Он покусывает губу, сдирая пересохшую корочку, и против воли вспоминает, как иногда (в неудачные дни) накрывает, забивает все чувства до полного исступления. После надолго остаётся ощущение, что Куроо от малейших касаний насквозь пропитывается этим Дайшо, что не перебить потом едким мылом.

«Повезло» — думает он, раздражённо передёргивая плечами.

Дома Куроо не переодевается, только оставляет куртку в прихожей, потому что через пятнадцать минут снова куда-то спешить. Сейчас можно хотя бы перекусить и выпить кофе. Он набирает в джезву воды, ставит на конфорку, включая сперва медленный огонь, а потом, прищёлкнув языком, выкручивая до среднего. Вслед за двумя ложками кофе добавляет щепотку красного перца, бросает гвоздику и сыпет из пакетика молотой корицы, потому что после всех мучений он заслуживает одну добротно приготовленную чашку. Пальцы соскакивают, и из упаковки высыпается чуть ли не половина.

Куроо перечитывает название, дышит, заторможено соображает.

Мысленно он уже ложится на пол и прижимается щекой к холодным отрезвляющим плитам. На деле стоит столбом несколько долгих секунд, подхватывает джезву с огня, переворачивает над раковиной, выплёскивая содержимое, и её саму бросает туда же, в тёмную кофейную жижу: несколько нервно, но никто ведь не видит.

Пряностью разит на всю кухню, будто Дайшо здесь, в шаге от него — протяни руку и можно ухватить за шиворот. Притянуть к себе, вылизать шею. Будто запах идёт от его кожи, волос, сочащейся между ног влаги. Не в силах держаться прямо, Куроо опирается о раковину, сгибается, утыкаясь лбом в предплечье. А потом, поддавшись порыву, закусывает кулак и глухо стонет. Вторую руку он прижимает к паху, сгребает сквозь ткань, грубо, зло, чтобы приятно не было. Но приятно всё равно.

***

Уже полчаса Дайшо не двигается с места, как закаменевший, склонившись над книгой. Даже не листает. Куроо за это же время переписывает в тетрадь целых две строчки для доклада, а остальную часть листа исчеркивает узорами. В голове сыпется и мутнеет от густого пряного воздуха, который заполнил, кажется, всё помещение библиотеки (и всю его жизнь), но никто больше не обращает внимания. Ему стоило уйти, как только присутствие Дайшо стало явным, — то есть сразу, едва переступив порог, развернуться и проваливать. Вместо этого Куроо сидит за свободным столом позади него и тратит время впустую. Чем больше пытается цепляться за строки учебника, тем сильнее отдача, когда взгляд срывается — к опущенным плечам, к рельефу позвонков над воротом кофты, к аккуратному короткостриженому затылку. Зубы приходится стискивать так, что немеют скулы, и все равно это не прогоняет мыслей о том, как смотрелся бы его укус на светлой коже.

Куроо признаёт: будь это кто угодно другой, он бы сдался давно.

Захлопнув книги и тетрадь, он резко поднимается, собирает вещи и направляется к выходу. Лёгкость ощущается физически с каждым шагом, который увеличивает расстояние между ними. Чтобы не толкаться с другими студентами, приходящими в библиотеку, похоже, целыми группами, Куроо сворачивает к боковой лестнице, что прячется за неприметной дверью. Спустившись на пролёт вниз, он замирает на узкой площадке среди тишины и прохлады. Кажется, сырость, которую всеми силами выгоняют из залов, чтобы она не разъедала бумагу, собирается здесь. Солнце, продирающееся сквозь мутные стекла, с ней не справляется.

За гулом крови в ушах чужие шаги он различает не сразу. Знакомый запах ударяет под дых.

Дайшо замедляется, последние ступеньки переступая так, словно даёт себе шанс решить — пронестись мимо или всё же остановиться. Куроо готов поставить подножку или хотя бы перебить его словом.

— Ты идёшь за мной.

— Я иду домой, — отрезает Дайшо, будто ждал вопроса.

— По эвакуационной лестнице?

— Надеялся, что не встречу здесь тебя.

Куроо вскидывает брови — когда вообще заметил? И Дайшо растерянным жестом приглаживает волосы на затылке.

