Actions

Work Header

Призрак и Тьма

Chapter Text

Персиваль Грейвз на своем веку много чего повидал, жизнь его основательно потрепала к сорока годам, и он считал себя хорошим боевым псом. Этаким ротвейлером в прекрасной форме, несмотря на пробивавшуюся седину.

Ротвейлер отлично знал службу, а вот вне ее часто скалил зубы и мог порвать кого угодно, если разозлить. Мог себе позволить: уважаемый потомок одного из первых двенадцати американских мракоборцев, да и сам – великолепный агент, который до сих пор не гнушался «работать в поле».

Коллеги считали его высокомерным сукиным сыном, который плевать хотел на правила и порядки, предпочитал незаконные способы расследования и дознавания законным, но умело скрывал эти неприятные качества перед президентом МАКУСА – впрочем, эту дурищу кто угодно мог обвести вокруг пальца. Тем более что Грейвз был не только ее правой рукой в делах, занимая высокий пост Департамента защиты магического правопорядка, но еще и периодически ее трахал: редко, но незабываемо.

Всё это вкупе позволяло Грейвзу улыбаться сотрудникам МАКУСА  с особенным выражением. Он казался представителем касты не магов, а высших магических сущностей: все о них знают, но в реальности мало кто видел, еще реже кому удалось поговорить и уж совсем единицам – осязать.

Ладно, Персиваль Грейвз страдал некоторым нарциссизмом. Хотя почему страдал – он им откровенно наслаждался.

Поэтому вдвойне неприятно было однажды очнуться от целой смеси заклятий, как гребаной принцесске – от сказочного сна, и обнаружить, что кто-то присвоил себе твое лицо, жил под ним не стесняясь, копируя все привычки, вплоть до удивленно поднятой брови, и натворил, будучи в твоем теле, пропасть разных темных дел.

Отдельную зубную боль вызывало то обстоятельство, что Грейвз совсем ничего не помнил. Вот это выглядело особенно паршиво. Не было долгой битвы между магами, когда перевес склонялся то на одну, то на другую сторону, не было демонстрации редких навыков и концентрации силы – нет, ничего такого, о чем бы позже написали в учебниках по истории, даже ничего такого, что можно с гордостью занести в министерский рапорт.

Просто: шел вечером по улице, услышал шепот, что-то мягко ударило по затылку, звезды в глазах, темнота.

Упал, очнулся, гипс.

Да и нашли его какие-то совсем скромные, рядовые маги. В лицо он их, конечно, знал, имена помнил отлично (хоть и делал вид, что нет), даже кое-что из их биографии мог бы наизусть рассказать – привычку всё подмечать и запоминать никуда не денешь. Но значили они для него не больше, чем капля дождя.

Да они для всей Вселенной значили не больше капли дождя. Грейвз никогда не верил в россказни о том, что каждый человек влияет на историю мира и играет в ней свою роль. Да уж конечно же.

Но вот оказалось, что именно так. Какой-то очкарик в шляпе спас жизнь главы штаба мракоборцев.

Грейвз сразу же попросил Серафину пристроить этого очкарика в ряды министерских клерков, убрал из авроров. Вроде как и повысил, но и с глаз долой, чтобы спаситель не мозолил взгляд. Всем спасибо, все свободны. Насчет последнего особенно смешно, да.

Двойное разочарование в жизни он испытал, когда увидел того самого Гриндевальда – живую легенду, которым пугали детей и который и уложил его чарами в переулке. Грейвз, по иронии судьбы, вынужден был расследовать дело о своей же подмене – преступление такой высокой важности могли передать только ему. Только что там было расследовать: Гриндевальд оглушил Персиваля целым варевом из заклятий и использовал в качестве донора для приготовления Оборотного зелья с целью внедрения под видом главного мракоборца в МАКУСА.  

А вот собственных мотивов Гриндевальд и сам толком не понимал. Кажется, он просто хотел разрушать всё и вся, как злой избалованный ребенок. Да он так и выглядел, только с поправкой, что оказался жирным и потасканным. Никаких глубоких мыслей в его зеленых глазах Грейвз не увидел. И бородка у него торчала как у козла.

Но допрашивать Гриндевальда главе авроров предстояло еще долго, и это бесило неимоверно.

Так что к концу недели, истекшей после чудесного спасения, Грейвз исходил злостью, как мантикора. И орал на подчиненных точно так же.

