Actions

Work Header

Ничего особенного

Work Text:

Здесь холодно, сыро, на камнях неудобно сидеть, и у меня уже затекли руки, а о ногах и говорить нечего. Всё это, конечно, было бы абсолютно несущественно перед лицом гибели, но я-то уверен, что умереть мне и на этот раз не дадут. Ну, не так чтобы и хотелось. Короче, стандартная для меня ситуация — вокруг сплошные смертельные опасности, одна другой краше, и я использую одни из них, чтобы нейтрализовать другие, а в остатке получаю чашечку чая. Получу, когда всё на сегодня будет кончено.

Попытки содрать повязку о стену или распустить узел плечом мне уже надоели, поэтому я просто жду. Меня всё равно найдут, даже если меня вырубить, запереть в железном сундуке и выкинуть в море. Может быть, найдут даже вовремя. Себастиан ведь перфекционист, и если я сдохну, не дав ему выполнить свою часть контракта, его это крайне огорчит. Но, возможно, если бы он не был таким отвратительно идеальным, он бы уже сейчас был здесь, а не носился непонятно где?

— Куда. Ты. Запропастился, — шепчу я. Тоже не в первый раз. Но у него, видимо, свои приоритеты, и мое «Беги сюда и вытащи меня отсюда», не подкрепленное печатью контракта, сейчас значит для него не больше, чем требование принести пирожное вне графика. То есть ничего не значит — кроме возможности поиздеваться лишний раз.

Тихий шум заставляет меня вытянуть шею, вглядываясь в ночной мрак. С знакомым звуком неторопливых шагов, появившихся ниоткуда, ко мне приближается еще более знакомая черная фигура, которую я, кажется, разглядел бы даже в более глубокой темноте и даже без отмечающих ее осколков белизны — перчаток, рубашки и прячущегося в тени растрепанных волос бледного лица.

Дворецкий останавливается передо мной, бросает не очень внимательный взгляд на связывающие меня веревки и собирается что-то сказать, но сейчас я как-то не в настроении вступать в обмен подколками, поэтому банально начинаю ругаться первым:

— Где тебя носило? То, что убили бы меня только на рассвете, не повод заставлять своего хозяина торчать тут всю ночь.

— Потом объясню, — говорит он, подходя ближе, — и наказание за такое небрежение получу, если можно, тоже потом. — Веревка соскальзывает с моих запястий, разорванная им легко, как паутина. — Сейчас будет лучше побыстрее уйти. — Тут он все-таки не удерживается от замечания: — У меня были достаточно важные дела, но, разумеется, когда я выбрал заняться ими, я недооценил ваш талант попадать в неприятности, молодой господин.

— Самая моя большая неприятность — это ты, — ворчу я, пытаясь вытянуть вперед онемевшие ноги.

Вообще-то это, пожалуй, не совсем правда. Если подумать, этот несносный дворецкий — самое мое большое везение, за всю жизнь. Но меня-то, в отличие от него, никакое заклятие не обязывает говорить правду и ничего, кроме правды. Поэтому я имею право немножко сгустить краски. Мне даже жаль, что он не обижается и не спорит, а только молча ухмыляется, стряхивая с меня остатки веревок. Когда он наклоняется, перед глазами мелькает лишнее светлое пятно — прореха в черном фраке. Не знаю, что у него были за важные дела, но что ему там почти оторвали рукав — это точно.

Ну да ладно, всего-навсего рукав, а не руку. Да даже если бы и руку — какое мне до этого дело?

Но я все-таки говорю, указывая взглядом на эту дыру:

— Ты, как я погляжу, тоже без неприятностей не обходишься.

Демон не отвечает, и ладонь его замирает, только коснувшись металлического ошейника — последнего, что он должен был снять. Сначала мне кажется, что дело в самом этом предмете — может, он заколдован или еще что-нибудь в этом роде, — но потом я понимаю, что Себастиан прислушивается к чему-то более далекому, чем мои слова и чем ощущения в собственных пальцах. В следующую секунду он выпрямляется — оставив меня прикованным к этой чертовой стене, — и поворачивается к темнеющей перед нами площадке. Я по-прежнему не слышу и не вижу ничего, кроме шумящих на слабом ветру деревьев.

