Actions

Work Header

Bootleg Paradise

Chapter Text

Закаты в Дортмунде сделались какими-то неспокойными. Марко сам не заметил, когда же из теплого красного пледа они превратились в догорающий признак близкой беды. Марко не был суеверен. Признаки и предвестья его не беспокоили, он делал то, что у него хорошо получалось, и делал это хорошо. И каждый день, каждый вечер ему было совсем не до созерцания тревожных всполохов над Хёрде — ему просто хотелось упасть и уснуть.

Вечером 2 сентября, после хорошо отыгранного матча, Марко не спалось. Не потому что матч закончился совсем недавно, нет, обычно после этого он засыпал, как убитый, просто не спалось. Может, потому что за окном качалось дерево, которое неприятно скребло ветками по стеклу, может, из-за лязганья лифта, который не работал нормально вот уже две недели, несмотря на старания всех домовых служб. Марко встал с постели, накинул халат, походил по квартире, куда его поселили после возвращения в Дортмунд — за окном не было никакого дерева, лифт все так же стоял на нижних этажах. Закат давно погас, и Дортмунд погрузился в сонную расслабленную темноту. И все равно было как-то неспокойно.

Марко собирался снова лечь, когда тишина неожиданно распалась на части: почти одновременно по лестнице загромыхали быстрые шаги и кто-то забарабанил в дверь. Марко вскинул голову, стараясь унять вдруг подскочившее к горлу сердце. Марко не боялся — даже несмотря на то, что творилось вокруг последние несколько лет. Что могло с ним случиться плохого, кроме очередной травмы на поле? Он не был политичен, как и не был противником режима. Ему было просто все равно.

И все же сердце сходило с ума, а ладони вспотели. Марко потер руки о халат, прежде чем браться за дверную ручку.

Спрашивать, кто за дверью, он не стал. И немедленно пожалел об этом, увидев в тусклом коридорном свете хорошо знакомые нашивки на рукаве.

В голове мгновенно стало пусто. Марко облизнул пересохшие губы и только спустя секунду понял, что его ночной гость явился в одиночку — что было совершенно нетипично для штурмовиков, посещающих дома неугодных граждан только с одной определенной целью.

В ушах еще раз бумкнуло, после чего стало значительно легче. Марко еще раз облизнул губы и спросил, пытаясь скрыть за едкостью удивление:

— Какого черта, штурмовик Брандт?

Глухие согласные в конце он то ли проглотил, то ли прошипел. Полуночный гость поднял голову.

— Я в жопе, Ройс, — мрачно сказал Оливер, чуть ли не впервые на памяти Марко не протестуя против прозвища.

Марко почесал затылок.

— Тебя застукали с еврейкой?

Взгляд Оливера нехорошо потемнел — это было заметно даже в таком освещении, и Марко торопливо добавил, поднимая перед собой руки:

— Шучу, шучу, — и все-таки не удержался от подколки: — Видимо, это был еврей, а не еврейка.

Оливер наконец выпрямился, недовольно дернул плечом. Похоже, в этот раз шутки Марко не вызывали у него ярости, как обычно, а наоборот, помогали взять себя в руки.

— Я убил человека, — сказал он.

Марко недоверчиво помотал головой, отступая на полшага. Свет лампы от его движения дернулся, рассыпав по лицу Оливера смутные отблески и превращая его в гротескную маску.

— Так, — помолчав, сказал Марко. — Судя по тому, что ты пришел с этим ко мне, а не к начальству, дело плохо. Ты убил Гитлера?

Оливер поморщился.

— Перестань клоунничать, пожалуйста, — попросил он, и Марко сразу же перестал, недоумевая от собственной покорности.

Ситуация была похожа на очень серьезную.

Марко еще раз поскреб затылок и ушел в комнату, через несколько мгновений вернувшись уже одетым.

— Ну, раз уж я все равно не сплю, пошли прятать труп, — с напускным воодушевлением сказал он в ответ на вопросительный взгляд Оливера. — Или я опять неправ, и ты пришел не за этим?

Вместо ответа Оливер покрутил рукой в воздухе и присел на ящик для обуви, зажав коленями ладони. Снова наступила тишина, только лампочка в коридоре негромко потрескивала.

— Я как-то по-другому представлял себе визит друга, который только что убил человека и не знает, что делать, — спустя несколько секунд сказал Марко.

Молчать в такой ситуации было выше его сил.

— А ты представлял? — спросил Оливер, не поднимая головы.

