Actions

Work Header

люблю тя, отп <3

Chapter Text

Тренер выдерживает паузу, глядя себе под ноги и многозначительно хмуря брови, прежде чем объявить, что сегодняшний день не станет исключением и тренировка закончится матчем три на три, а потом укоризненно смотрит на Ойкаву так, будто это он во всем виноват.
Нет, их предупреждали, конечно. И не раз.
- Это сейчас ты не видишь разницы; через два года это может стать серьезной проблемой.
Ойкава тогда махнул рукой, он был согласен на что угодно. Новая школа, новая команда, новая форма – и их, кажется, действительно берут вдвоем. Что такого может произойти через пару лет, чего он не видел сейчас? Главное, они будут вместе. Тренера тогда совещались долго, предварительно отойдя в сторону. Смотрели попеременно то на Ойкаву, то на Иваизуми, у которого тогда было выражение лица такое, как будто он хотел провалиться сквозь землю. До этого об этом никто не говорил вслух, они сами не знали, что в этом может быть загвоздка. Точнее, Ойкава не знал, а Иваизуми, судя по всему, догадывался, но все равно был не готов к тому, что ему могут отказать, тактично, но прямо в лицо заявив, что в их волейбольный клуб омег не берут. Да и вообще, чтобы омега состояла в спортивном клубе в этом возрасте, наряду с остальными, – было чем-то из ряда вон. Может, лучше заняться каллиграфией или го? Из Ойкавы их снисходительный тон выбил весь воздух, он знал, что выглядит капризным ребенком, когда повернулся к родителям и сказал: «Без Ива-чана не пойду», и они посмотрели на него со смесью раздражения и жалости.
Ойкава берет себе первогодок, а Ханамаки и Мацукаве не нужно ничего говорить: они сами пролезают под сеткой на противоположную сторону корта, где Иваизуми стоит один, поодаль ото всех. Киндайчи стоит в полразворота к Ойкаве, вытирая пот со лба: он всю неделю не смотрит в сторону Иваизуми, только краснеет ушами и периодически всего на пару мгновений скалится, мучительно жмуря глаза. Странно видеть его таким, а еще это вызывает в Ойкаве волну ответного раздражения, хотя это всего лишь Киндайчи, что он может. У Куними взгляд еще более отстраненный, чем обычно, и это настораживает сильнее: когда Ойкава берет его под локоть, привлекая внимание, Куними шарахается от его прикосновения, как от огня. Ойкава как можно более незаметно вздыхает. Предупреждали ведь, а он не послушал.
Но тогда это казалось каким-то бредом, понимание которого было доступно только взрослым. «Подорвет дисциплину», «выпадать из режима тренировок раз в три месяца на неделю», «скоро поймешь» - все эти фразы говорились как будто на иностранном языке, Ойкава кивал, но слова не имели никакого смысла. А вот третьегодки, кажется, понимали, или, по крайней мере, делали вид - и смотрели на Иваизуми не то со снисхождением, не то с опаской. Весь первый год свои течки Иваизуми с позволения тренера пережидал дома, потому что тогда еще можно было пропускать тренировки, а потом он быстро наверстывал упущенное. Ойкава ни разу его не навещал, хотя очень хотел. Не пускали родители, да и сам он нутром чувствовал, что лучше оставить его одного. Все было как по учебнику, прописанное сухим научным языком по шершавой бумаге.
А потом они перешли во второй класс и попали в стартовый состав – уже нельзя было забаррикадироваться на неделю дома, не отвечать на звонки, а потом появиться, как ни в чем не бывало, толкнуть плечом – «вот только не надо делать такое лицо, Дуракава». Нужно было заниматься, а еще играть матчи, быть на одном поле – и вот тут-то все обрушилось на Ойкаву, как опрокинутое ведро с ледяной водой.
- Мы подаем, - говорит Ханамаки как можно более непринужденно, но смотрит прямо на Ойкаву, слегка наклоняя голову, и Ойкава кивает, чувствуя прилив благодарности. С первогодками и второгодками он как-нибудь справится сам, а вот его самого, да и друг друга тоже, одергивать зачастую приходится им. Ханамаки был первым из команды, кто сдружился с Иваизуми, не сразу, конечно: таким породистым альфам, какими бы открытыми они ни были, довольно сложно принять омегу, как равного. Но Иваизуми был трудолюбивый, упражнялся не меньше, а то и больше остальных, и показывал результаты, которые довольно скоро заслужили искреннее удивление тренеров и сдержанную похвалу остальных игроков. Им четверым, единственным новым членам клуба в том году, приходилось много времени проводить вместе, и постепенно от предрассудков не осталось и следа: Иваизуми стал своим сначала среди них, а потом среди всей команды.
