Actions

Work Header

Размышления переоценивают

Work Text:

Вообще-то все, что Зак сделал — это открыл дверь. Входную дверь своего дома. Потому что кое-кто позвонил.

Вполне обычное действие, верно? Все открывают двери: свои, чужие — это в порядке вещей.

Короче говоря, ничто не предвещало таких последствий. Зак с тоской вспоминает времена, когда мог открывать двери и не замирать в неловком молчании — а ведь никто еще и слова не сказал — только из-за одного вида (но, блин, какого вида!) стоящего у двери гостя.

И еще — он понятия не имеет, зачем тот звонил. У Криса есть ключ от этого дома, как у Зака — от его, чаще всего они просто заходят друг к другу без лишних реверансов. Очень приятное чувство; Заку нравится доверять кому-то настолько, чтобы без раздумий отдать ключи, хотя тот даже здесь не живет, и Зак очень польщен, и благоговеет, и вроде как ошеломлен, что Крис тоже дал ему ключи. Потому что хоть тот чаще всего кажется простым соседским парнем, на самом деле тщательно оберегает личное пространство и не каждого впускает в дом. Или вообще никого. И да, они отлично поладили, но у Криса и с Зои тоже все прекрасно, только ей Крис ключи не дал. Может, причина отчасти в том, что она не живет по соседству, но не в этом суть. Суть в том, что Крис доверяет Заку, а он — Крису.

Вот почему Крис не должен звонить в двери. У него есть ключи. И, что самое главное, Зак не должен стоять в дверях и пялиться на него как идиот — но Зак правда не виноват, потому что, Моргана помоги, иначе не получается, пока Крис стоит там в футболке. Не совсем узкой и облегающей, но и не особенно свободной. Влажной футболке, потому что лето, сезон ослепительного солнца и жары и, очевидно, сезон Неодолимого Криса Пайна Во Влажной И Все Еще Не Совсем Облегающей Но Почему-то Облегающей футболке.

— Ну, ты меня впустишь или как? — спрашивает Крис Пайн во влажной и все еще не совсем облегающей, но почему-то облегающей футболке.

— Прхд, — отвечает Зак, пытаясь хотя бы слегка сдвинуться в сторону — его мозг и язык не в состоянии выдать правильное слово. Этого оказывается достаточно: Крис правильно истолковывает приглашение и протискивается мимо него в дом.

Заку вроде как нравится, что футболка облегает округлые плечи и висит на спине, подчеркивая небольшой изгиб поясницы. Если бы не джинсы, внутренний шов футболки мог бы неприятно щекотать верхнюю часть его зада, но Зак не то чтобы недоволен: в джинсах у Криса аппетитный зад. Такой же аппетитный, как спина, и черт, весь Крис аппетитный — независимо от формы одежды.

— Чувак, какого черта ты врубил кондиционер на максимум? — возмущается Крис, потирает предплечье, но продолжает путь в кухню.

Зак откашливается, собираясь ответить что-то полуосмысленное, пусть и не остроумное (например: «Потому что снаружи такая жара»), идет следом и пытается не потерять фокус, похотливо пялясь на эту спину. Серьезно, если он настолько завелся только из-за того, что кое-кто заявился в почти облегающей (хотя не совсем) влажной футболке, то пришла пора потрахаться. Особенно если этот кое-кто — Крис, потому что пусть Крис и персонифицированный ходячий секс (и да, Зак вроде как прошерстил Интернет и сохранил фотографии, если потребуются доказательства, но представляет количество людей, которые с ним согласятся — их куда больше, чем тех, кто возразит), Крис еще и лучший друг на свете, самый лучший. А Зак точно не хочет стать тем, кто вечно сохнет по объекту своей любви, прикидывая, есть ли хоть какой-то шанс. Так что он не сохнет. Чаще всего это несложно: они так хорошо понимают друг друга, что иногда доходит до банальностей; словно годами дружили и слова больше не нужны. Никому, даже брату, он не говорил: «Это как раз то, что я собирался сказать», — настолько часто — и ему не говорили — и ни с кем он не ржет так, чтобы от смеха пускать из носа пузыри. Великолепно, чудесно и бодрит, но время от времени — в основном, когда он уверен, что наконец-то достиг оптимального баланса между влюбленностью и необходимостью быть лучшим другом — Крис выводит его из равновесия.

Например, когда появляется во влажной облегающей футболке.

Честно, Зак понятия не имеет, почему — ну, зато понимает, почему футболки пользуются таким спросом. Очень хорошо понимает.

И Зак очень подавлен несправедливостью мира (это тот замечательный тип несправедливости, когда ты одновременно и счастлив, и ноешь, и заодно размышляешь, не пора ли перестать корчить из себя идиота и смириться — чудесно, плевать на последствия), когда Крис делает кое-что такое, от чего ощущение несправедливости становится еще острее.

