Actions

Work Header

Совершеннолетие

Work Text:

Пьяный Кацудон виснет на моём вообще-то парне, и я чувствую приятное тепло в штанах. В детстве это обычно означало, что я позорно обоссался, но сейчас я типа совершеннолетний и у меня почти стоит. Даже жопа мимо проплывающего Криса выглядит привлекательно. Если учесть, что Крис по жизни — педиковский педик, и обычно меня от него тошнит, то это показательно.

А Кацудон не менее показательно лезет к Виктору в штаны. Мне иногда кажется, что он специально нажирается в хлам, чтобы потрогать Виктора. Прямо эталонно — каждую пятницу в говно. Хорошо, что Кацудон решил стать тренером в Петербурге, а не в Челябинске.

Рыдающим по туалетам он мне нравился больше.

Я как-то спросил у Виктора, трахал ли он Кацудона. Виктор ответил, что собирался, но был слишком пьян и у него не встал. Я тогда ему аж посочувствовал. Ну а что, старикам у нас в стране хреново жить, это все знают. Так Виктору и сказал. А он меня выебал почти на сухую. Прямо перед чемпионатом России. Старый злобный козёл.

Ещё чуть-чуть и Виктор останется без штанов — самое время защитить честь. Свою. Честь Виктора уже ничего не спасет. Он однажды вообще чуть голым для журнала не снялся, только Яков быстро вправил ему мозги с помощью магического ритуала «подзатыльник, деньги, федерация».

Я, пошатываясь, иду к Виктору, фактически падаю на него и сообщаю, что у Криса блядская жопа. Виктор предлагает потрахаться втроём — а что, Крис не откажется — Кацудон протестующе мычит и явно хочет быть четвёртым. Виктор довольно улыбается, а я чувствую себя прямо сраной старшей женой, и решаю, что он совсем охуел. Кацудон и жопа Криса тут же отправляются на хуй — кто на чей пусть сами разбираются — а я тащу Виктора в туалет.

Я вообще не хотел отмечать это ебучее совершеннолетие и думал свалить к деду в Москву, но Яков сказал «тренировки», а Виктор сказал, что даст. Но, судя по его придурковатой пьяной роже, в очередной раз забыл про обещание.

Я запихиваю Виктора в ближайшую кабинку и быстро шарю по карманам, пока он не догадался для чего. Носовой платок, трамвайный билет, куча кассовых чеков и даже, блин, наклейки с тиграми, но презервативов нет. Тогда я засовываю руку в карман Виктора и сразу нахожу целую упаковку. Вот же ебливая скотина. Смазку Виктор с собой, как полный мудак, не таскает. Я решаю, что и так сойдёт, ему ж завтра четверные не прыгать, и нагибаю Виктора на унитазом, стягивая с него штаны.

Я не могу попасть. Сука.

Когда член в очередной раз скользит мимо и с глухим шлепком ударяется о бедро, я чуть не плачу, а Виктор только тихо ржет. Козёл, козёл, козёл…

Но отсасывает этот козёл неплохо. Чёртова резинка теперь лишь мешает, и я пытаюсь сказать Виктору, чтобы он снял её, но только невнятно мычу и вцепляюсь ему в волосы.

— А ты… лысеешь.

Виктор едва не откусывает мне член, а потом берёт с проглотом.

Я хотел сохранить остатки гордости. Я пытался.

Кафель почему-то напоминает океан, и я хватаюсь за унитаз как за спасательный круг. Презерватив со звонким шлепком падает на пол, и я очень надеюсь, что в коридоре не стоит толпа желающих поссать. Не, ну мне бы разглядывать чужую сперму было бы неприятно.

Виктор поправляет стоящий член в трусах и натягивает штаны. Все это как-то пиздец неловко, поэтому я предлагаю:

— Слушай, давай я…

Он качает головой, смотрит на меня неожиданно трезвым взглядом и подмигивает:

— Попробуешь ещё раз завтра.

Вот скотина.

***

Просыпаюсь я на раскладном икеевском диване в обнимку с Отабеком. У меня болит башка, а у Отабека наверняка болит рука, на которую я свою башку успел когда-то пристроить. А Виктор, оказывается, час назад ушел гулять с собакой и передавал привет. И то, что его парень обжимается с другим, Виктора, конечно же, ничуть не смутило.

