Actions

Work Header

Блюз о бегстве

Chapter Text

Изображение

 

...если облако похоже на танк,
значит, ему положено так.
И если жиже стала снежная гладь,
лыжи пора менять.

М. Щербаков, «Чепуха»



Изображение

Паром выглядел, как ящик с детским конструктором, куда некто наивный или слишком упорный попытался запихнуть вдвое больше деталей от разных наборов. Машины на палубе стояли тесно, жались вплотную друг к другу — жители Коронадо штурмовали порт Сан-Диего, прорываясь в город на работу со своего острова.

Джаред сморгнул тяжелый неодобрительный взгляд из-за стекла зеленого бьюика, такого же грузного и обтекаемо-округлого, как и его раздраженный водитель, и, прислонившись задницей к теплому боку Ямахи, душераздирающе зевнул. В воздухе растекалась вязкая бензиновая вонь, как на шоссе Мартина Лютера Кинга в час пик. Утреннее солнце ослепляло даже сквозь зажмуренные веки, соленые брызги оседали пылью на лице, и спать хотелось просто нестерпимо.

Вот же дурь! День только начался, а во внутреннем кармане куртки — спасибо бесполезной на гражданке привычке хранить отснятый материал на себе, а не в фоторюкзаке — уже лежат восемь гигов «Рапторов», нарезающих пафосно-идиотические круги вокруг военно-морской базы на Коронадо. И все только ради того, чтобы главред «Милитари-пресс» Аманда Таппинг украсила первую полосу своей занюханной газетки очередным патетичным до икоты заголовком.

Сунув под мышку шлем, Джаред оставил мотоцикл и пробрался между машин к самому борту. Нелепо прореженная обойма небоскребов даунтауна наползала из залива слишком медленно, натужно, как гудение перегруженного парома.

Военные, блядь, без войны — что может быть глупее и помпезнее, чем многословные разглагольствования о суровой защите родной страны, на которую никто не нападает? Читай: «Успокаивает? Тогда дайте еще бабла на наши погремушки». Интересно, как именно толкавший речь напыщенный капитан защищал Соединенные Штаты, когда пасся на своем авианосце в арабских водах? Во рту горчило от голода, и Джаред сплюнул в мутную у прибрежной зоны волну. Хотелось кофе, дрыхнуть до вечера, а еще было муторно-стыдно перед пилотом, которому приходилось тупо поднимать в воздух и тут же опускать свою вертушку на палубу, пока вокруг скакали, щелкая затворами, всякие придурки типа Джареда.

Черт бы побрал Аманду и ее нездоровую страсть к морячкам. Хотя в Сан-Диего, с его самой мощной на западном побережье военно-морской диаспорой, — удобный фетиш, не откажешь. Без работы не останешься: «Милитари» заказы регулярно подкидывает, на одном «Сан-Диего Трибьюн» Джаред давно бы все накопления проел — в новостных редакциях вечно ошивается толпа голодных внештатников: нынче каждый, кто прикупил зеркалку, мнит себя фотографом.

Справа наконец показались подгнившие бревна причальной стены, и Джаред начал пробираться между машинами обратно к своей Ямахе. Надо было гнать уныние хреново, мысли эти как будто чужие, тусклые, нехарактерные совсем. Все Аманда с ее звонком в шесть утра. Ну какие нормальные люди станут меряться членами да вооружением до обеда?

Выкатив влажный от утреннего тумана и океанских брызг мотоцикл на причал, Джаред решил, что Аманда подождет лишний час свои вертолеты, потому что если он не выпьет кофе вот прямо сейчас, то, пожалуй, вообще забьет на работу и поедет досыпать.

В трехстах ярдах от паромного причала, к северу по Харбор-драйв, светились белые зонтики открытого кафе. Вывеска на арке над входом изображала слона с зубчатой башенкой на спине, подписанного для тех, кто не догнал: «Слон и Ладья». Уже паркуясь у парапета набережной и привычно окидывая круговым взглядом непрактично растянутое во все стороны уличное пространство, Джаред зачем-то представил, как в трепещущий на ветру тент попадает снаряд, как хрупко подламываются ножки у зонтиков, как выплескивается кофе на грудь официантки, окрашивая белую рубашку в алое.

Надо, пожалуй, искать «Милитари-пресс» альтернативу, перебор выходит с военными. Джаред распахнул куртку, подставляясь прохладному ветру с залива, почесал шею под жесткой тесьмой бейджа, повертел головой, вытряхивая из сонных мозгов роскошный искусственно замедленный взрыв — и хмыкнул вслух. Напротив, через улицу, торчал готовый кадр, забавный и яркий, словно постановочный.

Нарисованный на трансформаторной будке коричнево-белый кот с рыжим пятном посреди веселого мультяшного глаза аккуратно положил черный кончик хвоста на плечо бездомному, который расслабленно сидел на газоне прямо под ним с бумажным стаканчиком кофе в одной руке и книжкой в другой. Джаред дернул с плеча рюкзак и накинул на шею ремень фотоаппарата.

На камере еще стоял телевик со съемки «Рапторов», и в видоискатель просматривались даже торчащие из шапки бездомного нитки. Парень выглядел молодым и на редкость чистым — даже руки, но количество одежды, накрученной на него в калифорнийское мартовское утро, и светлая неопрятная борода не оставляли сомнений в его роде занятий. Точнее, в отсутствии этих самых занятий. Захотелось так же: никуда не спешить, положить себе на плечо пушистый хвост граффити-кота и смаковать горячий кофе.

