Actions

Work Header

ничего не бойся

Chapter Text

Это был ритуал.

Он обострял до невыносимой чесотки ощущение дежа-вю. С него начиналось каждое утро, им замыкался круг, состоящий из двадцати четырех шатких, неровных шагов, каких-то мыслей, каких-то слов, бессмысленной суеты и наслоений чужих голосов, обрывков мелодий и лиц. У врачей для ритуала нашлось странное слово: приверженность. Приверженность, да — ни больше, ни меньше — Джеймса всегда немного смешили попытки обелить и очистить то, в чем не было ни капли света. И можно было бы веселиться до бесконечности, если б не перло от всего этого дерьма показным героизмом, покорением вершин, преодолением себя, всей той высокоморальной сранью, которая не укладывалась в заданные рамки, как ни подпиливай. Приверженность эта мудацкая расползалась в разные стороны, как перестоявшее дрожжевое тесто: маловат оказался гробик для ее горделивого и мощного тела.

Джеймс предпочитал привычное и правильное — дисциплина. Иногда, когда накатывала депрессия, он называл это рабством. Хочешь жить — прогнись и подчиняйся, внеси вечное напоминание в телефон, прочерти его несмываемой алой линией по собственным мозгам, глотай таблетки по графику; а не хочешь — забей и не жалуйся, когда услышишь бессмысленное «мы вас предупреждали, мистер Барнс». Включить воду, сполоснуть стакан, глубоко запуская пальцы в стеклянное нутро, побороть желание раздавить его, вспороть осколками ладони — заляпать отравленной кровью чистенький умывальник так, чтобы вывернуло желчью поверх алых клякс до маятной похмельной дрожи. Скользнуть взглядом по собственному отражению в мелких точках зубной пасты — улыбнуться, чаще всего через силу. Пересчитать глазами гладкие бока пластиковых баночек с препаратами — первой, второй, третьей — вглядеться безнадежно в мелкий, отпечатанный на компьютере текст на наклейках и смазанные пометки, сделанные синей авторучкой. И подумать: три. Слава богу, что их теперь всего лишь три, потому что пару месяцев назад было четыре, а год назад… Год назад ему говорили, что он не выберется, даже если станет жрать всю эту отраву горстями.

Он выбрался.

Потому что — ритуал. Не приверженности — подчинения. Джеймс смертельно устал от того, от чего ни в коем случае нельзя было: от вида разнокалиберных таблеток и двухцветных капсул на ладони — половинка белая, половинка синяя, как небо, как тот оттенок глаз, который нравился ему до безумия. Устал от вязнущего в мозгах вопроса — как я буду умирать, боже милостивый? От того, что дрожали пальцы, от непрекращающейся, фоновой уже тошноты, горечи во рту и от собственного смирения — доползти до этого этапа, теряя по пути что-то важное и обрастая новой, прочной кожей, оказалось до смешного несложно. Вскрыв по очереди каждую баночку, он аккуратно выложил три пилюли в ряд по линии жизни. Посмотрел на них, близко поднеся к глазам. Симпатичные, лаковые, как шоколадное драже в цветной глазури, они не закрыли только самый хвостик у запястья, едва видимую сеточку-бахрому — те сладкие несколько лет, которых у него не будет.

Ну и плевать.

Плевать, подумал он. Усмехнулся горько, безрадостно и одним движением отправил в рот все три. Оболочки сразу же прилипли к языку, размягчаясь. Джеймс глотнул холодной воды, вздохнул, прижимаясь лбом к забрызганному стеклу. Погладил пальцами мокрый край раковины — отрезвило вроде бы, и бить стекло как будто расхотелось, и резаться до крови — тоже. Он тихо всхлипнул, жмурясь до боли в висках.

Вот так.

