Actions

Work Header

Неразрывной красной нитью

Work Text:

Летом 1927 года на город обрушилась жара. Кирпичные стены домов, металлические крепления моста, даже тротуар под ногами раскалились настолько, что невозможно стало дышать.

Баки осторожно вышел из дома и огляделся по сторонам. В прошлый раз ему досталось от соседки — миссис Дункан облила его водой, когда пыталась полить свою лестницу, чтобы создать хоть какое-то подобие влажности. Ее старческие руки тряслись так сильно, что она не могла удержать в них не то что ведро, но даже ковш с водой. Баки терпеть не мог ходить в мокром, пусть даже воздух нагрелся, как в адской печи.

Сегодня Баки собирался улизнуть в ближайший парк — посидеть в тени на свежем воздухе, почитать книгу, взятую в библиотеке пару дней назад. Вчера мама узнала, что Баки подрался с мальчишками с соседней улицы. Это было плохо, потому что на той же улице находилась кондитерская, в которую Баки бегал за любимыми конфетами. Шоколада хотелось неимоверно, поэтому Баки старался отвлечься – хотя бы чтением.

На самом деле Баки старался быть приличным мальчиком, в драках просто так не участвовал. Но что поделать, если трое подростков избивают одного, которому на вид даже десяти не дашь? Разумеется, Баки вмешался. И только потом понял, куда влез.

Маме он об этом не сказал — испугался. И теперь очень надеялся, что она не узнает.

Приличный альфа не ввязывается в драки на улицах, но он обязан защитить того, кто слабее. Это Баки знал прекрасно.

Но что делать, если драку затеял омега? Кого защищать? Тех троих бет, которые лет на пять старше, и превосходят числом и силой? Или же всё-таки омегу, ущемив того в праве самому решать свои проблемы?

Вообще-то Баки даже не понял бы, что этот тощий задиристый мальчишка — омега, если бы не чёрный шнурок у него на шее. На шнурке висело изящное украшение — очень похожее на маленькие карманные часы, золотые с крышкой, украшенной белым причудливым узором. Такие вещи носят только омеги. Они вообще много всего подобного носят. И не годится вставать поперёк их решений.

Омеги обычно очень красивы, как, например, мама Баки, или мистер Хант, учитель математики. Их принято уважать, относиться к ним с почтением. Мистера Ханта и правда очень любят все ученики, он умеет найти подход к каждому, понятно объясняет задания. У омег особенная стать — это слово очень нравилось Баки. Он восхищался тем, как выглядит мама, какая у неё походка, осанка... да и вообще — мама просто удивительно прекрасна.

А этот мальчишка, с разбитым носом и коленками, расцарапанными ладонями и яростным взглядом был совсем не похож... ни на кого. Даже альфы не бывают настолько бешеными.

В общем, неуютное ощущение после вчерашнего происшествия не отпустило Баки, поэтому он поспешил в парк, держа в руке книгу.

Главное, чтобы мама не узнала об этом, а остальное можно пережить.

▁ ▁ ▁▁▁▁▁▁▁▁▁▁ ▁ ▁

В семье Баки почти все родились бетами. И папа, и сёстры, и даже бабушка. Только он сам и его мама отличались. Баки знал, что в день совершеннолетия ему придётся закрыть своё лицо, как и полагается взрослому альфе. Когда-нибудь в будущем он выберет себе пару, желательно, конечно, омегу. Правда, омег катастрофически мало.

Сидя на парковой скамейке, Баки закрыл книгу и посмотрел вверх: сквозь ветви деревьев проглядывало выцветшее небо. Такого нежно-голубого цвета, как...

Перед глазами возник образ вчерашнего мальчишки. Тот стоял у стены и вытирал грязным кулаком разбитый нос, а его обидчики, услышав, как Баки зовёт полицейского, постарались побыстрее удрать из переулка.

На самом деле никакого полицейского Баки так и не привёл, но спасённый пацан смотрел на него с нескрываемой злостью.

Баки понимал, что нарушил правило – влез в дела омеги. И всё равно было обидно, что к нему отнеслись с такой едва ли не ненавистью. Он ведь ничего плохого не сделал. Всего лишь попытался помочь. Этому мальчишке не больше десяти лет, он бы не смог дать отпор троим парням, которые старше его лет на пять. Старше, больше, сильнее.

Несправедливо.

Если рассказать об этом папе, тот, конечно, поддержит Баки в его решении заступиться за более слабого, пусть даже и омегу. Папа всегда говорил, что правила — как указательные знаки, куда можно идти, а куда — нет. Но иногда бывают ситуации, в которых правила просто не работают. Вчера Баки решил, что ни один из этих «указательных знаков» не стоит того, чтобы позволить троим избить одного мелкого омегу. Пусть и бешеного.

Вот только маме об этом лучше не знать.

С тяжёлым вздохом Баки опустил голову, посмотрел в сторону и замер.