Марко вздохнул, сделал шаг и опустился рядом с ним на корточки.

— Очнись, штурмовик Брандт, — сказал он, толкая Оливера в колено. — Если ты не спрятал труп, его в любой момент могут найти.

Будто очнувшись, Оливер вдруг подскочил на ноги, и Марко, не успев ни за что ухватиться, качнулся назад и приземлился на задницу.

— Ты чего?..

— Ты совершенно прав, — горячо сказал Оливер. — На него же могут наткнуться. Тогда мы никогда не узнаем, что это такое!

Марко моргнул.

Оливер рывком поднял его с пола и потянул за собой к двери.

— Я все объясню.

Марко, почти не глядя, сунул ноги в ботинки и пошел следом.

***

Информации было так много, что впервые за долгое время Роберт не знал, за что ему хвататься в первую очередь. Несмотря на то, что справки из архива патрульных четко систематизировались для лучшего усвоения, в голове у Роберта была каша. Он слишком много знал, слишком много слышал, слишком многое ему рассказывали дома, в школе, по телевизору. Это очень мешало.

Когда Роберт отправлялся в доколумбову Америку, он впитывал информацию легко и жадно, ему было интересно. Когда он побывал в шекспировской Англии, то даже закрутил положенный по легенде ни к чему не обязывающий роман с молодым актером, игравшим Джульетту; прочитал ему еще ненаписанный сонет Шекспира, и дело было сделано: тот уже не хотел вмешиваться в ход истории, уничтожая все живое. В карьере Роберта были легкие времена, были и сложные. Но лишь одно его настолько ужасало.

Он никак не мог понять, как полевые историки могут жить в этом времени, знать, чем это кончится, и ничего, совершенно ничего не пытаться изменить. В этом натура Роберта протестовала против бездействия. Никому нельзя было изменять время; но ничего не менять было решительно нельзя.

Роберт разбирал бумаги. Его немецкий был неплох, а после краткого курса стал и вовсе безупречен, поэтому записи он читал только в оригинале. В языке встречались устаревшие слова, которых он прежде не знал, но мозг услужливо подкидывал значения. Роберт смотрел на карту и не узнавал город: Дортмунд 38-го года казался ему мистическим, далеким, куда более непонятным местом, чем Теночтитлан.

Только став патрульным, он недоумевал — почему кто-то рвется к ацтекам, викингам и древним русам, когда история — вот она, разворачивается перед глазами, и самое страшное, что могло случиться с миром, случилось не так давно? И только сейчас понял: слишком уж это близко. А то, что близко, лишь раздирает свежие раны.

Роберт взял ручку, сложил пополам лист бумаги и начал быстро писать. Он торопился, потому писал на польском, совершенно жутким непонятным почерком, от которого его бабушка упала бы в обморок. На листе появилось две графы — «знал» и «узнал». Для начала он заполнил первую, чтобы хоть как-то систематизировать все то, что было в голове. Вписал про режим, про Австрию, трудовые лагеря. Потом, подумав, вписал Боруссию и, прочертив стрелочку вниз, подписал имя — Марко Ройс.

В Боруссии, как и в других немецких клубах, переживших войну, не было принято говорить об их истории. Десять, двадцать лет, и все, дальше футбол уже казался устаревшим. Когда-то, еще до того, как стать патрульным, Роберт тоже играл в Боруссии и думал точно так же. Чему можно научиться у давно мертвых людей? Ничему. Время было другое — люди были другие. Но он был, конечно, неправ — это он понял уже позже, периодически возвращаясь в свое время, чтобы сыграть матч-другой и прекрасно осознавая, что нет уже ни времени, ни возможности, чтобы совмещать службу и игру. И все-таки оставлять клуб не хотелось.

Их, игроков старой Боруссии, у которых можно было чему-то научиться, было немного. Среди них был тот, кем Роберт, честно сказать, восхищался — Марко Ройс играл так, будто бы делал это в двадцать первом веке, а не в самом начале двадцатого. Он был находкой клуба, ошибкой системы, опередившей свое время. Как и вся Боруссия тех лет — не слишком-то политичен, поэтому ничего удивительного, что один из матчей в тридцать восьмом стал для него последним. То ли забрали на службу, то ли посадили. Это случалось частенько — время было такое.