 

***
Наташа только что вернулась домой.

Мягкое прохладное утро наливалось светом, билось в окно порывами сырого ветра, деловито шелестело протекторами редких машин, пахло табаком, духами, бензином и алкоголем. На голых зябких плечах Наташи, обрамленных траурным кружевом, вспыхивали искорки — остатки какой-то дряни с легкомысленными блестками, которой она мазалась перед рейдами по ночным клубам. В утренних мутноватых лучах солнца переливчатая таинственная дымка, которая по вечерам превращала ее в королеву, смотрелась пошло и вульгарно донельзя. Штукатурка на утомленном лице пошла трещинами, густая краска стекла с ресниц под глаза, а от огромной дыры на черном шелковом чулке, прямо на пятке, под линию куцей юбчонки тянулась широкая стрелка — сквозь тонкую линию разрыва светилась молочно-белая, не знающая загара кожа. На голове ее царил бардак — жесткие, пропитанные лаком до ломкости пряди свисали беспорядочно на вывороченных шпильках — Наташа как раз занималась уничтожением высокой вечерней прически. Металлические заколки и невидимки вперемешку с окурками лежали кучкой прямо в хрустальном блюдце, присыпанные сверху неряшливым слоем пепла.

Она задумчиво курила, глядя в окно. Джеймс подпер косяк плечом, лениво прикидывая, что стряслось на этот раз. Вариантов было несколько, все до оскомины банальные, самый вероятный — очередное сокрушительное фиаско в личной жизни, которую благодаря свободному нраву и любвеобильной натуре подруги можно было с легкостью назвать публичной. Наташа искоса смерила его ответным взглядом — больше оценивающим, чем одобрительным, и ухмыльнулась краешком рта разительному контрасту между его элегантной собранностью и собственным потрепанным распиздяйством.

Джеймс был хорош этим утром, впрочем, как и всегда. Бледное лицо, идеальная укладка, узкий пиджак, серебряные неброские запонки в широких манжетах рубашки, выглаженные брюки — хоть сейчас на обложку с кричащей надписью «Самый сексуальный мужчина года». По устоявшейся, еще студенческой привычке Джеймс одевался в черное: этот цвет его не слишком освежал, совсем не молодил, но загадочности добавлял бесспорно. На серьезные переговоры — а как раз это предстояло ему через какую-то пару часов — он одевался подчеркнуто официально, строго и дорого; те времена, когда люди с безразмерными кошельками доверяли жизнерадостным балаболам с улыбками до ушей и цветистыми букетами лживых обещаний, безвозвратно ушли.

Теперь верили таким, как он, — наделенным врожденной способностью втридорога продавать красивую ложь в той неприглядной упаковке, что делала вранье похожим на чистую правду.

— Пиздец, — скептично обронила Наташа и выпустила плотную струйку вонючего дыма в открытую форточку. — Мечта юных девственниц Трансильвании.

Джеймс криво улыбнулся, иронично изогнул бровь: у подруги прекрасно получалось озвучивать его собственные мысли. Только выходило куда сочнее и ярче, чем у него в голове.

— Стремные мечты какие-то у юных девственниц Трансильвании, — съязвил он и добавил: — Я тоже рад тебя видеть.

Поморщившись, как будто у него прихватило разом все зубы, он взбаламутил дым широко раскрытой ладонью: накурено в их общей кухне было так, как не бывало, наверное, в опиумных притонах в разгар наплыва посетителей. Которую она уже смолит? Пятую, шестую? Десятую? Сизая пелена тяжело колыхалась, делая тесное пространство похожим слоеный пирог — сырая прохлада с улицы с не справлялась с наташиным разрушительным энтузиазмом, но той, кажется, было наплевать, что от их квартиры несло, как от грязной забегаловки. На просьбы Джеймса не курить хотя бы по утрам — до его ухода на работу — ей тоже было наплевать, впрочем, это правило она нарушала редко, иначе они давно бы уже разругались, разъехались и обзавелись мирными, покладистыми соседями без закидонов и лишней эксцентричности.