Тот самый омега вышагивал по узкой дорожке, держа в руках большой альбом. Выглядел он не очень хорошо, даже издалека становилось заметно, какой синяк цветёт у него под левым глазом. Только это нисколько не умаляло достоинства во всем его внешнем виде.

▁ ▁ ▁▁▁▁▁▁▁▁▁▁ ▁ ▁

Осень 1932 года стала для Баки особенной: он наконец-то влюбился, но пока не знал, ответят ли ему взаимностью.

Мама его ругала, говорила, что не полагается хорошему альфе так откровенно вести себя. Тем более в таком возрасте — всего лишь пятнадцать лет.

Но Баки было всё равно. Он думал, где бы подзаработать денег, чтобы купить этой хорошенькой бете цветы или конфеты — мама заявила, что не для того даёт ему деньги на карманные расходы, чтобы он их разбрасывал направо и налево.

Конечно, она имела ввиду совсем не это. Мама хотела, чтобы Баки скопил к своему совершеннолетию хорошую сумму и мог начать ухаживать за приглянувшейся омегой.

Потому что омегам принято дарить ценные подарки: дорогие украшения, такие, чтобы глаз не отвести. Папа, когда ухаживал за мамой, даже работу поменял, чтобы скопить на жемчужное ожерелье. А потом работал денно и нощно — чтобы к свадьбе купить ей серебряные серьги с изумрудами. И каждый год старался сделать ей на день рождения действительно роскошный подарок.

Счастье, что в их семье нет других омег. Это ж разориться можно!

Поэтому, когда Саманта Уорден обратила внимание на Баки, его сердце забилось с такой скоростью, что стало трудно дышать. Сейчас, пока ему ещё нет шестнадцати, очень легко познакомиться с девушкой. Потому что она может видеть его лицо, а вот потом... потом...

Баки временами становилось страшно.

Он шёл домой после занятий всё по тому же парку и вдруг замер, увидев сидящего на скамейке под клёном подростка. В руках тот держал большой альбом и что-то сосредоточенно рисовал.

Тихо шуршали падающие листья. Жёлтые, изящно очерченные, они так плавно падали, играя на солнце золотом. Баки стоял и не мог понять, что случилось. Почему сердце забилось иначе.

А потом до него дошло — это тот самый омега, с часами на чёрном шнурке. Солнце сияло так ярко, его лучи падали сквозь ветви деревьев, и казалось, что от этого подростка исходит неземное сияние.

Как? Как такое вообще может быть? Он ведь некрасивый, худой и какой-то угловатый. Ладони слишком большие для его щуплого тела, слишком узкие плечи, да и вообще! Что не так?

Баки попробовал сделать вдох. Он не думал, что так бывает.

Очень захотелось прийти домой как можно скорее — забиться в угол своей комнаты и расплакаться непонятно с чего. Но альфы не плачут. Мужчины вообще не плачут. Хотелось, чтобы это непонятное жуткое чувство, давящее тисками в груди, исчезло, чтобы кто-нибудь сказал, что всё обязательно будет хорошо.

Вот только ничего хорошо уже не будет.

Почему-то это Баки знал точно.

▁ ▁ ▁▁▁▁▁▁▁▁▁▁ ▁ ▁

Весной 1933 года детство для Баки закончилось. В день шестнадцатилетия за праздничным столом собралась вся семья, все поздравляли, дарили подарки, каждая из сестёр преподнесла что-то милое и не очень дорогое, начиная с булавки для галстука, заканчивая вязаным перчатками. Бабушка вручила ему карманные часы на цепочке — самый дорогостоящий и самый взрослый подарок, который Баки вообще получал за всю жизнь.

Но потом встали родители, и мама достала из бумажного пакета с фирменной символикой длинный-длинный очень тонкий шарф-лисам тёмно-синего цвета. Такие шарфы стоили больших денег, их дарили альфам как символ взросления, мужественности. Лисам подчёркивал статус альфы и становился частью всей следующей жизни.

Родители улыбались — с радостью и грустью одновременно, у мамы немного дрожали руки, когда они повязывали ему этот шарф, закрывая лицо.

— Поздравляем, сынок, — сказал папа и прижался губами ко лбу Баки через тёмно-синюю ткань лисама. — Мы гордимся тобой.

Баки стал взрослым. Взрослым альфой.

Альфы скрывают свою внешность, чтобы не провоцировать окружающих. Вполне хватает их запаха, чтобы влиять на волю оппонента. Теперь этот шарф можно будет снять только дома, в своей комнате, наедине с собой. Или — перед своей парой.

Баки и сам не заметил, как ткнулся маме в плечо, и она обняла его, а потом и папа обнял — поверх маминых рук.

Баки стал совсем взрослым.