— Ты во мне чуть дыру не прожёг, — говорит он. — Думал, такое можно не почувствовать?

Куроо тяжело вздыхает, о чём жалеет мгновенно. Слишком близко. Сильно. Жарко. Хочется ухватиться за перила, чтобы найти хоть какую-то опору, пока не перестанет темнеть перед глазами, но вместо этого он хватает Дайшо за шиворот. Волочит к стене, ловит запястье, прежде чем тот ударит.

— Твою мать, Куроо, твою мать! — сорванно шепчет Дайшо, и то ли восприятие ни к чёрту, то ли в его голосе правда нет злости.

Колени подгибаются, заставляя Куроо привалиться вперёд, вплотную к этому беспокойному телу. Он слепо борется с попытками Дайшо увернуться и с самим собой тоже, а в мыслях бъётся одно: бежать.

— Меня тошнит, — от всей души признаётся ему Дайшо, отпихивая от себя бедром — безуспешно. — От твоего запаха.

— Что?

— Феромоны. От тебя. Несёт. Корицей.

Где-то в груди спазмом вибрирует смех. «Отличная шутка, судьба» — думает Куроо, отпуская руки Дайшо. Он всё ещё уверен, что совместимость у них с минусовым значением, но одной единственной общей вещи, одинакового запаха, оказывается достаточно.

Он вдыхает на все лёгкие, вместе с горечью и солью. Под закрытыми веками выгорают нарисованные воображением образы алых, рельефных, налитых кровью следов: десятки кадров, наложившиеся сейчас друг на друга, укусы на плечах, на шее, у самой кромки волос.

Под ладонями жар чужого тела ощущается болезненно, когда Куроо сдвигает кофту и кожа к коже гладит по пояснице. Собственная дрожь — какая-то ненастоящая, воображаемая, вызванная фантомным эхом от частящего пульса.

— Не здесь же, — скулит Дайшо, и до Куроо, после невероятно сложных вычислений доходит, что не здесь, не сейчас — значит, у кого-нибудь из них дома, позже. Может быть, навсегда.

Пока он пытается совладать с трясущимися от паники поджилками, Дайшо сгребает его за загривок, тянет к себе (ещё ближе), тычется горячим лбом в щёку. Он мажет языком по шее, а после сцепляет зубы на напряженной мышце так, что все мысли разлетаются пеплом.

Теперь очередь Куроо проявлять благоразумие. Он отшатывается (отрывает себя, оттаскивает), не чувствуя ни ног, ни твёрдого пола под ними. Проводит пальцами по отчётливым вмятинам от чужих зубов, мокрым и болезненным. Будет стыдно, если останется надолго. В память врезается зарубка, которая не сойдёт ещё дольше: мстить, не жалея. В следующий раз.

— Напишу тебе? — спрашивает Куроо, и недрогнувший голос — повод для гордости.

Дайшо упирается руками в колени и выглядит так, будто сейчас сползёт по стене, однако на пепелящий взгляд сил ему всегда хватает.

— Позвони.

Куроо медлит ещё несколько секунд, привалившись бедром к лестничному поручню. Как ни досадно признавать — ему страшно бросать Дайшо в таком состоянии. Хуже всего, что не из эгоистичных собственнических чувств — Куроо уверен, другие альфы его не почувствуют, это проклятье уже принадлежит исключительно ему. Но в порядке ли будет Дайшо… Прежде чем успевает спросить, тот выдыхает:

— Проваливай уже.

И Куроо проваливает.

Следующий раз — по-настоящему первый — уже не столь спонтанный, выстроенный на звонках, СМС, расписаниях. Терпения хватает только потому, что варианта отказаться не существует, и о потраченном в ожидании времени Куроо ничуть не жалеет. Когда на пороге его дома оказывается Дайшо, он понимает, что всё идёт странно, исковеркано, а всё же как нужно. Они делят на двоих вечер, ночь, тесную кровать и одну чашку кофе поутру — чёрного, без сахара и пряностей, потому что можно ткнуться носом в чужую макушку и мешать аромат с горьким вкусом на языке. Запах по-прежнему кажется резким и раздражающим, но Куроо учится смиряться: с тем, что он не притупляется, а становится только навязчивей, с не менее досаждающим характером Дайшо, со своей зависимостью — и от того, и от другого.