— Просто пиздец, Баки, — сообщила она форточке, свободной рукой дернула почти выпавшую шпильку у виска, зашипела от боли и небрежно швырнула ее в блюдце.

Блеклое солнце осторожно позолотило несколько рыжих волосков, вырванных вместе с заколкой.

— На себя посмотри, — он пожал плечами и сощурился, нарочито медленно осматривая ее всю — от неряшливой дыры на пятке до растрепанной огненной макушки.

— Хороша, да? — Наташа затянулась так, что запали щеки. — Я, наверное, похожа на жертву группового изнасилования. Или на старую дешевую потаскуху после трудовой ночи.

Шутка выходила двусмысленной, приправленной каким-то нездоровым самоуничижением — но Джеймс не был бы самим собой, если б не поддержал: сейчас Наташа хотела именно так. Ей было нужно — и унижение, и шутки на грани фола, и еще одна язва на самолюбии — лучшее средство, чтобы сдержаться и не завыть от тоски.

— На дешевую? — Джеймс флегматично почесал гладко выбритый подбородок. — Нет, точно не на дешевую. На мой вкус ты вполне тянешь на элитную блядь. Не слишком юную, да, но не для безденежной ботвы. Если тебя это утешит, конечно.

— На твой вкус я тяну разве что на кусок мяса, оснащенный бесполезной вагиной. Но спасибо за честность. Приму за комплимент.

— Напрасно, — он вспомнил, наконец, что в кухне появился в поисках законного завтрака и утренней порции кофеина. Тяжело оторвался от косяка, прошел мимо соседки и ткнул в кнопку включения кофе-машины, ожидая деловитого гудения просыпающегося механизма. — Потому что это не он, моя дорогая. У тебя такой видок, как будто ты отряд десантников обслужила. Два раза по кругу, а потом попросила еще, но тебе не дали. Ты расстроилась и решила надраться, как сапожник, и выкурить недельный запас сигарет. Чтобы полегчало. Тебе полегчало?

— Нет, — хмыкнула Наташа. — Но образно получилось. Тебе бы в писатели, а не в торгаши, Бак. Не думал об этом?

— Нет, — буркнул Джеймс. Он все еще давил на безжизненную кнопку. — Но когда я соберусь писать свои пидорские мемуары, приглашу тебя в соавторы. Пойдешь?

— Безусловно. Наваяем бестселлер, который зальют слезами все геи и лесбиянки мира. Мы станем легендами.

Главного он добился — Наташа начала улыбаться немного светлее. Она пристально наблюдала за ним, склонив набок растрепанную голову. Развившиеся пряди пылали веселым пламенем, в которое подбросили осенних кленовых листьев. Джеймс продолжил терзать несчастный аппарат. Но ничего не происходило. Совсем. Кофе-машина была мертва, не издавала ни звука, даже не мигнула безнадежно алым, как делала всегда в случае поломки. Он ласково похлопал ее по пластиковому боку, прошептав нетерпеливое «давай, работай, ну же», проверил уровень воды, зерна, потрогал вилку, плотно вогнанную в розетку. Бесполезно. Наташа, поймав его расстроенный взгляд, подтвердила худшие опасения:

— Сдохла, — сказала она небрежно. — Вчера еще. Мастер после обеда придет. А пока… — Она развела руками, роняя пепел на светлую керамическую плитку. — Может, чаю?

— Заебись, — чай по утрам он не выносил, от жидкой водицы с травяным привкусом на голодный желудок тошнило почему-то сильнее, чем от крепкого кофе со сливками. — Правда, просто шикарно. Придется завтракать в «Старбаксе».

— И в чем проблема?

— Я ненавижу «Старбакс».

— Слишком демократично?

— Слишком шумно. Слишком многолюдно. Слишком всё и сразу.

— Позавтракай в другом месте, — предложила она.

— Еще хуже, — капризно ответил он. — По утрам в обычных кафе так же уютно, как в склепах, как будто присутствуешь на поминках вчерашнего дня. Или на своих собственных. Лучше уж шум.