Нет, ну до чего ж колоритный бродяга! И как удачно: буквально вчера в рассылке Джаред видел рекламу профи-фотоконкурса под эгидой сената Калифорнии — «Бездомные в раю». Привлечем внимание общества к проблеме обездоленных в прекраснейшем штате Америки и прочее бла-бла-бла. За призовые проекты обещали нефиговую премию и выставку. Конечно, социальные язвы вскрывать — второе, а то и первое любимое дело у журналюг после военщины.

Бездомный парень плавно перевернул страницу и чуть отклонил голову, будто чувствовал плечом игривый кошачий хвост. Солнце, окрашиваясь в рыжий, путалось в его бороде, выгоревшие на кончиках ресницы затеняли внимательный взгляд вниз. Надо подать заявку на участие в этом райском конкурсе, отличные же кадры! А если сдвинуться левее, можно построить перспективу так, чтобы кот заглядывал прямо в книгу. Жаль, названия не разглядеть: на стертой до картона обложке проступали только «дзен» и «мотоцикл». Интересные у бродяги увлечения.

Стоило переместиться, опуститься на одно колено и навести фокус, как бездомный, укутанный в несколько курток парень вскинул взгляд и посмотрел через улицу прямо в объектив. Ах ты ж! Ну ничего. Джаред вытянул из кармана заготовленную на такой случай двадцатку и помахал парню банкнотой. Бродяге хватит, чтобы бухнуть, а Джареду обломится отличная живая фотосессия.

Да только по законам сегодняшнего дурного дня ни черта Джареду не обломилось. Бездомный в непонятной панике взлетел на ноги, едва не побелел весь, и поспешно отвернул лицо, пряча книгу за пазуху. А потом, сгорбившись и подняв плечи, быстрым шагом двинул вдоль набережной к Морскому музею. Вот же зараза!

Изображение


Джаред спрятал фотоаппарат и вошел в кафе. И пока официантка ходила за тройной порцией эспрессо, отправил с телефона заявку на участие в конкурсе. Мало ли бездомных в Сан-Диего? Фелиция всегда говорила: не поймал намек — просрал удачу.

Палец сам хлопнул по экрану, вызывая приложение твиттера.

Фелиция сменила аватарку. Раньше у нее во всех соцсетях стоял кадр, который сразу после прямого эфира сделал в две тысячи одиннадцатом году Джаред: специальный корреспондент Си-Эн-Эн Фелиция Дей где-то в Южном Вазиристане закатывает глаза и надувает щеки на фоне покрытого ржавой пылью танка американских миротворцев. Дональда не видно, но объектив его репортерской камеры черным полукругом закрывает низ снимка. Теперь же Фелиция, одетая в свою любимую рубашку цвета хаки, с какой-то изощренной солдатской эстетикой оттеняющую немыслимо-рыжий цвет волос, хохотала на фоне водопада в провинции Наратхиват в Южном Таиланде. Обычное отпускное фото. Если бы только не многолетние вооруженные попытки моджахедов Паттани создать в Тае исламское государство.

Прихлебывая обжигающий губы напиток, Джаред думал о том, что Фелиция голову бы ему откусила за такой ядреный кофе. Она могла бесстрашно гонять на своей древней Ямахе, которая была раза в четыре тяжелее ее и лет на на семь старше Джареда, могла без особых проблем отдать эту Ямаху вместе со своей съемной квартирой во временное пользование другу, которого считала безалаберным идиотом, не стоящим доверия, но портить свои сосуды крепким кофе? Нет-нет. Как можно!

Интересно все же, что за парня Ассошиэйтед Пресс прислало в команду вместо Джареда? И называет ли новый фотограф Дональда Куоллса «Ди-Джей» по его глючному требованию? Если кто отказывался, щуплый оператор, которого качало под весом видеокамеры, всегда лез бить морду по пьяни. Джаред вот посылал его с этой Ди-Джей-херней решительно и наотрез. Их с оператором нелепейшие драки ужасно веселили всю журналистскую братию в ливийских, таиландских, пакистанских, аравийских и дьявол еще вспомнит каких барах. Впрочем, скелетообразный, вечно трясущийся за свою шкуру Дональд Джозеф, твердящий в бомбежках вместо молитвы: «С меня хватит, блядь, с меня хватит!» — становился бесстрашным в двух случаях: когда пил и когда ставил на плечо свою любимую «крошку» — портативную «Сони», которая в его тощих руках казалась как минимум «Бетакамом» из прошлого репортерского века. С «крошкой» Дональд Куоллс был неуязвим и вечен, прямо как чертова война.

Он звонил Джареду месяца три назад из какой-то гнилой гостиницы в провинции Яла и жаловался на отсутствие моря, на комаров размером с тюленей и нового фотографа. Джаред прервал тогда, не стал слушать. Не созрел еще думать, насколько заменим и вторичен. А сейчас бы спросил, вот только аккаунтов в соцсетях у Дональда отродясь не водилось, а почту в командировках он не проверял принципиально: боялся прочесть какую-нибудь херню про свою семью. Странная фобия. С их работой бояться стоило семьям, а лучше — бежать сразу.

Хотя теперь все это к Джареду отношения не имело. Фелиция молчала, и он, одним глотком осушив чашку, сунул телефон в карман, оставил на столе мелочь за кофе и шагнул под арку на набережную — тут же врезавшись со всей дури в тележку из супермаркета, до отказа набитую вонючим хламом. Коробки и тюки посыпались прямо на проезжую часть, и дробный стук и грохот перекрыла пронзительная ругань.