Роберт не помнил точно, когда, но что это было в тридцать восьмом — был уверен. Просмотрел сводку под заголовком «в этот день» и прикусил костяшку пальца. 2 сентября, в этот день, в который ему предстояло отправиться, лучший игрок вестфальской гаулиги 37/38 года Марко Ройс сыграл свой последний матч.

Роберт воздохнул, пытаясь урезонить самого себя — зачем тебе эта информация? Она ничего не даст. Миллионы людей погибли в Рейхе, а ты пытаешься раскопать судьбу одного. Нехорошо, Левандовски, нехорошо. Непрофессионально.

И все-таки — Роберт не устоял. Решил поддаться собственным желаниям, отметив про себя, что это нерационально и, к тому же, бессмысленно. И все-таки решился и начал быстро писать письмо на своем новом идеальном немецком. Можно было не торопиться — даже если Роберт отправит его в следующем году, второго сентября тридцать восьмого года его все равно будет ждать билет на матч Боруссия Дортмунд — Рапид Вена. Утешая себя тем, что матч не очень важный, его появление ни на что повлиять не может, а Гитлер так и вообще достаточно сильно не любит футбол, чтобы оказаться хотя бы в двух милях от Дортмунда в этот день, Роберт начал собираться. Настроение было так себе: к чему он вообще вспомнил этого, будь он неладен, Гитлера? Хотя, а кого еще вспоминать, отправляясь в Германию тридцатых годов прошлого века? Это в Священной Римской империи можно дружить с одним князем против двух других и, более того, иногда наведываться к нему в гости, так сказать, «на чай». А от Рейха хочется бежать как можно дальше и, что немаловажно, дольше. Если бы не вопиющее убийство патрульного, ноги бы Роберта там не было. Никогда. Ни за что.

Будто в насмешку, от которой Роберта сильно покоробило (подсознание, будь оно неладно, ехидно поинтересовалось — это когда ты успел стать таким чувствительным, а, мистер-генетическая-память-ничего-не-значит?), ему подсунули серую форму с черными полицейскими погонами инландской службы внутренней безопасности — гестапо. Хотя, отбросив обиду, стоило признать, что это был довольно разумный ход: с внешностью Роберта ему не стоило сильно подставляться. В том времени никому не стоило подставляться, а Роберту — уж особенно.

Роберт вертелся перед зеркалом, как девица перед свиданием, придирчиво приглядывался к отражению, пытаясь уловить в себе хоть что-то, что помогло бы сыграть — изобразить из себя — преданного фюреру нациста. Не получалось. Роберт встал ровно, расставил ноги, сцепил руки за спиной и чуть поднял подбородок. Взгляд тут же сделался жестче, надменнее. Роберт вздохнул: все у него получится. Но это почему-то очень не радовало.

Роберт пристально изучил свои нашивки: крупные белые буквы SD в ромбе, ленту на рукаве с указанием места службы, черные погоны. Фуражка с хищным орлом, ремень с тяжелой пряжкой — таким же орлом с изломанными крыльями. Мрачно подумав, что хорошо бы, если эту форму не сняли с какого-нибудь трупа (хотя выглядела она предельно новой, как будто этот труп еще не успел ее поносить), Роберт сел на стул, закинул ноги на край стола и углубился в свою легенду. Эсэсовский кинжал с надписью «Моя честь зовется верность» жег бедро. Чуть отодвинув его, чтобы ножны не касались тела, Роберт поднялся. Скрутил бумаги в трубочку и кинул их на стол. Повторяя про себя свое новое имя на случай, если оно все-таки пригодится, Роберт направился в гараж, надеясь не встретиться ни с кем из соседей. Вот это, конечно, был бы номер.

***

Труп Оливер все-таки спрятал. Точнее, затащил его в переулок и замаскировал какими-то тряпками.

— Надо было взять тачку, — разглядывая тяжелые подкованные ботинки, выглядывающие из кучи, задумчиво сказал Марко. — У моей соседки вроде как была. Хотя я не уверен, что она обрадовалась бы, заявись я к ней в это время с такой просьбой. Соседка, а не тачка.

Оливер его как будто не слышал. Он обошел вокруг кучи, распинал ее с края, так что появилась рука — Марко поморщился и отвернулся. Как бы он ни храбрился, вид скрюченных пальцев, неожиданно ярко-белых в темноте переулка, вызвал резкий приступ тошноты. Марко сглотнул и чуть громче, чем стоило, сказал:

— Надо придумать, как дотащить его до Эмшера. Тебе повезло, что я живу почти на краю города.