— Тогда вали в «Старбакс».

Наташа непонимающе пожала плечами — нелюбовь к шумным заведениям существовала где-то далеко за пределами ее праздничного мирка — и потянулась за следующей сигаретой. Джеймс запретил себе раздражаться — жить с подругой было удобно, из-за причудливого распорядка ее безумной артистической жизни они почти не пересекались и никогда не собачились по мелочам. Она не упрекала его в отсутствии личной жизни, не шарахалась, как от прокаженного, прекрасно зная, что за таблетки он глотает по утрам; он не обращал внимания на дамочек разного возраста и степени прожарки, ярких, горластых, как чайки, и бессмысленных, как разноцветные стекляшки в калейдоскопе — Наташа таскала их в гости с удивительным для ее ветреной натуры постоянством.

Это очень, очень нужные люди, ухмылялась она, когда он набирался наглости и начинал задавать вопросы. И добавляла: не парься, приятель. Это было не в тему, потому что Джеймс и не думал париться. Его не беспокоило, что в свои тридцать Наташа превратилась в подлинного коллекционера бесполезных нужных людей и обзавелась ярлыком безотказной шлюхи. У него, в конце концов, хватало своих проблем — в том числе нравственного окраса, и куда более серьезных, чем ее потасканный, облезлый птичник. Владелицы картинных галерей, какие-то продвинутые художницы-лесбиянки, стареющие и скучающие жены меценатов, широко известных в узких кругах — все они слетались на броское наташино бунтарство, как одуревшие мотыльки на свет; все обещали что-то, хотели чего-то, похотливо оглаживали ее упругую задницу, лапали роскошную грудь, глянцево сверкали ненатурально сахарными улыбками. Джеймса от них мутило — но не настолько, чтобы ставить вопрос ребром: или завязывай всю эту хрень, дорогая, или убирайся. Нужные люди неизменно получали доступ к телу. Нужные люди развязно требовали познакомить с красавчиком соседом. Нужные люди сладко постанывали за стенкой — и это тоже было терпимо, стоило лишь немного усилить звук телевизора.

То, что он наблюдал сейчас, очень похоже было на крушение. Потому что нужные люди сперли якорные цепи, нагадили в систему навигации, оказались внезапно айсбергом в кромешной тьме. Наташа, не издавая ни звука, подняв все флаги и разорванные бурей паруса, покорно шла ко дну в густом сигаретном угаре. Мутная водица разочарования и обиды вот-вот грозила сомкнуться над покосившимися, изломанными мачтами ее корабля, украшенного жуткой пробоиной в левом борту — там, где у нее, наверное, было сердце. Скорее всего — Джеймс готов был побиться об заклад — очередная ощипанная курица упорхнула в неизвестность, унося с собой все безотчетные надежды, все опрометчивые мечты, но оставив без ответа сакраментальный вопрос: а на кой черт вообще все это было нужно?

— Плохо? — Джеймс постарался, чтобы голос звучал если не сочувственно, то хотя бы не равнодушно. — Это та… — он щелкнул пальцами, вспоминая имя выглаженной ботоксом красотки, с которой пересекался пару раз в течение прошлого месяца, — Лиззи, кажется, да?

Нечитаемый взгляд стал красноречивым ответом на все вопросы: да, Лиззи, конечно, кто же еще, и, разумеется, это было плохо — но Наташа уже собирала себя по частям, не думая о том, что какие-то растоптаны безвозвратно. Подруга вдавила окурок в блюдце, подошла к нему вплотную, обдав бодрящей смесью перегара, свежей табачной вони и тяжелых, терпких духов. Он подумал почему-то: так пахнет отчаяние. У всех по-разному. Его — лекарствами и пустотой, всеми оттенками черного, траурным мерцанием света на тусклых серебряных побрякушках; ее — табаком, виски и вязким, душным парфюмом с отчетливыми нотками ладана и корицы. Омерзительно.