Да, вся его предыдущая полная испытаний жизнь не подготовила его к тому, чтобы почти месяц выступать в роли футляра для беловолосого уебка, возомнившего себя Темной стороной всего сущего. В ванне он теперь вечерами по два часа лежал, а порой внимательно и недоверчиво рассматривал свое тело: не появилось ли на нем каких-либо дефектов или странных отметин, хотя это казалось бессмысленным: Гриндевальд же просто копировал оболочку, а не находился внутри настоящего Грейвза.

И всё равно.

Грейвзу казалось, что находился. Сам-то он всё это время был отключен от всякого бытия.

Проклятье!

Вот так он решил, что субботу и воскресенье проведет как обычные выходные дни, без горения на работе. Наконец-то почувствует себя рядовым клерком, окунется в счастье комфортного быта, полноценного сна и неторопливого, вдумчивого отдыха.

Ни разу за 40 лет ему такого не выпадало. Надо пользоваться.

***

Счастье полноценного сна резко оборвалось пиздец в какую рань, ибо за окнами шустро начали возводить Нью-Йорк Лайф Билдинг, чтоб ему обвалиться.

То есть, конечно, его начали возводить не конкретно в эти выходные, а почти полгода назад, но строители не баловали себя ни субботним, ни воскресным отдыхом, всю свою нехитрую жизнь проводя на лесах. Касс Гилберт умудрился придумать махину высотой 187 метров, и ее надо было состряпать за два года.

«Какие амбиции у этих людей, однако», – подумал Грейвз, когда впервые прочитал о новой высотке в газете.

В это утро он ничего не думал. Хотя нет, мелькали мысли бросить всё к гоблиновой матери и переехать к столетней тетке в глушь, в большой дом в Канзасе, оставив удобную квартиру на Мэдисон-Авеню первой попавшейся немагической паре. Пусть они слушают музыку рукотворных сфер.

Или выйти и разнести растущий над улицей остов небоскреба, а заодно приложить заклятьем между ушей всех любителей орудовать огромными молотками, когда еще рассвет толком не занялся.

Голова гудела, как большой чугунный колокол, – тут Грейвз вспомнил, что вчера посетил подпольный бар и капитально приложился к бурбону. Плевать он хотел на ханжество Серафины, без алкоголя он бы давно с катушек съехал на такой-то работе.

Впрочем, судя по ощущениям, он не просто приложился к бурбону, а в нем плавал и даже нырял. Хорошо хоть, соску какую-нибудь на ночь не приволок – терпеть не мог просыпаться с кем-то рядом.

Особенно с женщинами.

Если честно, женщин он вообще не очень любил.

Персиваль с трудом поднялся на кровати, обнаружил, что спал в чем мать родила, попытался нащупать халат – не нашел, выругался и поплелся на кухню. Настроение было препоганейшее. Бухал он вчера как не в себя, и алкогольный яд только усилил депрессию.

Хотел сварить кофе и подать его себе в постель, но потом прикинул, как это получится: надо его приготовить, налить в чашку, поставить на поднос, принести в постель, лечь, сделать вид, что кто-то о нем позаботился таким образом, выпить, снова встать, отнести поднос с чашкой на кухню. Нет уж, оставим самообман малолеткам. Поэтому мрачно пил кофе у окна, которое открыл настежь – несмотря на то, что молотки сразу стали стучать в три раза громче, одновременно курил. По ощущениям, кофе требовалось закапать в глаза.

Когда взгляд немного прояснился, Грейвз поплелся в ванную комнату. Подозрительно ломило поясницу – похоже, вчера он всё же кого-то трахнул, и видимо, в туалете того же бара. Сейчас смутно даже что-то вспоминалось вспышками: пышная грудь, томный голос, шелковые чулки, красная помада.

Домой в последнее время Грейвз никого не водил. Люди его раздражали своей тупостью всегда, но особенно она была заметна с утра. С утра – и в больших магазинах, там у всех просто отказывали мозги по неведомой причине. Может быть, какая-то особая, еще не изученная магия?

Лежа по подбородок в горячей мыльной воде в ванне на медных изогнутых ножках, он медленно курил вторую сигарету, разглядывал белый потолок и большое прямоугольное зеркало в узорной черной раме на стене.

Жизнь потихоньку налаживалась. Даже головная боль отступила перед тройной атакой черного кофе, крепких сигарет и горячей ванны. Оставалось побриться – тоже вдумчиво, не спеша, наслаждаясь процессом.