— Ах ты дебил пучеглазый, слепая дурында! — воинственно двинула на Джареда мелкая, едва ему до подмышки, азиатская тетка; длинное не по росту пальто подметало полами асфальт, короткие волосы перематывал вместо ленты ярко-красный обрывок морского флага. — Смотри, что натворил, кусок ты идиота!
— Извините, я… — прижав к себе локтем рюкзак с фототехникой, Джаред попытался увернуться от нападения. Попробовал даже поднять с мостовой бесценные коробки, но бойкая тетка помочь не дала: нагло и сильно толкала в грудь, верещала, сыпала вымышленными ругательствами и напирала с упертостью танка — пришлось ретироваться по-быстрому.

Удирая на мотоцикле с места аварии, Джаред ржал в голос: бездомный конкурс явно сам просился ему в руки.

И только доехав до редакции понял, что бейдж с тесьмы исчез, как будто срезали.

 


Изображение

Синий опаздывал.

Дженсен заполз выше по откосу, скользя на заднице и упираясь в крошащийся бетон подошвами кед. Только-только поднявшееся над холмами солнце косо освещало трехуровневую развязку, выталкивая тени из-под эстакад на трассы длинными сизыми языками. Сразу после рассвета даже под самым нижним мостом было светло, и Дженсен любил перебираться сюда с книгой, едва проснувшись, чтобы не слушать натужный кашель Роба и ругань Стивена с Чадом Ли о том, как далеко нужно отходить от лагеря, чтобы отлить. Они упорно спорили об этом каждое утро, приплетая розу ветров и характеристики окрестных почв, хотя уж почвы вокруг точно не менялись изо дня в день. Не самый дурацкий из обрядов перед завтраком, если уж быть честным, Дженсен встречал и бредовее. Но не видел еще ни одного бездомного без пары-тройки неизменных ритуалов: болтавшиеся, как оборванные штормом буйки, жизни нуждались хоть в каком-то якоре.

Синий тоже был ритуалом. И он выпадал из графика уже на двенадцать минут.

805-я федеральная гудела над головой ровно и мощно, не замирающим ни на час бензиновым течением из Калифорнии в Мексику. Двухполосная бетонка под ногами Дженсена — скромная Палм-авеню — вливалась в ее гул лишь дважды в сутки: утром, когда три ближних кондоминиума спешили на работу в даунтаун, и вечером, когда они рвались обратно, к своим кухням, диванам и телевизорам.

Машины шли плотно, но пока не застревали на съездах, теряя скорость, никто не сигналил нетерпеливо, не врубал радио погромче, заскучав в пробке, и отчаянный гудок взрезал монотонный шорох шин еще до того, как из-за склона холма вылетел синий БМВ — так яростно вышивая свой путь среди сонных автотуш, что Дженсен на секунду испугался: промчится мимо, не заметит.

Но перед самой эстакадой стекло с водительской стороны привычно поползло вниз, и Синий, не снижая скорости, выставил в окно согнутую руку с оттопыренным средним пальцем.

Дженсен, радостно улыбаясь, отсалютовал ему тем же жестом, пожелав мысленно нагнать свои минуты еще до Харбор-драйв, и выбрался из-под моста, уцепившись за колонну и отправив вниз, под колеса потока, лавину мелкой бетонной крошки. День начинался неплохо.

Очередной лишний день в Сан-Диего: Дженсен не помнил, чтобы увязал где-нибудь так надолго. Ветер давно сменился, океан пах весенними бризами, чайки сходили с ума, и заснуть удавалось, уже не подпихивая газеты под свитер, хватало одного одеяла: верный признак, что пора двигать на север. Но не уходить же из города, пока в нем цветут лавандовые поля.

Дома вокруг развязки не строили, закон запрещал, и на участке в почти десятую квадратной мили расстилались холмистые лилово-полынные пустоши, заросли колючего кустарника и колоннады бородатых пальм-вашингтоний. Сквозь бурую зимнюю травяную мочалку зеленой щетиной лезли новые побеги, заставляя стертые подошвы кед скользить, как по маслу, и Дженсен почти съехал со склона к проволочной ограде, в оглушительно-ароматные заросли дикой лаванды.

За проржавевшей сеткой тянулись полого вверх пыльные кварталы Парадайз-вэлли. Солнце висело над самыми крышами, и бесконечные тени лохматых пальм резали узкими ломтями зернистый асфальт, сухие лысые дворы и приземистые плоские домики. Тени Дженсен перешагивал, все ускоряя и ускоряя шаг.

На проезжей части, в ярде от обочины, выстроились неровной шеренгой в ожидании мусорщиков синие и черные пластиковые контейнеры — такие же одинаковые, как дома. Рядом с ними иногда выкладывали добротные еще вещи — Дженсен именно так отыскал свои кеды — но сегодня рыться в пакетах было некогда.

Главное здание госпиталя он огибал уже бегом. Охранник у душевых равнодушно проставил крест в списке напротив Дина Смита, кивнул на картонную коробку у своих ног и, проследив, чтобы Дженсен взял ровно один запаянный пакет, распахнул калитку во внутренний дворик.

Душевые в госпитале Парадайз были открытыми, летними: от выложенной бетонной плиткой площадки крыльями стрекозы расходились четыре галереи под черепичными навесами; мужские налево, женские — направо. Во всех уже шумела вода, кто-то кряхтел и постанывал, и пахло резко: мокрым камнем, шампунем, прелыми тряпками и почему-то жирной влажной землей.