— Я могу помочь хоть чем-нибудь? — Тихо спросил Джеймс. — Например, посидеть рядом, подержать тебя за руку, когда ты в следующий раз решишь, эм… развеять тоску?

— Напиваться в компании человека, который не пьет — это онанизм, приятель, — она осторожно поправила его узкий галстук с безупречным узлом, стряхнула невидимые пылинки с плеча, очертила его скулу жуткими, кроваво-алыми ногтями. — Сама справлюсь. Не в первый раз, в конце концов.

— Мое дело — предложить, — Джеймс поймал ее ладонь, прижал к своей щеке, коротко потерся, как кот, который великодушно позволил хозяину себя приласкать. Пальцы у нее были холодные и сухие, прикосновение показалось ему неприятным, но безотчетно будоражащим, правильным, как будто им нужно было потрогать друг друга, чтобы успокоиться. Обоим.

— Не сердись на меня, — попросила она устало и, заметив его удивленно вскинутую бровь, пояснила: — За то, что испортила тебе утро. И за то, что сломала машину. Я все исправлю, клянусь. Лекарства принять не забыл?

Он отрицательно мотнул головой и тихо сказал, что не сердится — психовать и срывать дурное настроение из-за табачной вони, сдохшей кухонной техники и предстоящего похода в ненавистный «Старбакс» на человеке, которому и так досталось, было мелочно. И глупо. И очень по-детски. Джеймс отстранился, сочувственно глядя в ее полупьяные глаза, подернутые праздничным, бесшабашным мерцанием — смотреть на это напускное веселье было труднее, чем на откровенные слезы.

— Иди спать, Наташа, — сказал он спокойно, почти ласково. — Тебе надо выспаться, отдохнуть, принять ванну, поесть чего-нибудь вредного. А потом…

— Все будет хорошо? — Она жестко помассировала пальцами виски, вытерла губы, еще сильнее размазывая по щеке остатки алой помады. — Ненавижу эту фразу. — Повторила по слогам, явно издеваясь над собой: — Не-на-ви-жу.

Наташа скосила глаза вбок, избегая взгляда, прикусила дрожащую губу, как будто и впрямь могла расплакаться прямо посреди прокуренной кухни, залитой неверным утренним светом. Зябко передернула плечами — золотистая дымка вспыхнула на коже переливчатой волной и тут же угасла.

— Знаю, — Баки умиротворенно улыбнулся. — Фразочка — дерьмо полное. Наверное, поэтому она всегда оказывается правдой.

 

***
Шумные, разноцветно-кричащие, как цирковые балаганы, забегаловки, круглосуточно торгующие на вынос разрешенными наркотиками — кофе в картонных стаканчиках и несъедобным мусором, который почему-то считался пригодным в пищу, — Джеймсу никогда не нравились. Готовил он всегда сам, тщательно, артистично, с выдумкой, и делал это неплохо для одинокого холостяка. Необходимость в фаст-фуде возникала в экстренных случаях — когда душили дэдлайны или грозила немедленная голодная смерть.

Джеймс не любил толпу. Среди людей, в толчее и разноголосице из него вымывало зыбкое ощущение обособленности — начисто, без следа, а вместо него наносило гниющим прибрежным илом неуютное чувство стадности, принадлежности к чему-то, над чем у него не было власти. Именно стадность, а вовсе не дешевые съедобные помои, сочащиеся жженым подсолнечным маслом и сдобренные неприличным количеством майонеза, заставляла его держаться подальше от всех этих макдональдсов-старбаксов с их тщательно отлаженными конвейерами, штампующими сытость, довольство и отличное настроение.