Побриться не дали.

***

Только взяв в руки помазок, Грейвз замер от ощущения чужого присутствия. Аж холодок пробежал от загривка до поясницы.

Кто-то чужой, темный и очень сильный находился рядом. Кто-то очень злой и холодный, как лед. И в то же время обжигающий какой-то неведомой энергетикой. Ни разу Грейвз такой силы не чувствовал.

Палочка осталась в комнате, но Грейвз и без палочки был на многое способен.

А вообще, надо меньше курить и больше бегать по утрам. Бегом, бегом от инфаркта, а то вот так однажды скакнет сердце, и привет.

Он на цыпочках, бочком вышел в комнату и осторожно выглянул из-за косяка.

В центре гостиной, сидящим прямо на низком столике, обнаружился молодой паренек в темной одежде, с уродливой прической, характерной для мормонов. Волосы, впрочем, уже начали отрастать. Руки он скромно сложил на коленях, точно в церкви находился. У парня было тонкое, словно точеное из слоновой кости лицо, такие часто можно увидеть на картинах художников Возрождения, но никак не в обычной жизни. Еврей, сектант и, судя по всему, неслабый маг. Что-то новенькое.

– Мормонов не учат, что приходить в гости без приглашения невежливо? – спросил Грейвз обманчиво ленивым тоном, опершись на стену. А потом улыбнулся.

Эта улыбка выглядело опасно, когда на Персивале наблюдались пижонское пальто, костюм и галстук, но вот с одним полотенцем на бедрах он не поручился бы за такой эффект. Полотенце впечатление от волчьей усмешки немного смазывало.

Только не впечатление от невербальной магии, а Грейвз был готов ее применить всегда, без свойственных штатным министерским волшебникам причитаний, что «она же только на крайний случай». Будем честны: большинство магов просто не владели таким видом волшебства.

– Я не мормон, – сказал парень низким и мелодичным голосом. – Я из нижних салемцев. Вернее… был из них, теперь нет.

– Да мне насрать, малыш, из какой ты секты. Надеюсь, ты мне не свою религию пришел толкать? «Вы знаете, сэр, куда вы попадете после смерти, вы знаете, что провалитесь в ад без нашей прекрасной веры?» И всё прочее дерьмо.

Парень встал. Удивительно, что выглядел он опасно и невинно одновременно. От природы высокого роста, он сутулился и смотрел исподлобья, но глаза оказались дикие, темные-темные, безбашенные.

И очень, очень красивые. С длинными густыми черными ресницами, лисий такой разрез, миндалевидный, хитрый – даже не еврейский, а восточный. И рот у парня был инфернально порнографичный, неправдоподобно алый и пухлый для еврея-мормона.

Так. А вот это уже вообще ни в какие ворота. Секс в туалете вчера, очевидно, вышел так себе.

– Бери свои книжонки и уматывай, – сказал Персиваль.

– У меня нет «книжонок», – ответил парень. – Я пришел к вам не по поводу веры. Я пришел посмотреть, какой вы… настоящий. Не тот волшебник, который прятался под вашим лицом… а вы… вы сами…

Тут все разбросанные детали пазла щелкнули и встали на место.

Блядство. Еще этого не хватало.

Грейвз, конечно же, знал историю Криденса. Так значит, он не погиб. И решил провести очную ставку, совершенно бессмысленную с рациональной точки зрения. Только вот рационализмом тут и не пахло, посмотрите хотя бы в глаза этому парню, который, на минуточку, еще и обскур.

А палочка лежала в спальне.

– Малыш, – мягко сказал Грейвз. – Ты не по адресу, извини. Я в курсе, что творил этот ублюдок, мне тоже история с подменышами не по душе. Но я тебе ничем помочь не могу. Я же тебя даже не знаю. Я для тебя никто, и ты для меня тоже – никто.

– Я для всех – никто, – тихо сказал Криденс Бэрбоун. – А ты, похоже, такой же мудак, как и он. Все вы только и умеете, что руки умывать.

Грейвз открыл рот, чтобы ответить что-то очень умное и зрелое, но тут его легко подняло вверх чудовищной волной, пришпилило к потолку, а потом обрушило вниз. Он успел увидеть лишь огромный сгусток черного дыма – тот вылетел на улицу через дыру, на месте которой только что находились окно и часть стены аврорской квартиры.

– Заебись, – подвел итог Персиваль счастливому, умиротворенному утру выходного дня.