Оливер рассеянно ответил:

— Да, да… Да где ж оно.

Марко кинул быстрый взгляд на него — и труп — и ошарашенно спросил:

— Ты мародером заделался? — он мог ожидать от друга, проникшегося национал-социалистическими идеями, многого — но это было как-то слишком.

Оливер шарил по карманам трупа, не обращая внимания ни на что вокруг.

— Э-эй, — позвал его Марко. — Дружище, ты что-то перепутал. Нам надо как можно скорее утащить труп отсюда, пока его не обнаружили твои коллеги. Или обычные полицейские.

— Вот оно! — не слушая, ликующе воскликнул Оливер и встал.

В руке он держал что-то маленькое и странное. Марко пригляделся — глаза уже привыкли к потемкам, и он разглядел, что Оливер сжимает небольшую коробочку с округлыми краями, похожую на портсигар. Марко поскреб щетину и понял, что его запас язвительных и не очень замечаний подошел к концу. Впервые за очень долго время он не знал, что сказать. Что делать, как можно было понять, тоже не знал.

— Пойдем, я покажу тебе кое-что, — сказал Оливер.

Марко понял, что нет, порох в пороховницах еще остался и у него найдется парочка шуток и по этому поводу.

— Еще один труп? — деловито осведомился он. — Твой вечер удался, как я погляжу. Надеюсь, это хорошенькая еврейка. Или еврей.

Оливер махнул рукой с коробкой и раздраженно прошипел:

— Хватит уже. Это никогда смешным не было, а сейчас — тем более не смешно.

— Сдаюсь, сдаюсь, штурмовик Брандт, — воскликнул Марко, поднимая руки. — Показывай уже, что ты там для меня припас. И в твоих же интересах, чтобы оно действительно оказалось интереснее, чем труп!

Оказалось.

— И что это за хрень? — спросил Марко, разглядывая «кое-что».

Больше всего «кое-что» напоминало мотоцикл. Только таких мотоциклов Марко никогда в жизни не видел. Гладкие бока тускло мерцали в темноте, отражая полированными частями скудный свет. Колеса — или что там было вместо них — почти полностью скрывались за черными пластинами, а передний щиток был гораздо больше, чем у мотоцикла, и практически весь усеян непонятными циферблатами, кнопками и индикаторами.

— Теперь понимаешь, — убежденно сказал Оливер.

Марко молча кивнул.

Это «кое-что» действительно было «кое-чем». Даже не так — «Кое-Чем», с большой буквы «К» и большой буквы «Ч». Или даже «КОЕ-ЧЕМ»…

Лингвистические размышления Марко были прерваны самым бесцеремонным образом.

— Так-так… — раздалось за их спинами.

Марко обернулся. Не было нужды приглядываться или просить освещения, чтобы разглядеть подошедшего. Точнее, его форму.

— Где тело? — негромко спросил гестаповец.

Оба новоявленных преступника замерли, как тараканы на свету. Появление в тихом переулке представителя службы безопасности не самого последнего (да вы посмотрите на эту рожу!) чина ничего хорошего значить не могло. Наоборот — это было очень, очень плохо.

Оливер мотнул головой в сторону переулка, где они оставили труп.

— Что произошло? — тихий голос резал слух так, что хотелось зажать уши.

Да что угодно сделать, лишь бы не стоять здесь вот так, пытаясь удержать сердце на месте и не дать ему выпрыгнуть из горла.

Марко подумал, что всегда считал выражения вроде «в его голосе слышался арктический холод» всего лишь литературным преувеличением. И что жизнь в очередной раз за двадцать семь лет щелкнула его по носу, доказав, что он ошибался.

— Это была случайность, — мрачно сказал Оливер.

Марко молча восхитился — и как у него вообще хватило сил, чтобы что-то сказать?

— О, вот как, — все так же холодно ответил гестаповец. — Расскажите же мне, герр, какое чудовищное стечение обстоятельств вынудило вас убить человека. И, кстати, отдайте мне это.

Оливер посмотрел на коробочку, которую до сих пор держал в руках, и послушно протянул ее гестаповцу. Тот повертел ее в руках, что-то нажал, и на щитке «мотоцикла» загорелись яркие огни, осветившие их лица — неожиданно оказалось, что гестаповец гораздо меньше походит на немца, чем Оливер или Марко.

— Я слушаю, — подбодрил он Оливера и нажал еще что-то, от чего огни потухли.