А потом, на втором году, он пришел на тренировку во время течки. Ойкава, конечно, уже сталкивался с таким, но, то ли в силу возраста, то ли потому, что такие контакты всегда были мимолетны, не имел ни малейшего представления о том, какой эффект на него это окажет. Ойкава не был готов. В тот день запах, подавляющий, дурманящий, ударил в нос, стоило Иваизуми показаться на крыльце его дома. Ойкава готов был поспорить, что он даже выглядел по-другому. Было лето, и Ойкава внезапно очень отчетливо увидел голую, покрытую мурашками, кожу, подставленную лучам утреннего солнца. Каждое движение тела Иваизуми было как в замедленной съемке: Ойкава зачарованно наблюдал за тем, как движется каждый сустав, как напрягается каждая мышца. Иваизуми тогда замер, как вкопанный. Нахмурился, увидев его замешательство, раздосадованный, и Ойкава знал, что он злится на себя – Иваизуми сам как-то рассказывал ему в сердцах, как ненавидит свое собственное тело в такие моменты.
Ойкава хотел что-то сказать, но получилось только проглотить образовавшуюся во рту слюну.
- Я пойду вперед, - процедил Иваизуми, не глядя на него.
Ойкава смотрел ему вслед, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не броситься следом. Знал только, что если догонит, то не получится обернуть все в шутку.
Когда он пасует Киндайчи, тот заколачивает мяч с каким-то особым остервенением. Удар рикошетит от сложенных рук Мацукавы, и мяч отлетает в стену.
- Я сам, - говорит он, как только Иваизуми дергается в сторону, чтобы подобрать. Затем подает Ойкава: не как обычно – мяч едва пролетает за сетку, и Ханамаки вместе с Иваизуми бросаются вперед, чтобы принять, сталкиваются плечами, и Ойкава видит, как Ханамаки сдерживается, чтобы тут же не отскочить в сторону.
- Свободный мяч, - говорит Ойкава, пасуя пониже – для Куними, но Киндайчи успевает выскочить вперед первым, неловко касается мяча ребром ладони, и он летит в угол за пределы площадки.
- Киндайчи, - Ойкава пытается улыбнуться, но вместо этого на его лице появляется предостерегающая гримаса. Он чувствует, как их напряжение передается ему, пытается встряхнуться, но тут по ту сторону сетки происходит переход, и Иваизуми оказывается прямо перед ними.
- А, вот и наш доблестный блокирующий, - говорит Ойкава, на всякий случай делая шаг назад, и его голос звучит вымученно. Иваизуми если и смотрит на них, то никогда – прямо в лицо, и Ойкава знает, что это не демонстрация покорности, а нежелание их провоцировать, но в его помутившемся сознании все обретает ложные краски. Он бросает взгляд на тренера, но тот легонько качает головой, кивая на часы – еще двадцать минут, и Ойкава чувствует, как дрожит от злости – только не совсем понятно, на кого.
Оставшееся время они проводят, срываясь друг на друге и забивая мячи в ауты. На своей последней подаче Ойкава не выдерживает: целит прямо в Иваизуми, и мяч отскакивает от его предплечья вверх. Потом это повторяется еще два раза, Иваизуми мрачнее тучи, но Ойкаве сейчас все равно, и он не обращает внимания на укоризненные взгляды Мацукавы.
- Ойкава! – кричит Мизогучи с противоположной стороны зала, где занимается с запасными. – Заканчивайте уже!
- Но тренер, так Ива-чан никогда не научится нормально принимать!
- Довольно, - Ирихата поднимается со скамьи и свистит в свой свисток. – На сегодня хватит.
Ойкаве кажется, что он слышит коллективный вздох облегчения и воздух понемногу начинает разряжаться; команда понуро бредет в раздевалку, расталкивая друг друга. Мацукава сгребает в охапку Киндайчи и Куними, подталкивая к остальным. Ойкава смотрит им вслед и вспоминает их лица в тот день, когда Иваизуми впервые при них пришел на тренировку в течку - удивленные и уязвленные, как будто он скрывал большой секрет, а сейчас они нечаянно его раскрыли. Ойкаве тогда было забавно на них смотреть: со стороны никто в здравом уме и предположить не мог, что Иваизуми – омега, и ошарашенная реакция узнающих об этом новичков всегда его веселила. Еще со времен капитанства в средней школе Ойкава приноровился ставить зарвавшихся альф из других команд на место (в тайне от Иваизуми, конечно, который всегда одергивал Ойкаву, если замечал). В собственной команде уж тем более это не было необходимо, потому что все эти задирающие нос альфы из новеньких сами рано или поздно неизбежно начинали уважать Иваизуми, некоторые даже подходили просить прощения, в ответ на что Иваизуми только смеялся и трепал их по волосам.
В первый раз Киндайчи и Куними еще сидели на скамье, наблюдая издалека, а когда все кончилось, Киндайчи все еще смотрел на Иваизуми восторженными блестящими глазами, и Ойкава тогда вздохнул с облегчением. Но сейчас, когда они находились от него в непосредственной близости, все было чуть по-другому.
- Я уберусь, - говорит Иваизуми, как будто у него есть выбор, как будто он может сейчас пойти в раздевалку вместе со всеми, как ни в чем не бывало. Ойкаве тоже не хочется пока переодеваться, он и сам дошел до ручки, а уж в компании двух десятков остальных таких же точно не выдержит – а ему этого никак нельзя.