В первом крыле пустовала средняя кабинка: разбирали всегда те, что ближе к выходу или самые дальние. Дженсен разделся, складывая одежду на длинную скамью напротив душа аккуратной стопкой, и прикрыл ее куском полиэтилена, который постоянно таскал в кармане куртки: живописная груда заскорузлых шмоток слева наверняка кишмя кишела живностью.

Нижнюю майку и трусы он захватил с собой; стирать в душевых запрещалось, но охранник никогда не заглядывал в галереи. Дженсену нравилось здесь. Нравились дальние квадраты солнца во дворике, рассеянный мягкий полумрак в кабинках, создающий иллюзию уединения, обжигающе-горячая вода, лишь немного остывающая к концу сеанса. Нравились грубо крашеные в розовый стены: острые складки вокруг замурованной в краске малярной щетины было так здорово трогать пальцами, а нижняя, цокольная, полоса, замешанная с мелкой щебенкой, отдирала пятки не хуже пемзы.

В Военно-морском госпитале душевые, конечно, оборудовали куда современнее, и работали они даже зимой, но там постоянно горел ослепительный неживой свет, остро воняло карболкой и от раздевалки приходилось идти голым по скользкому кафельному коридору. И еще там не составляли списков, принимали тех, кто успевал первыми, и у санблока каждое утро случались очереди и свалки.

Дженсен повесил выстиранное белье на душевой крюк и вытянул из благотворительного пакета одноразовую зубную щетку. Сегодняшнее «Общество даров святой Марии» подошло к гигиене бездомных с размахом: в пакете кроме привычного набора оказались еще зубная нить, дезодорант, женский тампон, спрессованное крошечным валиком полотенце и солнечно-рыжая бритва с прозрачной ручкой. Бритву Дженсен пристроил на мокрую майку — отдать Робу, который растительность на своем лице не выносил, и тщательно промыл шампунем собственную бороду.

Невидимый охранник постучал дубинкой по решетке калитки, намекая, что время подходит к концу, и в кабинках вокруг завозились, фыркая, шлепая мокрой тканью по стенам и протяжно матерясь.

На выходе Дженсен сунул тампон из набора в руку какой-то женщины, и та улыбнулась беззубым ртом, кокетливо подмигнув. Дженсен рассмеялся, задирая лицо к небу. Натянул шапку, ежась: по влажным волосам ветер прошелся, будто ледяным языком. От океана поднималась туманная дымка, но день обещал быть ясным.

Вот только вместо завтрака ждал облом. По понедельникам с семи утра волонтеры раздавали гамбургеры и пиццу в парке Саускрест, минутах в сорока ходьбы от госпиталя, и Дженсен, еще от парковой ограды увидев два заставленных коробками и стаканами раскладных стола, успел обрадоваться — не все разобрали. И тут заметил фотографа.

Девица в красной куртке и просторных шортах с десятком карманов двигалась вдоль пестрой вереницы бездомных, присаживаясь на корточки, размахивая рукой, что-то быстро говоря — отчего по толпе прокатывались волны смеха — и ловко орудуя тяжеленной камерой с длинным белым объективом.

Короткая очередь фотовыстрелов протрещала словно над ухом, и Дженсен невольно отшатнулся, прижимаясь спиной к кирпичной ограде. Кофе хотелось страшно — зря себя настраивал, пока шел. Ноздри щекотал горький аромат крепкого эспрессо, наверняка воображаемый: волонтеры обычно раздавали растворимый, да и его с гарантией перебил бы запах собравшейся на газоне под соснами компании. Дженсен сдвинулся влево, под прикрытие разлапистого пальмового куста, пытаясь незаметно для фотографа привлечь внимание кого-нибудь из знакомых, но тщетно — все, включая волонтеров, смотрели только на девицу, на ее блестящую камеру, на загорелые колени, на ярко-синюю прядь в собранных в хвост волосах.

В голове вдруг вспыхнуло, будто наяву: девица оборачивается, взмахнув своим синим хвостом, и наставляет камеру прямо в лицо. Плечи свело, в затылке потянуло ватной пустотой, и Дженсен, изо всех сил стараясь идти медленно, почти вывалился из парка. Пальцы дергались, сжимаясь в кулаки и раскрываясь веером, ноги понесли прочь, вниз по улице, и придя в себя от резкого автомобильного сигнала ярдов через сто, Дженсен понял, что понесли правильно — к океану.

Оставался еще один, запасной для понедельника, вариант: Леди с Косой Челкой. Милая женщина лет сорока, всегда в строгом костюме, но со странной для офисной работницы прической: челкой через глаз и торчащими на макушке, словно перья, прядками, всегда начинала рабочую неделю завтраком на набережной недалеко от Морского музея и, если Дженсен случался поблизости, обязательно покупала ему кофе.

До «Слона и Ладьи» даже быстрым шагом было полтора часа, но Дженсен успел. Леди с Челкой уже выходила из кафе, однако, заметив Дженсена, улыбнулась и вернулась обратно — сделать еще заказ. Дженсен пожелал ей хорошего утра и удачного дня и, дождавшись, когда официантка вынесет стакан эспрессо и куриный сэндвич, побрел за угол, к ближайшему газону, чтобы не мозолить глаза завтракающим под белыми зонтиками бизнесменам.

Трава здесь была не настоящей травой полынных пустошей, высыхающей за лето, буреющей за зиму и возрождающейся каждую весну; неестественно-зеленая круглый год и подстриженная, словно пушистый коврик, она казалась почти неживой. Но возить в ней раскрытой ладонью было все равно приятно: сочные травинки упруго ласкали пальцы, а подушечки покалывало жестким переплетением корневой подстилки.