— Я его увидел, когда возвращался из патруля, — хмуро ответил Оливер, держа руки в карманах и не спеша подобострастно вытягиваться перед старшим по званию. — Спросил, что он делает на улице в такое время. Подозрительно, сами понимаете. Он что-то ответил, слово за слово… Подрались. Ну, и…

Он замолчал.

— Ну и? — переспросил гестаповец.

Оливер пожал плечами, показывая, что рассказывать-то больше и нечего.

— Понятно, — сказал гестаповец. — Ну что ж, надеюсь, в отделении вас тоже поймут правильно. Пройдемте.

— Мне тоже? — вдруг подал голос Марко, кашлянув, чтобы хватило сил договорить. — Я, наверное, свидетель?..

— Конечно, свидетель, — скучным голосом сказал гестаповец.

И Марко понял, что все.

Что сегодняшний матч был у него последним.

Ему вдруг стало дико, почти по-детски обидно. Всего пару часов назад его жизнь была совершенно обычной — насколько она могла быть такой сейчас. Всего пару часов назад его в первую очередь занимала следующая игра с «кобальтовыми», а чуть меньше — неприятная, тянущая боль в мышцах, о которой он не хотел рассказывать тренеру, боясь опять оказаться в лазарете на ближайшие полгода.

Всего пару часов назад у Марко было будущее.

— В ваших интересах, — голос гестаповца вернул его на землю, — рассказать без утайки, как произошло убийство. А вот об этом…

Марко без интереса посмотрел на «мотоцикл» и кивнул. Оливер, кажется, тоже.

— Об этом лучше не распространяться, — продолжил гестаповец, и Марко вдруг подумал, что выражение его лица, которое он успел рассмотреть в тот краткий миг, пока горели огни «мотоцикла», очень хорошо подходит к его голосу и — особенно — словам.

Такое же надменно-ублюдочное.

— И тогда у вас есть шанс оказаться в трудовом лагере, а не…

Заканчивать гестаповец не стал. Да и не нужно было.

Марко готов был зарыдать — да что там, упасть на грязный асфальт, бить кулаками по нему и вопить, что он-то здесь совершенно ни при чем! Что его нельзя — да никого нельзя, но сейчас-то речь не об этом — так жестоко и бескомпромиссно лишать будущего. Что футбольная сборная трудового лагеря — или куда там их отправят за убийство — это не место для подающего надежды игрока вестфальской гаулиги.

Но Марко ничего не сказал — даже на Оливера, тоже когда-то игравшего в их клубе, не смотрел. Все смешалось: обида на друга, раздражение, надежда, что скоро все поймут, что он-то ни в чем не виноват, он никого не убивал… И тут же уничтожающее, как их новый режим, озарение: никто ничего не поймет. Никто ни в чем не будет разбираться.

Мелькнула грустная мысль, что исправительно-трудовой лагерь — это не так уж и плохо. Это им еще повезет, если их отправят в трудовой лагерь. Ведь это, все-таки, не тюрьма и не смерть.

Марко просто пошел на улицу. За ним потянулся Оливер. Последним, кинув взгляд на оставленный мотоцикл, последовал гестаповец.

Попробовать сбежать? Куда здесь бежать — прямая дорога и три ответвления, каждое заканчивается тупиком.

Тупик. Вот так вот, оказывается, жизнь заходит в тупик.

В Германии 38-го года жизни очень многих людей закончились тупиком. Но это не волновало Марко.

Марко Ройс перестал существовать 2 сентября 1938 года, после своего последнего матча, сыгранного против австрийцев. На его место пришел заключенный номер 392815 с зеленым треугольником на одежде — обычный рецидивист, убийца.

Ничего необычного в этом не было — просто еще один человек, еще одна жизнь и еще один тупик.

Heil Führer.

***

Роберт шел домой, снимая с себя образ гестаповца, слой за слоем. Фуражку он держал в руке, пиджак, вывернутый наизнанку, накинул сверху, туго затянутый галстук немного распустил. Он вернулся в свой Дортмунд под утро, чтобы ни с кем не встретиться на пути от гаража до квартиры. Утренний Дортмунд был серым и сонным, и Роберт задержался на несколько мгновений, чтобы подышать свежим воздухом свободной Германии.

«Heil», — мигнул ему домофон на правильно введенный код, но Роберт не обратил на него внимания. Едва не запутался в сапогах, когда стягивал их, не глядя, а пиджак и фуражку бесформенным кулем кинул на кресло. Сходил в душ, чтобы смыть с себя то, что, казалось, налипло на него после посещения 38-го года, выпил воды и рухнул на кровать.