Вместо того, чтобы начать собирать мячи, разбросанные по залу, Иваизуми берет свое полотенце и садится на скамью в самый дальний угол, положив его на голову. Ойкава подходит к сетке, дрожащими пальцами начинает распутывать узлы. Через какое-то время слышно, как в раздевалке начинает туда-сюда хлопать дверь, до них доносят приглушенные слова прощания, а потом все довольно быстро затихает.
Иваизуми молча поднимается и бредет мимо Ойкавы, свесив голову. Ойкаве хочется его встряхнуть, но вместо этого он отворачивается, когда Иваизуми проходит мимо, корчится, когда знакомый запах нещадно бьет в ноздри и по телу проходит длинная, обжигающая судорога. Ойкава сам виноват – его предупреждали. Родители, в том числе. «Хаджиме-кун хороший мальчик, но вам будет сложно общаться, как раньше» - сказала его мать совсем недавно, но Ойкава только фыркнул. А сейчас кажется, будто он падает в пропасть, и никто даже не пытался его удержать.
Когда за Иваизуми захлопывается дверь, он не выдерживает, обида – на себя, на него, на их тела, на их отказывающийся нормально функционировать мозг - мешается с желанием, с элементарной физиологической нуждой, и вдаривает одновременно – по паху и голове – так сильно, что на глаза наворачиваются слезы. А потом Ойкаве становится плевать, он уже не соображает, что делает, и приходит в себя, только когда чувствует запах крови.
Ойкава отстраняется от Иваизуми – тот взъерошен, футболка задралась до груди, ладони сжимают плечи Ойкавы, а смотрит во все глаза, и в этом взгляде столько всего намешено, что даже хорошо, что Ойкава не в состоянии сейчас даже назвать свое имя. Он прижимается к жесткому бедру, чувствует, как Иваизуми толкается ему навстречу, и зажмуривается, переводя дыхание, но сердце стучит так быстро, а руки все шарят по голому напряженному животу, выпирающим ребрам, задевают торчащие соски под тканью, как будто живут собственной жизнью. И Ойкаве так хорошо впервые за долго время плыть по течению, не противиться своей природе - и хочется больше, несравнимо больше, и Иваизуми сейчас не будет сопротивляться, а напротив – охотно позволит. У Ойкавы тянет под сердцем и кажется, что он закупоривал это в себе уже очень давно. Но вдруг Иваизуми сжимает его запястье – легонько, будто из последних сил. Ойкаву перетряхивает.
- Не хочешь? – выдавливает он пересохшими губами самое невероятное утверждение, какое только может сейчас придумать.
Иваизуми долго фокусируется на нем, и от осознания того, что он вряд ли сейчас даже осознает, с кем находится, Ойкаву отпускает окончательно. Он вытирает каплю крови с нижней губы Иваизуми, проводит рукой по его потным полосам. Несмотря ни на что хочется притянуть его к себе, но тут Иваизуми дергается всем телом, отгораживается от Ойкавы дрожащей рукой, и Ойкаве необходимо все имеющееся у него самообладание, чтобы сделать шаг назад, вместо того, чтобы отвести руку в сторону и прижаться к нему теснее.
- Извини, - говорит Ойкава. Так стыдно ему не было никогда, кажется, что он теперь даже в глаза Иваизуми не сможет посмотреть. Липкий страх обволакивает его нутро, нужно срочно что-нибудь сказать, но Ойкава может только повторять: - Извини, извини.
- Чего ты заладил? - Иваизуми одергивает футболку, мешкает, а потом откашливается и легонько стукает Ойкаву по голове. – Все в порядке. Это же просто физиология, ничего не поделаешь.
Ойкава кивает. Еще несколько шагов назад даются уже легче. Иваизуми поднимает на него взгляд – настороженный и виноватый, и Ойкава стискивает зубы. Как же глупо получилось, а он еще считал, что может поручиться за других, тогда как не может поручиться за самого себя. А еще Ойкава со внезапной, мучительной ясностью чувствует себя одиноко, как будто они здесь оказались совершенно случайно, абсолютно чужие друг другу люди.
Нужно собираться домой. Иваизуми многозначительно на него смотрит, все еще не двигаясь, прижимаясь спиной к стене, пока Ойкава не хватает свою одежду и не идет переодеваться в душ. Там он включает воду, прижимается голыми лопатками к холодному кафелю, и исступленно дрочит, все еще чувствуя привкус крови во рту.