▁ ▁ ▁▁▁▁▁▁▁▁▁▁ ▁ ▁

В школе взрослых альф среди учеников было мало, и они держались в стороне. Им составляли своё расписание, и Баки пришлось подчиниться этим правилам, потому что он — хороший альфа. Семья должна гордиться им.

Омеги тоже ходили особняком, мало с кем общались, если только между собой. Им не запрещалось учиться в общем классе — в конце концов, это же не закрытая школа.

Баки замечал их в столовой во время обеденного перерыва: статные, холодные, переливающиеся в солнечном свете яркими брызгами цвета от всевозможных заколочек-булавочек-брошей. Они вызывали скорее оторопь, чем восхищение. Ещё недостаточно взрослые, чтобы жить самостоятельно и принимать серьёзные решения, но уже знающие нечто такое, что не позволяло им быть обычными детьми.

Когда повзрослеют, станут мягче, конечно же, особенно если повезёт с парой, но сейчас...
Говорят, в древние времена простые смертные вообще падали перед омегами ниц, боясь посмотреть в глаза, боясь потерять свободу и душу. А в Средние века их и вовсе на кострах сжигали. Извели почти всех, потому и мало их теперь. Трясутся над ними, боятся, что вымрут совсем.

Баки понимал, почему так.

Без омег мир потеряет самое главное — мудрость и чистоту сердца, смелость и преданность. Это бетам можно быть ветреными, подверженными страстям. Им можно совершать глупости и просто жить. Но без омег жизнь станет совсем другой.

Сложнее.

Ужаснее.

▁ ▁ ▁▁▁▁▁▁▁▁▁▁ ▁ ▁

Того мальчишку Баки видел теперь часто. Из-за смены расписания его занятия теперь стали совпадать с занятиями по рисованию. И не заметить такого странного омегу, как Стив Роджерс, оказалось просто невозможно.

Даже в школе он был каким-то другим. Вечно влезал в конфликты, спорил с учителями. Однажды даже нарвался на скандал с директором. Ученики шептались, что с ним постоянно одни проблемы — лезет, куда не просят, но что поделать с омегой, если он вбил себе что-то в упрямую голову?

Нет, Баки понимал, что это всё не на пустом месте — просто этот Стив Роджерс не выносил несправедливости. Порой и у него самого кулаки чесались. Но ведь можно же решить проблему мирным путём? Без конфликтов?

Или иногда только так и нужно?

▁ ▁ ▁▁▁▁▁▁▁▁▁▁ ▁ ▁

Зимой 1936 года случилось странное. Когда Бетти, самая младшая из сестёр, подхватила тяжёлую простуду, её положили в больницу. У Баки, как и у всей семьи, просто разрывалось сердце. Им разрешали не только навещать её, но даже оставаться на ночь.

Мама часто сидела с ней, но иногда и Баки мог выкроить время.

В тот вечер он пришёл довольно поздно, сильно продрог. На улице снег сыпал не переставая, и ветер дул в лицо, царапая сухими, колкими снежинками.

Проходя по коридору к палате сестры, Баки вдруг услышал тихий разговор:

— Всё будет хорошо, мам, — устало звучал чей-то голос. — Вот увидишь, я поправлюсь. Это же не в первый раз, правда?

— Стив, конечно, поправишься, — голос женщины дрожал от слёз.

Баки замер и повернулся в сторону палаты, в которой говорили. Но вместо больного и его матери, у приоткрытых дверей стоял священник.

Захотелось перекреститься, малодушно надеясь, что этот ужас так и останется здесь, у этих дверей. Что его сестру обойдёт эта чаша.

Но Баки тут же одёрнул себя.

Священник заметил его и вежливо кивнул, Баки кивнул в ответ, хотя, возможно, из-за мокрого от снега синего шарфа, закрывающего лицо, получилось не очень заметно.

Утром Баки, проходя по коридору обратно, снова задержался у той двери, но она была закрыта, и в коридоре царила мёртвая тишина. Баки подумал, что голос больного показался ему знакомым, что, может быть, этот самый Стив и есть тот омега. Что, может быть, это всё только дурные предположения.

А через месяц, в марте Баки снова встретил в парке Стива Роджерса, рисующего что-то в своём альбоме. Баки уже знал, что зимой именно он лежал в той палате — Бетти слышала о «бедном мальчике из третьей палаты» от соседок. И сердце почему-то бешено забилось: жив.

Он ещё не знал, что судьба сведёт их вместе не раз, что однажды Баки спасёт Стиву жизнь, снова заступившись в очередной драке. Что они станут лучшими друзьями.

Вот только Стив не увидит его лица до самого ноября 1944 года.

Баки ещё не знал, что все свои сбережения потратит на серебряный браслет с голубыми топазами в надежде подарить его Стиву, но так и не подарит. Потеряет в холодном осеннем лесу, когда попадёт в плен.

Ничего этого он ещё не знал, но судьба уже связала их вместе неразрывной красной нитью.