Особенно гадко в таких местах бывало по утрам. Бодро и жизнеутверждающе долбилась в барабанные перепонки какая-то модная срань — визгливые голоса выводили сложные рулады под отупляющий, забойный ритм электронных сэмплов. Вывести из головы примитивный бит потом не получалось часами, он въедался в мозг, как ослепительная вспышка в сетчатку глаза, и гас медленно, как гаснет свет — мерцающими пятнами на изнанке век. Умирающие от недосыпа девочки в униформах бестолково маялись за прилавками, глупо улыбались и неуверенно, как сонные мухи, перебирали тощими лапками, как будто нарочно нагнетая нервозность. У касс змеились длинные очереди, пропитанные атмосферой взаимной неприязни. Взгляды — в лучшем случае пустые, стеклянные, полные сонного недоумения, в худшем — откровенно враждебные — ссыхались на коже липкой дрянью. Чужие лица, тепло чужих тел и дикое смешение запахов кухни и ароматов, принесенных с улицы в тесное помещение всеми этими незнакомыми и не слишком симпатичными людьми — все это выбивало из привычного ритма, стройного и слаженного, занимающего ровно двадцать четыре шага от ритуала до ритуала.

Джеймс вообще считал очереди одним из отличных способов превращения мирного обывателя в серийного убийцу. Заставь человека часами давиться в толпе за чем-то бессмысленным — вот, к примеру, за чашкой мерзкого кофе с приторным сиропом — и получишь законченного неврастеника. Вынуди его заниматься этой ерундой годами — и он либо смирится, спятит без лишнего шума и будет заебывать свое семейство до самого триумфального переезда в дом престарелых, либо припомнит, что где-то в стальном сейфе припрятано на черный день фамильное охотничье ружье. Достанет его, передернет затвор — и попадет прямо в вечерние выпуски экстренных новостей. Вместе с парой-тройкой неудачников, волей судьбы оказавшихся у него на пути.

Сам Джеймс убивать никого не собирался — пока, по крайней мере. То ли от утреннего разговора с Наташей, то ли от лекарств во рту держался стойкий привкус горечи, немного подташнивало с непривычки, но все было не так уж плохо: очередь неуклонно двигалась, пусть и с черепашьей скоростью, гудели кассовые аппараты, выплевывая чек за чеком, униформенные девочки потихоньку просыпались, их перекличка звучала все живее и звонче, а улыбки теряли налет приклеености и искусственного глянца.

До ответственного совещания, ради которого он изменил сегодня привычным джинсам и любимому черному свитеру, оставалось чуть больше часа — этого должно было хватить и на неторопливый завтрак, и на неспешную прогулку по галдящим, проснувшимся улицам оживленного делового центра. Ожидая своей очереди, Джеймс вспоминал проектную документацию, поворачивал так и эдак трехмерные чертежи в голове, пытаясь заранее предугадать сложности и заминки, которые могли бы возникнуть во время переговоров. Клиент попался требовательный, знающий, не упускающий возможности попить крови и потрепать нервишки перепуганных экономической нестабильностью клерков. Этот надменный типчик — Николас Фьюри, так его звали — был неприлично богат, хороводился с председателем совета директоров Пирсом, славился крутым нравом бывшего вояки и требовал к себе особого отношения. За которое, к слову, расплачивался более чем щедро. Джеймс Барнс считался специалистом по капризным денежным мешкам — какими-то неведомыми путями, может быть, врожденным очарованием и спокойной уверенностью ему удавалось согнать с них высокородный апломб и настроить исключительно на деловой лад. К тихой радости его босса Сэма Уилсона и кучки парней, занимавшихся мелочевкой.

Покопаться в виртуальных чертежах оказалось отличной идеей — Джеймс никогда не сидел на успокоительных и транквилизаторах, тщательно спланированное, заполненное исключительно нужными вещами пространство в голове заменяло ему любые допинги — он успокаивался, стоило только глубже нырнуть в себя. Внутри было спокойно, тихо, не было остервенелой очереди и воспоминаний о давке в метро — там был только он и строгая геометрия линий, пересекающихся точно под теми углами, под какими ему было нужно. Из неторопливого скольжения вдоль помпезной парадной лестницы в еще недостроенном особняке Николаса Фьюри его выдернула боль — резкая и очень неприятная. Он вздрогнул, окунаясь с головой в разноголосый шум забегаловки. Смущенная толстуха, которая только что отдавила ему ногу, забормотала извинения, и принялась неловко ерзать, пытаясь удачнее вписать свои округлости в тесноту. Баки равнодушно улыбнулся ей, мол, проехали, и тоже немного сдал назад. Спина его тут же уперлась в чужое тело — каменно-жесткое и теплое, как прогретая солнцем стена, а предплечье сжала ладонь, тоже теплая, Баки ощутил это тепло даже сквозь плотную ткань рукава.