Когда закончился сэндвич, кофе, устроенный между коленей, как раз успел остыть до нужной температуры. Дженсен достал из-за пазухи, где хранил только книги и сушеные пучки лаванды, свой самый потрепанный томик и, раскрыв наугад, тут же погрузился в размышления Федра о нуле. Ветер с залива холодил горячие от кофе губы, такой плотный, что хотелось запивать им эспрессо — глоток на глоток. Чуть дальше к северу полоскало косые паруса «Звезды Индии», навечно пришвартованной к причалу Морского музея; чайки вопили в небе, перекрывая шум автомобильного потока Харбор-драйв и гудение швартующегося парома.

Солнце медленно ползло к зениту.

Дженсен переворачивал страницы, поглаживая старую, так много всего впитавшую бумагу, бархатную под пальцами; железный шкаф трансформаторной будки за спиной побрякивал неплотно запертой дверцей при каждом движении, словно нарисованный на нем пятнистый кот высказывал свои соображения о прочитанном. Дженсен улыбался, собирая языком последние капли кофе с ободка вощеного стаканчика, и день неторопливо густел вместе с тенями — растягиваясь, как подтаявшая карамель. Пока Дженсен не поднял голову.

И не увидел наставленный прямо в лицо белый объектив.

На секунду показалось: девчонка с синими волосами гналась по пятам до самой набережной. Но нет, конечно же, нет. Здоровенную, как дуло пушки, камеру держал в руках парень.

Высокий, тощий, в мотоциклетной кожаной куртке и вытертых светлых джинсах. Ветер трепал его волосы, задирая над головой. А на груди у парня висел белый пластиковый прямоугольник. «Пресса».

Паника накрыла тошнотной душной волной, в ушах тонко зазвенело, и, оказавшись на ногах, Дженсен целую секунду не знал, куда ему бросаться — на фотографа, пытаясь разбить камеру, или сразу с набережной в провонявшую бензином воду. Но парень с камерой широко улыбнулся, взмахивая зажатой в пальцах банкнотой — и волна внезапно откатила, оставив Дженсена судорожно глотающим воздух.

Нужно было добыть снимки. И название газеты. Узнать имя. Имя фотографа.

 

 

Изображение

Главный редактор «Милитари-пресс» Аманда Таппинг обожала мужчин в форме. До такой степени, что фраза «Девяносто девять способов любить военных» после ее назначения потеряла статус редакционного мема и стала официальным девизом газеты. На страницах своего издания Аманда устами редакторов и корреспондентов призывала писать письма одиноким ветеранам, шить одеяла для раненых, вырезать трости для инвалидов, лепить патриотические наклейки на бампер и поставлять на военно-морские базы свежеиспеченные яблочные пироги.

О сотом, самом любимом способе она, впрочем, скромно умалчивала.

Репетиция свадьбы началась с рассветом. Будущий муж, коммандер Кертис Армстронг, в панике сбежал на свой авианосец, скинув хлопоты на невесту, и та отрывалась на всех, кто попадался под руку, и с особенной страстью — на Джареде. Хотя, возможно, главред просто имела зуб на своего штатного фотографа и считала, что раз уж тот не отсиживает зад в редакции, спать ему тоже не полагается. Вменяемо объяснить перевозбужденной невесте, что съемка прически и примерки платья совсем не является его профилем, Джаред не смог. Он честно старался не разочаровать босса, он заставил Аманду позировать у окна в рассеянном свете, судорожно вспоминая, чему учили на курсе по постановочной фотосъемке моделей на натуре и в студии, но глянцево-красиво — так, чтобы на обложку свадебного каталога — все равно никак не получалось. Аманда нервничала, шипела на визажиста, каждую минуту требовала показать кадры на мониторе камеры, поджимала скорбно губы и в итоге просто выгнала Джареда, отчитав не к месту за потерянный вчера бейдж и сообщив на прощанье, что возьмет у своего кузена контакт фотографа, который снимал крестины его дочери.

Джаред чуть более резко, чем стоило, пожелал ей удачи с подготовкой к празднику и сбежал с облегчением. Если честно — все сложилось просто отлично, и угроза съемки свадебного торжества рассеялась над головой. Гламурный праздник, красивые люди. Память на всю жизнь.

Не было там этого. Красоты. Точнее, была, но совсем не та, что для глянца — в зданиях, разрушенных взрывами, например. В том, как обваливались стены одноэтажных домов в Пакистане, будто кто грыз камни, и получалась рваная линия, эдакий средневековый замок.

Джаред сам дурак: мог бы сразу жестко сказать Аманде, что совсем не умеет, чтобы свадебно-красиво. Вот кишки эстетично на мостовой — это да. Ничего, бессовестный пропойца Шеппард из «Сан-Диего Трибьюн» вставит вечером мозги на место за стаканом вискаря, он это дело любит — и вискарь, и учить Джареда жизни, гуру недоделанный. Хотя чего уж, пишет, сволочь, просто потрясающе. Уже три колонки себе оттяпал в «Трибьюн», да и новости все курирует. Дональд вечно твердил, что новостники — самые развращенные и циничные шлюхи из всех журналистов, никаких извратов не пугаются. Марк Шеппард железно из таких. Не из пугливых.