Он говорит, ничего удивительного, Крис любит поговорить; в данный момент объясняет, как умудрился захлопнуть двери, и как чудесно, что у Зака есть ключ и что Зак живет поблизости, но так жарко, нужно как-то освежиться. Вот где начинается несправедливость. Потому что Крис подходит к холодильнику и наклоняется за бутылкой воды, а бутылки Зак хранит внизу (в мыслях всплывает картинка с полуголой женщиной, проделывающей то же самое, и подписью «Вот почему пиво хранят в нижнем отделении холодильника» — или что-то вроде), закрывает дверцу, поворачивается, открывает бутылку и пьет.

Наклоны — это отлично, и понятно, почему, но и питье — тоже отлично: кадык Криса двигается, и еще Крис потягивается, вроде как подставляя тело под очередной похотливый взгляд, можно пялиться без опасений, потому что он пьет с закрытыми глазами, но что плохо — это сочетание вроде как влажной футболки, обтягивающей грудь и, будто этого недостаточно, затвердевших сосков (причина — из холодильника тянет холодом, или виноват кондиционер, или и то, и другое, но кого в такой момент волнует физика?), которые четко просматриваются через красную ткань.

Подло. И чудесно, и Зак знает, что будет циклиться днями, проклиная и одновременно прославляя изобретателя футболок. Конечно, Крис определенно секси и в застегнутых на все пуговицы рубашках, он в чем угодно секси, но блин. Блин.

Так что Зак не виноват, что когда Крис опускает бутылку (словно в гребаной замедленной съемке, черт бы ее побрал) и смотрит на него из-под ресниц с искрой во взгляде слишком синих глаз, которые можно описать только как лазурные, а после, мать его, облизывает губы — и Зак правда не виноват, что не может ничего поделать и вроде как подскакивает к Крису. Совсем не изящно; по сути, настолько неуклюже, что отталкивает того на полшага назад к углу кухни, и Крис роняет бутылку, разбрызгивая ледяную воду по всему полу, и если бы Зак был в состоянии обратить на это внимание, то озаботился бы промокшими брюками и холодными босыми ногами, но он не замечает. Он слишком занят, пытаясь переварить тот факт, что обхватил ладонями лицо Криса и засунул язык ему в рот, словно варвар какой-то — и, блядь, вода холодная, и дыхание перехватывает, хорошо, что не нужно дышать; Зак всю жизнь дышал и очевидно имеет право ненадолго отвлечься, имеет же? — и после краткого мгновения шока Крис хватает его одной рукой за штаны чуть выше бедер, а второй, холодной после бутылки ледяной воды — тянет за шею и рывком придвигается, начиная контратаку.

Поцелуи не должны походить на войну, но именно этот похож, почему бы и нет, это изумительно. Сказочно. Невероятно. Восхитительно.

Черт, он целует Криса, что само по себе куда более невероятно, чем любой поцелуй с кем бы то ни было.

…стой. Стойстойстойстой.

— Стой, — пытается он сказать, но никак не выходит, потому что на самом деле совсем не хочется отрываться от этих губ и языка, особенно когда температура рта Криса возвращается к норме (и им стоит целоваться после чего-то ледяного, так получается намного волнительнее — или, как Заку кажется, должно быть волнительнее, потому что раньше он не целовал Криса, недостаточно параметров для сравнения этого совершенно прекрасного поцелуя с другими), но Зак отстраняется ровно настолько, чтобы сделать вдох или то, что можно посчитать вдохом, и вместе с кислородом в мозг начинает возвращаться и осознание реальности происходящего.

Зак бы грохнулся от шока, если бы Крис не обнимал его так крепко; пальцы на бедрах впиваются почти до синяков, а рука вокруг шеи (разве не была ладонь ледяной секунду назад?) ощущается так, будто его никогда не отпустят. А потом Крис говорит:

— Ни за что, — и голос низкий и грубый, отчего у Зака по спине стекает дрожь, и хочется продолжать, чем бы они ни занимались, чего бы это ни стоило, пока Крис продолжает звучать вот так.

Хочется услышать побольше таких звуков, и неважно, будет это связная речь или нет. Вообще неважно.

Да, он ненарочно двигает бедра навстречу бедрам Криса, вытягивая из того высокий хриплый стон, и собственный стон тоже ненарочный. Но Зак все еще дышит, все еще мыслит, и стоит отступить, чтобы рационально обдумать…

Крис открывает глаза, смотрит на него и шепчет:

— Не останавливайся, не сейчас, — и глаза говорят куда больше слов; в них уязвимость, страх, надежда, восторг и тот тип голода, который не просто похоть, а что-то большее, настолько большее, что у Зака пересыхает во рту, а сердце стучит вдвое чаще.

И он отвечает:

— Господи, никогда, — и снова ныряет с головой; реальность может вежливо сходить нахуй.

Или, что даже лучше, он собирается сотворить реальность. Сейчас. Позже. Сейчас.