— Что еще за… — начинаю я, но он прерывает меня, раньше, чем я успеваю приказать закончить начатое дело и только потом лезть в очередную драку:

— Вам будет безопаснее оставаться здесь, молодой господин. Я скоро вернусь, — и исчезает где-то по ту сторону стены, только фалды перед носом мелькнули.

Я стискиваю зубы, чтобы не проводить его словами, совершенно неподходящими графу Фантомхайву. Приказ немедленно вернуться и освободить меня я тоже сдерживаю. Не слабоумный же я, в конце концов, и не калека, чтобы быть не в состоянии снять без помощи своего дворецкого какой-то дурацкий ошейник!

 

Уже несколько минут, как драка переместилась на эту сторону поляны. Уже несколько минут, как я имею сомнительное удовольствие созерцать это зрелище. Один демон против четырех непонятных космато-чешуйчатых звероподобных тварей — их облик можно было бы назвать смехотворным, если бы я не понимал, что они представляют нешуточную опасность, и не чувствовал эту опасность каждым нервом. Почему бы ему просто не договориться с ними — они, в отличие от тех же шинигами, явно из его же ведомства… А впрочем, кто их знает, он никогда не рассказывает мне ничего о своем мире и об их демонских порядках. Или, скорее, я никогда об этом не спрашиваю.

Недовольно глядя, как пятеро инфернальных существ с переменным успехом гоняются друг за другом, я по-прежнему тереблю винт на ошейнике, не получая от этого ничего, кроме боли в пальцах. Нет, волны впивающихся в руки при каждом движении невидимых иголок остались в прошлом… я и сам не заметил, когда, но, кажется, уже после того, как я увидел этих чудищ. Но пытаться открутить без каких-либо приспособлений слишком плотно закрученную резьбу — само по себе не очень приятное занятие. То, что мне приходится делать это почти вслепую, тоже не облегчает мою задачу и не улучшает мне настроения.

Сколько можно возиться с этой облезлой нечистью? По всем параметрам это сражение слишком затянулось. И я даже не знаю, почему. Не знаю, что это за существа. Не знаю, есть ли вообще шанс их убить. Знаю только, что Себастиан пообещал вернуться. Причем скоро. Интересно, что в его системе измерения «скоро»? Сто лет?

Они ревут довольно-таки жалобно, когда он попадает в них своими ножичками (или это были вилки?), но непохоже, чтобы от этого они стали медленнее двигаться. Демон пока тоже бегает довольно шустро, хотя я сам видел, как одна из них изловчилась цапнуть его за ногу. Надеюсь, раны от одной потусторонней сущности не обязательно опасны для другой потусторонней сущности?

Себастиан, сволочь, ты же обещал вернуться, ты не можешь нарушить слово. Себастиан, сволочь такая, ты не стал бы это делать, если бы они были слишком сложным препятствием. Но мог ты хотя бы дождаться, пока я прикажу тебе их прибить? Зачем мне эта печать на глазу, если ты, вместо того, чтобы выполнять мои приказы, будешь бегать где тебе нравится и сражаться с кем вздумается?

Эффектное сальто над головами противников встречается с не менее эффектным — точнее, с более эффективным — встречным прыжком. Кажется, это первый раз, когда кто-то сумел предвидеть этот его выверт. И я, вцепившись пальцами в свой ошейник, тупо смотрю, как бессмысленная зубастая пасть выхватывает дворецкого из воздуха и швыряет на землю.

Их по-прежнему четверо, а он по-прежнему один.

До меня доносится треск рвущейся ткани и заглушивший его хриплый вой, переходящий в затихающий визг, а потом от кучи-малы, в которой я мало что мог разобрать, отделяется юркая черно-белая фигура… У его фрака сегодня явно несчастливый день. Чудища тоже разделяются и снова окружают демона — но одно остается лежать неподвижно. Для них этот день тоже не самый удачный. Теперь их трое. Против одного.