Джаред бросил Ямаху на любимом месте у дома, возле буйно-розовых кустов: чтобы видеть из окна квартиры. Соседи в разгар вторника дружно торчали на работе, так что в первую секунду в подъезде показалось — глюки. Здоровенные такие галюны, из тех, что ловились в пригороде Исламобада на пакистанскую забористую травку. Да только громкие смачные «Да, о да! Глубже, сильнее!» слышались в коридоре чересчур отчетливо для измененного сознания. Джаред осторожно потрогал дверную ручку. Заперто.

Не мог же он... Нет, ну это вообще глупость. Не мог он оставить включенной порнуху. Вроде и подрочить утром не успел. Да он из-за звонка Аманды даже комп не врубал!

Перед тем, как очень мягко, почти не дыша, повернуть в замке ключ, Джаред выдернул из кармана рюкзака нож и спрятал его в рукаве. Дверь бесшумно приоткрылась, и к звукам добавились запахи: дешевого шампуня и лаванды.

За компьютером сидел смутно знакомый бородатый парень, одетый, похоже, в несколько курток разом. Светлые, отливающие в рыжину короткие волосы топорщились на затылке, а возле клавиатуры лежала аккуратно сложенная плотная вязаная шапка. Да ладно, слушайте! Не может быть.

Вчерашний бродяга, читавший книгу про дзен напротив «Слона и Ладьи». Кошачий граффити-хвост на плече, выгоревшие ресницы, бездомно-райский конкурс. Джаред перевел взгляд на монитор. На всех двадцати четырех дюймах по диагонали бат-машина пялила Рика Спенса, лучшего актера «Рэнди Блю». Насадкой пока еще не самой огромной, но достаточно крупной, чтобы Рик закатывал глаза, тек смазкой на бетонный пол и на всю квартиру захлебывался в стонах.

Ну да, подумаешь, какая невидаль: бездомный влез в чужую квартиру, чтобы порадовать себя высокоградусной гей-порнухой. Оружия он на виду не держал и в кресле устроился слишком плотно к спинке для парня с пушкой в заднем кармане. Джаред плавно опустил на пол фоторюкзак и метнулся взглядом к шкафу с оборудованием — заперт, даже фальшпанель нетронута. Неожиданный гость медленно повернул голову и настороженно взглянул прямо в глаза. Вскакивать и бросаться в драку он явно не собирался: даже ноги не напряг. Рик на экране схватился за член, и Джаред сглотнул против воли: момент, когда порноактер как будто больше не в силах держаться, всегда заводил его до предела. Стоны стали естественнее и тише, будто Рик уже не мог играть, будто ему на самом деле стало очень, очень надо.

Джаред улыбнулся и прислонился плечом к косяку.

— Неловко, да? Даже не знаю, кто из нас должен больше смутиться. Может, просто выпьем?

Бездомный наклонил голову к плечу, а потом неспешно обернулся к компьютеру и методично закрыл все вкладки. Воцарившаяся тишина вгоняла в краску не меньше, чем просьбы Рика трахнуть его посильнее. Гость-взломщик спокойно взглянул в лицо Джареда и поинтересовался как ни в чем не бывало:

— Тяжелый день?

Голос у парня оказался бархатисто-низким, а выговор четким и почти телевизионно-правильным.

— Не, — Джаред махнул рукой. — Дебильный.
— Спасибо за предложение. Но я не пью.

Бездомный-трезвенник? Совсем интересно. Потянуло сквозняком, и Джаред, продолжая улыбаться, скосил глаза на приоткрытую дверь во внутренний двор. Ну, хотя бы понятно, как парень попал в квартиру.

— Ты как, просто порнушку зашел посмотреть? Бесплатный вай-фай иссяк в Сан-Диего? К слову, этот сайт не самый забористый. Могу подсказать покруче, если интересуешься.
— За совет спасибо, но не пригодится. У меня компьютера нет. Интернет в публичной библиотеке неплохой, но там неудобно смотреть порно.

Джаред расслабленно обошел комнату по периметру и нарочито небрежно плюхнулся на диванный подлокотник. Взломщик повернулся следом на кресле, потер подбородок под рыжеватой, мягкой на вид бородой и сложил на коленях руки. Что ему, к дьяволу, тут понадобилось? Не порнушка же, в самом деле, — он даже штаны не расстегнул. Денег Джаред дома не держал, да и не сказать было по виду — ни Джареда, ни квартиры, — что здесь можно разжиться наличкой. Вот на внушительной Джаредовой коллекции фототехники бездомный парень мог бы неплохо подняться, но он даже не пытался ее найти: ни одна дверца шкафа не открыта. Сразу рванул к компу.

Ну ясно — дело в фотографиях. Парня явно скрутил нехилый стресс на набережной, когда Джаред его щелкнул. От мафии он, что ли, скрывается? И, кстати, как он узнал адрес? Следил? А, чертов бейдж, пропавший аккурат после потасовки с сумасшедшей бездомной!

Нож холодил запястье, напоминал, что расслабляться не время. Стоило сделать вид, что Джаред вовсе не узнает парня и не понимает, что тому нужно, и полюбоваться, как выкручиваться будет. Но под локоть как бес толкнул, и Джаред спросил с уверенно-утвердительной интонацией:

— Та мелкая азиатская тетка с тележкой — твоя подружка?
— Лорен? Да, это мой друг.
— Бейдж-то не вернешь? Ненавижу фотографироваться на документы.