Отабек, по-моему, вообще охуенный: стабильно в шестёрке лучших, не пьёт, зато развозит всяких алкашей по домам, коллекционирует мотоциклы, а его семья владеет то ли нефтяной скважиной, то ли чем-то таким же нереально крутым. А ещё из него нескоро посыплется песок в отличие от некоторых лысеющих чемпионов. Всё это я однажды вывалил на Виктора и спросил, какого хрена я должен выбрать его? Виктор только пожал плечами и ответил: «Я же лучше».

И ведь не поспоришь, блядь.

Охуенный Отабек — а хорошо звучит — кормит меня вкуснейшим завтраком из повесившейся в холодильнике Виктора мыши и собирается на свой самолет в жаркий и приветливый Казахстан. Я тоже хочу. С тех пор как переехал в Питер. Только таким хладнокровным жабам как Виктор может нравиться постоянная серость с дождём.

Поэтому я быстро катаю на огрызке бумаги записку, леплю её жвачкой к зеркалу — туда этот павлин точно посмотрит — и догоняю на лестнице Отабека.

Ни в какой Казахстан я, конечно же, не лечу.

Потому что забыл паспорт, проебал на вечеринке карточку, Барановская, ха-ха, смешно, скрутит меня в бараний рог, а Виктору будет плевать, даже если я соберусь в Антарктиду развивать фигурное катание среди пингвинов.

Вон он, сидит в обнимку с чипсами в кресле и смотрит на планшете очередную херню. А ведь я специально проторчал на кошачьей выставке до вечера.

— О, уже прилетел обратно? — херня на планшете, видимо, закончилась, и Виктор поднимает глаза. — Казахи оказались не слишком гостеприимны?

— Да пошёл ты!

Я швыряю куртку в кресло, но Виктор успевает увернуться, а потом хватает меня за ногу и тянет на себя. Я едва не расшибаю нос о стол, но в последний момент успеваю отклониться назад и со всей дури падаю Виктору на колени.

Виктор притворно стонет и жалуется, что я только что лишил его достоинства. Как будто оно у него есть.

— Конечно, есть, — пыхтит в ухо Виктор, и понимаю, что начинаю разговаривать вслух. В соседней с дедовской квартире живёт древняя глухая старуха, и иногда по ночам в туалете слышно, как она разговаривает сама с собой и комментирует весь процесс. Не хочу становиться таким — пусть лучше меня пристрелят, если я начну рассказывать всему дому, как плохо сру.

— Но ты всё равно не умеешь им пользоваться.

— Разве? — Виктор слегка щиплет меня за живот и смеётся. — Акела промахнулся, Акела промахнулся.

Вот урод.

Я с силой пинаю его в колено, в травмированное, кажется, — так и надо мудаку — но он лишь сильнее выкручивает мне руки.

— Ещё раз дёрнешься, и я точно забуду про свое обещание.

И похуй. Я и без тебя найду, кого ебать.

Так и надо было сказать. А не тащиться за Виктором в спальню и размазывать в его жопе смазку.

Вообще-то это должно быть приятно. Ну мне приятно обычно, хотя хуй я в этом признаюсь. Но Виктор лежит бревном и разве что не храпит.

— Ты там сдох от старости что ли? — я шлепаю его по заднице, а он в ответ лупит меня по руке.

— Жду, что случится быстрее: закончится смазка или ты пророешь во мне тоннель.

А я ещё пытался быть заботливым.

На трезвую голову вставить Виктору не составляет труда. И мне тут же хочется придушить его. Потому что он два блядских года ебал мне мозги вместо того, чтобы просто дать выебать себя. Тем более что он сам трясет жопой и вовсю получает кайф.

— У меня тоже есть член, — говорит вдруг Виктор и до меня не сразу доходит что.

— Ага. — Злопамятный козёл. Ну кто вспоминает о такой херне во время секса? Я ж больше не спорю.

— Подрочи мне. Пожалуйста.

И у меня срывает тормоза. Виктор никогда ничего не просил раньше. И хорошо, а то я, кажется, от этого кончаю.

Виктор переворачивается на спину, с укоризной смотрит, и я чувствую себя обгадившимся котенком. Отсосать ему, что ли?

Никогда не думал, что трахаться может быть так неловко.

Виктор дрочит себе сам, а потом хватает меня обляпанными спермой руками и прижимает к своему телу. Свинство у него в крови. А еще он жрёт в постели.

— А ты, однако, быстро, — полусонным голосом шепчет Виктор и слюнявит мне ухо. Ну правильно, надо заляпать меня всего.

— Захлопнись.

— Я ж любя.

«Я тоже».

— Вот пидорас.

И какого хрена Виктор так довольно смеётся?