Он всегда один против всех. На моей стороне нет никого, кроме него. На его стороне — нет никого вообще. Для демона, наверное, нормально быть одиночкой, но всё же раз за разом — один против толпы народа, со столовым ножом против пистолета, с голыми руками против косы смерти, с нахальной улыбкой против всего на свете… Всегда один, потому что никто другой в такой заварушке попросту не выживет. Я это понимаю, но это не значит, что мне это должно нравиться — во всяком случае, сейчас, когда я смотрю на всё это, прикованный идиотской цепью к идиотскому камню, а их три — в самый раз, остается еще свободная нога, чтобы заехать самой наглой по уху, — а за узеньким рядом низких деревьев целый город, которому всё равно, потому что мы и работаем ради того, чтобы ему было всё равно. Ваших детей, братьев, родителей, друзей, соседей убивали полгода на этой идиотской поляне, но сейчас всё, чего я должен желать, — это чтобы вы спали спокойно, а не чтобы вы вылезли однажды из своих вонючих домов, хотя бы посмотреть, как это выглядит, когда прыгает в темноте среди сгустков темноты белое пятнышко, это ведь так красиво и весело, и, правда же, было бы еще забавнее, если бы однажды все-таки пришел кто-то и помог ему, хоть кто-нибудь, хоть раз…

Еще одно существо после отчаянной серии ударов беззвучно валится наземь, надеюсь, что надолго. Один против двух — если Себастиана еще можно, конечно, считать боеспособной единицей. Кажущиеся в полумраке черными кляксы почти сожрали белизну рубашки — впрочем, это еще может быть не его кровь, но двигается он в любом случае медленнее, чем раньше, и как-то неуверенно, да что я могу знать, мне отсюда не видно ничего, и не слышно уже ничего, ни рычания, ни пыхтения, ни хруста ломаемых костей, ничего, кроме собственного безмолвного вопля, бессмысленного, как я сам здесь на цепи в ошейнике на ржавых винтах, вопля, заполнившего мою голову и гудящего там, будто она стала металлической и внутри пустой: помогите ему, наплевать, что он бессмертный демон, что он убийца и садист, что он однажды меня убьет, наплевать на всё, просто спасите его, кто-нибудь, хоть кто-то…

Господи, помоги ему. Я понимаю, что это бред, но это, чёрт меня возьми, кажется, действительно именно то, что я сейчас хочу сказать, — господи, спаси его, да, я знаю, что он демон, что он единственный здесь до самого горизонта и дальше, не считая меня, кому спасение не положено, не знаю уж, почему, но ты же бог, ты же можешь хоть раз отменить собственные правила? Господи, помоги ему, я помню, что не мне тебя просить, но не во мне же дело, а в тебе. Да, когда-то давно я сказал, что тебя нет, потому что ты не спас меня, поэтому я и оказался на той стороне, где он, и мне уж точно не полагается теперь никакого прощения и спасения, если ты все-таки есть, но я не об этом, я о том, что он ведь не я, может быть, ты поможешь ему как-нибудь… по знакомству, что ли, господи, какую чушь я несу, господи, ну пожалуйста, сделай это всё равно, что бы я ни говорил. Да, он демон, твой враг на веки вечные, и он называет тебя бесполезным придурком — а я, например, не очень уважаю принца Сому, но если бы Сома увидел, что меня бьют, он бы заступился, правда?

Ведь правда?

 

Одна из зверюг неловко налетает на другую: Себастиан очень кстати успел упасть и отползти, когда они набросились на него одновременно. И даже пырнуть очередным ножичком (сколько их у него вообще?) ту, которой досталось больше. Кажется, даже удачно — вой поднялся на весь лес. Но та, которой досталось меньше, тоже не теряет времени.

Черный клубок, в котором я уже ничего не могу разобрать, катается по земле. От деревьев наползли полосы тумана, превращающие всё в какую-то плохо нарисованную картину. Пентаграмма пульсирует саднящей болью, но никак не помогает понять, что происходит. Да и что тут понимать? Один на один, через десяток секунд всё будет ясно.

И всё действительно заканчивается. Черная масса безжизненно распластывается по земле, слабый блеск чешуи едва намечает ее очертания. Какое-то время на поляне не движется ничего, кроме тумана, да еще я без особой надежды тереблю ошейник. Потом из-под этой мертвой туши наконец выбирается человеческая фигура. Сделав несколько неверных шагов, опускается на колени… Ничего, я могу и подождать. Опять упрямо поднимается на ноги и идет сюда. По пути еще и задерживается, чтобы что-то подобрать с земли, — я, кажется, сказал, что могу подождать? Так вот я, похоже, снова соврал.