Парень слегка нахмурился, и Джаред засмотрелся на цвет его глаз: прозрачно-зеленых с солнечными крапинками. В Йемене вот так же поражал цветовой переход от Аравийской пустыни через Йеменские горы к береговой равнине, когда робкая, вечно жухлая зелень набирает силу и становится упругой и яркой. Наверняка при другом освещении радужка такого необычного оттенка поменяет свой цвет.

— Отдай, пожалуйста, фотоснимки, которые ты сделал вчера. Они мне очень нужны.

Ну, понеслась! Джаред мысленно облизнулся и расслабленно развел колени.

— Отдать?
— Да. Сотри их. Уничтожь файлы. Их нельзя публиковать.
— Слушай, чувак, ну что значит нельзя? Мы в свободной стране. Ты закон-то знаешь? Увидишь свою рожу на первой полосе «Сан-Диего Трибьюн» — сможешь подать на них в суд, еще и бабла сострижешь.

Показалось, или парень действительно слишком поспешно втянул в себя воздух?

— Ты работаешь в «Милитари-пресс».

Ну точно — по его наводке бейдж тетка сперла. Зараза.

— Я много где работаю, — пожал плечами Джаред. — «Милитари» бездомными не интересуется, но кадры вышли неплохими, «Трибьюн» и еще пара изданий купят с удовольствием.
— Я сам их у тебя куплю.

А вот это уже интересно. У парня есть деньги, но торчит он почему-то не на Каймановых островах, или где там нынче принято скрываться от мафии, а на помойке в Сан-Диего. Не коп же он какой-нибудь под прикрытием!

— И сколько дашь?
— Тысячу долларов.

М-да, больше похоже на копа. Джаред присвистнул.

— Серьезное предложение. Целая неделя моей работы.
— Пять тысяч.

Джаред внезапно ощутил себя последней сукой. Коп, не коп, но ясно: у чувака нефиговые проблемы и собственная рожа тиражом двести тысяч экземпляров — последнее, что ему нужно в жизни, однако стрелять в колено или размахивать ножом он не спешит. Поэтому Джаред прибегнул к честности. Простейший и действенный способ ни разу пока его не подводил, и лживая собака Марк Шеппард только разводил руками, когда слушал рассказы о том, как съемочной группе Си-Эн-Эн удавалось прорываться на самые закрытые территории, куда террористы или повстанцы не пускали прессу, и все только потому, что один болтливый фотограф, прикомандированный к группе от агентства Ассошиэйтед Пресс, раскладывал перед ними свой самый честный и самый, как показала жизнь, идиотский мотив: они здесь затем, чтобы рассказать людям правду.

— Знаешь, чувак, я серьезно польщен твоим доверием к моему профессионализму, но дело ж не в деньгах вовсе. Тут один конкурс социальный нарисовался, я уже заявку подал. Сливаться ненавижу. А они премию нехреновую обещают, выставку.

Собеседник Джареда на мгновение прикрыл веки и заторможенно потер виски, как будто его в пот бросило.

— Не то чтобы на тебе свет клином сошелся, — продолжил Джаред, — но фотографы, знаешь, люди суеверные. А первый удачный кадр, который как сам в руки пошел, выкинуть — примета так себе. Так что предлагаю сделку. Я так понимаю, в компе ты у меня не нашел ничего? Ну еще бы, на харде работу не храню. Отдам я тебе вчерашнюю съемку, могу по доброте душевной для твоего спокойствия разрешить самому форматнуть флешку. Но ты за это проведешь меня по всяким вашим клевым местам. Покажешь то, что просто так со стороны не увидишь, настоящее, изнутри. И будем считать, я удачу не выкидывал, а конвертировал.

Парень слушал очень внимательно, почти не моргал и смотрел на Джареда каким-то напрочь инопланетным, марсианским взглядом. Как будто пытался не только услышать, что Джаред говорит, но еще и разглядеть его мысли. Непонятно как-то — удалось растопить лед или что вообще?

— Слышь, ты пить не пьешь, но, может, пива? — попробовал отклониться от курса Джаред. — Ну или кофе?

Марсианин поразмыслил секунду, а затем вежливо кивнул:

— Да, кофе, пожалуй. Спасибо.
— Вот и супер. Я быстро.

Джаред хлопнул по коленям и двинул в кухню, обогнув диван так, чтобы не поворачиваться к гостю спиной. Жаль, тот от пива отказался: взять пару бутылок из холодильника можно было бы, не теряя бродягу из вида. А вот кофеварку Джаред какого-то хрена поставил у окна, и просматривался оттуда только вход в квартиру.

Джаред уже засыпал кофе в машину, когда услышал, как тихо скрипнула дверь во внутренний двор. Бездомный таинственный марсианин, естественно, ушел.

 

Изображение

Нельзя было предлагать ему деньги. Деньги никогда не решают проблем. Только создают.

Первый клок волос упал на край раковины, бурый, как зимняя трава на прибрежных пустошах. Зима заканчивалась, и Сан-Диего — тоже. Дженсен рассеянно потрогал подбородок: состриженный участок упруго щекотал пальцы, чуть покалывая, борода вокруг него казалась мягкой и пористой, будто высохший мох.

Нужно было уйти сразу, как понял, что в компьютере репортера нет ни одного рабочего файла, а в сетевых закладках — сплошь китайские закусочные, пиццерии и порно. И если уж застукали — изобразить обычного бездомного вора. Собирался ведь сначала вытащить из холодильника еду, сложить в пакет какую-нибудь одежду и лишь потом включать ноутбук. Вот только...