После душа сон не шел. Эти путешествия во времени вообще очень плохо влияли на режим. Роберт повертелся немного, перешел вместе с одеялом на диван и включил телевизор. Улыбчивая девушка-диктор в черном пиджаке с какими-то блестящими штуками на плечах и лацканах рассказывала о новостях.

— …на прошедшем саммите Тысячелетний Рейх представил свой проект урегулирования ситуации в Западной России…

— Тысячелетний Рейх, как же, — буркнул себе под нос Роберт и все-таки уснул.

Снился Роберту он же: черные свастики в белом круге, красавец Йоахим Марсель, флиртующий с Марко Ройсом в тюремной одежде, рождественский Дортмунд, украшенный флагами и мишурой, а на периферии сознания, где-то очень далеко, хиппово одетые голландцы пели то, что почему-то считали гимном Люфтваффе:

«Мы будем пить семь дней…».

Сон был беспокойным и сумбурным. Весь Третий Рейх прошел помпезным маршем перед Робертом. Все, что он помнил, знал или думал. Или то, что не знал и не хотел знать: исправительно-трудовые лагеря и зеленые треугольники, и что в таких лагерях делают с хорошенькими мальчиками…

Бабушка сказала бы, что это совесть. Но бабушка давно уже умерла — и о том, что творили немцы в разбитой Варшаве, никогда не говорила. Но очень любила Шопенгауэра, писавшего, что честь — это внутренняя совесть, а совесть — это внутренняя честь.

Со всем, что внутри, у Роберта были проблемы. Поэтому, придя в себя, он скорее почувствовал, чем понял, что что-то не так.

Когда Роберт проснулся, снова шли новости — на этот раз вечерний выпуск. Снова что-то там про саммит, Западную Россию, слишком много слов. Роберт сходил в ванную, умылся, почистил зубы, взял из холодильника маленькую бутылочку апероля — и вернулся в свое гнездо из одеяла на диване.

По телевизору мелькали кадры каких-то разбомбленных городов. Один город, другой, раненые, шорох, шум. Роберт потер бутылкой лоб — люди умудрялись не меняться от века к веку. Постоянно кому-то нужно было воевать, что-то кому-то доказывать, что-то у кого-то отнимать… Вспомнить хоть ту историю с Америкой и Кубой — весь атлантический сектор патрульных ноги себе сбил, пытаясь сделать так, чтобы ни один идиот не испортил картинку времени. Да что атлантический, Роберт тогда, кажется, перезнакомился со всеми патрульными из всех когда-либо существовавших (и даже уже не существующих) времен — даже из такого далекого будущего, что патрульный больше походил на данелианина, чем на человека.

— Миротворческие силы Третьего Рейха выдвинуты в сторону Алеппо, — продолжала говорить диктор.

Роберт непонимающе уставился на экран. Мозг категорически отказывался осознавать услышанное. Во-первых, «миротворческие силы» и «Третий Рейх» никогда не должны были стоять в одном предложении. Во-вторых, он что, случайно перескочил на «Viasat History»?

Нет, обычный новостной n-tv.

— О курва, — только и смог выдохнуть Роберт, прежде чем выбраться из одеяла и кинуться одеваться в обычные для этого времени футболку и джинсы.

Гестаповскую форму он схватил в охапку и рванул в гараж.

Срочно в штаб — поднимать полевых историков, чтобы те немедленно — хотя зачем немедленно, если все давно уже случилось? — искали, где история пошла не так.

Нужно было убить этих немцев к чертовой матери. Здесь к гадалке не ходи, что без них не обошлось.

Темпороллер отозвался послушным приглушенным гулом и неярким светом. Координаты — и вперед. Хотя патрульные философы сказали бы, что в их штаб нельзя войти прямо — только протиснуться бочком.

В штабе о происшествии уже знали. Бормотали на темпоральном, собравшись за круглым столом с расчетами и диаграммами, хотя Роберт отчетливо слышал ругательства на немецком. Полевые историки, патрульные, лучшие профессионалы века (а еще двух последующих и одного предыдущего) ломали голову, пытаясь понять, что пошло не так.

— Левандовски, привет, — буркнули ему.

Роберт знал, когда все пошло не так. Он хлопнул на стол свою гестаповскую форму.

— Я знаю, когда все началось, — коротко сказал он.