К тому моменту, когда Себастиан останавливается в паре шагов от меня, он уже почти не хромает. А вот его одежда, в отличие от него самого, ускоренной регенерацией не страдает и представляет собой сейчас причудливую мозаику из дыр и кровавых пятен. Разодранный пополам фрак он тащит в руке, перекинув через плечо.

— Мой костюм снова испорчен, — объявляет он патетически, бросая на меня такой взгляд, будто это лично я ответственен за каждую дырку в его драгоценной униформе, раз уж за ущерб, нанесенный его собственному телу, обвинить некого. Скрипнув зубами, я говорю:

— Хватит уже ныть по поводу одежды, сколько можно?

— Это не нытье, это констатация факта. Они порвали…

— Я сказал: прекрати ныть… — И добавляю вполголоса: — А то запрещу покупать новый и заставлю ходить в лохмотьях.

— О, это было бы жестоко, — усмехается он. — Но больше всего от этого пострадала бы ваша собственная репутация, милорд. — Тут он наконец-то соизволил снять с меня ошейник. Отброшенная цепь зазвенела, упав на камни. Чёрт возьми, я даже не успел понять, как он это сделал… — Вернемся в дом? Здесь нам, кажется, больше нечего делать.

Ага, теперь он будет мне указывать, когда и куда возвращаться?

— Может, скажешь хотя бы, что это были за твари?

— Довольно любопытные существа, — говорит он. — Мне бы самому хотелось знать, как они их выводят. Но об этом можно будет поговорить и по пути… Да, кстати, чуть не забыл, я же собирался вернуть вам это. — Он протягивает мне мой пистолет.

— Так вот где ты был… — доходит до меня только сейчас. — Однако было бы лучше, если бы ты все-таки не забыл вернуть его мне пораньше.

Себастиан пожимает плечами:

— Зачем? Если бы от него была какая-то польза в такой ситуации, я бы и сам его применил.

— Чтобы я не сидел тут, как щенок на привязи… — бормочу я. — Ладно, пошли отсюда. Только сначала надо избавиться от трупов, добропорядочным горожанам совершенно незачем натыкаться с утра на четырех дохлых монстров.

— Об этом можно не беспокоиться, после восхода солнца их здесь уже не будет.

— А если кто-нибудь наткнется на них ночью или рано утром? — настаиваю я.

— И что с того? Он сможет разве что о них рассказать, а людям не очень-то свойственно верить друг другу…

Молча кивнув, я иду в сторону уже почти ставшего родным особнячка — из которого я три часа назад так безрассудно выбежал, — спотыкаясь гораздо чаще, чем раненый демон. Вчера я где-то посеял трость. Плащ тоже остался навсегда погребен в одной из местных канав. Зато у меня снова есть мой пистолет. И мой дворецкий. Впрочем, он у меня всегда есть.

Прежде чем перелезть через ограду, я зачем-то оглядываюсь на эту милую полянку. Ее уже почти полностью заволокло туманом, но мертвые чудовища еще различимы, слишком черные, чтобы слиться с тусклой белизной.

— Сейчас похолодало, — говорит Себастиан, подсаживая меня наверх — он держит меня далеко от себя, и понятно, по какой причине: приводить мою одежду в порядок тоже придется ему, а демонская кровь плохо отстирывается. — Но скоро вы будете в тепле. Я согрею для вас молока и…

— Надоел уже со своим молоком, — говорю я, скривившись. — Мне давно уже не десять лет.

— Это и заметно, — он перепрыгивает через ограду и подставляет мне руки, я неловко соскальзываю вниз. — Сейчас вы весите значительно больше, чем в десять лет. Неужели вы наконец начали расти, молодой господин? Или привычка перекусывать сладостями сказалась на вашей фигуре? Это нездорово, в вашем-то юном возрасте…

— Заткнись.

Мы идем по заброшенному саду, демон предупредительно отводит в сторону ветки, я злюсь.

Нам обоим нет ни прощения, ни спасения.

Иногда это очень удобно.