Он обернулся, намереваясь извиниться, посмотрел на того, в кого так неосторожно вписался и замер с приоткрытым ртом, подавившись заученным набором слов. Позади в напряженной позе, немного неестественно наклонив голову, как будто прислушиваясь, стоял светловолосый парень с плечами такой ширины и рельефности, что каменная жесткость мгновенно перестала быть загадкой. Джеймсу захотелось по-дурацки восхищенно присвистнуть и — совершенно нелогично, глупо, недоверчиво — проследить рукой плавный переход от шеи к плечу, потрогать, проверить — настоящий ли. Потому что взъерошенный незнакомец выглядел точь-в-точь, как долбанный супергерой. Один из тех сказочных суровых парней, которые давно сбежали из унылой реальности в яркий, шелестящий разноцветными страницами мир современных графических романов, и там непрерывно сражались за справедливость, боролись со злом, выбирались из разнесенных взрывами зданий, не испачкав смокинга и не расплескав ни капли горьковатого аперитива в изящном бокале.

А еще он был высоким. Нет, высоченным — Джеймс с его завидным ростом выше среднего уперся ошарашенным взглядом сначала в обнаженное горло и ключицы в раскрытом вырезе футболки-поло, а потом — в губы, фантастически красивые, твердого, но в то же время чувственного рисунка, с чуть приподнятыми уголками, как будто этот человек готов был улыбнуться в любую секунду — всем и каждому, бездумно и щедро. На точеной скуле незнакомца пламенел совершенно не геройский бритвенный порез, пижонские солнцезащитные очки скрывали глаза. Джеймс даже расстроился слегка — то ли от того, что не питал симпатии к выпендрежникам, не снимающим очки в помещении, то ли от того, что ему очень хотелось увидеть, какого цвета глаза у сказочного красавца.

— Простите, — пробормотал он, вглядываясь в собственное отражение в темном стекле. — Я такой неловкий.

От звука его голоса парень улыбнулся с заметным облегчением, даже с оттенком удовольствия, и поправил волосы кончиками пальцев — нервным жестом, выдающим природную застенчивость. Было в нем что-то — почти неуловимое, скрытое так глубоко, что сразу не удавалось распознать, что же это; какая-то странность, легкая неустойчивость, как будто пространство вокруг складывалось острыми углами, и он боялся налететь на один из них и пораниться. Нет, не выпендрежник, подумал Джеймс. Почему-то это показалось важным — он сам еще не понял, почему.

— Ничего страшного, — тихо ответил незнакомец. Ему и с голосом необычайно повезло — он был низким, звучным, с легкой сексуальной хрипотцой. — Это вы меня простите, не рассчитал дистанцию.

Джеймс совсем смешался, чуть ли не съежился, как его отражение в непрозрачных линзах очков — ритм скучного, размеренного существования сбился, то растягиваясь, то ускоряясь, то принимаясь заикаться, как зажеванная старым кассетником пленка. Незнакомец вскинул руки — проехали приятель, стоим, не мешаем друг другу, все отлично — и Джеймс, наконец, увидел. Увидел то, что объясняло едва уловимую, как тонкий знакомый аромат, странность. И неуверенность, и темные очки. В правой ладони парень сжимал сложенную в несколько раз черную трость, которая держалась на широком запястье на прочном витом шнурке.

Сказочный принц был слепым.