Палец сам собой монотонно двигался по лезвию ножниц, стряхивая прилипшие волоски. В полосе солнечного света, бившего сквозь квадратное окно под потолком туалета, они казались неестественно ярко-рыжими. За стеной, в женском отделении, ребенок громко, на повторе, спрашивал маму, будет ли она писать.

Дженсен напряг ладонь и медленно опустил, стараясь не дергать пальцами. Он все испортил по единственной причине: потому что вором выглядеть не хотел. И ведь знал, что предложение денег все только усложнит, понял, едва увидел, как репортер метит взглядом пространство. Три движения глазных яблок — и он узнал Дженсена, понял, как тот попал в дом и — что ничего не взял. А потом расколол Лорен. И сразу вслед за этим Дженсен взял и сообщил, что у него есть деньги. Будто табличку поднял: раскопай про меня все, я интересный.

Ему правда... хотелось?

Впрочем, оставался неплохой шанс, что репортер просто не поверил, что у бездомного найдутся пять тысяч. Никто нормальный бы не поверил. Люди думают, что оказаться на улице может лишь нищий, хотя вовсе не отсутствие денег делает тебя бродягой. За пять лет...

Пять лет.

Дженсен прочесал бороду пальцами и оттянул вниз, вглядываясь в бледную кожу на скулах; он слишком давно не видел, какая она там, под густой порослью. Любопытно, насколько изменился за эти годы Дженсен Эклз. Узнал бы его сейчас кто-то из прошлого? Боясь передумать, Дженсен щелкнул ножницами снова, и второй клок сбил первый с края раковины и съехал вслед за ним к сливному отверстию.

За годы в дороге Дженсен услышал немало историй — люди любят рассказывать, а ему всегда нравилось слушать — историй о потерянной работе, накрывших лавиной кредитах, проблемах с видом на жительство и медицинскими страховками, об алкоголе, наркотиках и домашнем насилии, и почти все, кто их рассказывал, думали, что деньги способны вытащить их со дна. Но они ошибались.

Дженсен всегда представлял социальную систему Америки как множество вращающихся шестеренок — с разной скоростью, разного размера, разной глубины; скрипящая, завывающая, стучащая мешанина механизмов, полная смысла и гармонии для тех, кто движется внутри нее, на ободе одного из колес. Но стоит выпасть из ритма — тебя зажует между зубцами и, если не раздавит, выплюнет в отстойник.

Рыжевато-бурый мох состриженной бороды сыпался в раковину сухим дождем; на щеках золотилась короткая густая щетина. Дженсен гладил ее пальцами, подцеплял ногтями, против воли жмурясь от удовольствия.

Те, кто умеют использовать зеленые бумажки, чтобы удержаться в бешеной машине страховок-кредитов-налогов никогда не попадают на дно, даже оставшись без средств: несложно найти случайные, разовые деньги, сложно кинуть их в топку Системы так, чтобы она втянула тебя обратно. Почти все, кого Дженсен узнал на улицах, добивались каких-нибудь пособий, но почти никто не сумел использовать их правильно. Хотя исключения встречались — редкие и оттого драгоценные. На счету Дженсена таких собралось уже четыре. Настоящее сокровище.

Он задрал голову, распрямляя остатки бороды на шее, под горлом, и защелкал ножницами, не глядя. Пара движений разрезали воздух, но потом волосы затрещали под лезвиями, и болезненно-натянувшуюся кожу начало отпускать рывками после каждой состриженной пряди — так приятно, что в штанах ощутимо потяжелело.

Вот репортер... Джаред — наверняка никогда не окажется на обочине. Дженсен помнил, как тот двигался: большой, нарочито-неуклюжий парень, бесшумный, как убийца, и удивительно скупой в движениях — когда не развешивает их вокруг себя маскировкой из бессмысленных взмахов рук и ног, сдобренных открытой улыбкой. Он очевидно умел располагать к себе. И сбивать с толку.

Дженсен чуть с кресла не свалился, когда поднял глаза и увидел хозяина квартиры стоящим рядом — и никакого тебе щелчка замка или скрипа половиц, хотя пол у Джареда, старый, вытертый, деревянный, скрипел, как качели на детской площадке в мексиканском квартале.

Хотя, конечно, звуки... заглушали.

Дженсен потер ребром ладони ноющий член и выгреб волосы из раковины в подставленное мусорное ведро. Тот порноактер на экране монитора, крутящий бедрами на четвереньках перед жуткой машиной, звучал странно — будто ему в самом деле нравилось, как здоровенная штуковина таранит его зад. А ведь Дженсен пробовал сам, и не с огромным резиновым заменителем, а с живым членом, и проникновение оказалось настолько неприятным и болезненным, что после третьего раза пришлось бросить попытки понять, почему порнографию снимают именно такой: со стонущими якобы от наслаждения нижними.

У репортера на доброй трети закладок красовались зады с торчащими из них вибраторами, подносы с яркими дилдо самых удивительных форм и пугающих размеров, монотонно жужжащие и лязгающие трахательные механизмы. Неужели он видит себя на месте того парня, чья задница раз за разом натягивается на неумолимо крупный безжалостный член? Сидит перед монитором и трогает себя, дрочит, воображая, как его распяливает та чудовищная хрень?

Дженсен потряс головой, щедро выдавил в ладонь жидкого мыла из дозатора, невольно втянул носом глубже сладкий, как клубничная жвачка, запах и начал осторожно втирать розовую пену в неровно остриженную щетину.

Мысли о голом стонущем репортере с толстым резиновым членом в растянутой дырке между раскинутых длинных ног всплыли совсем, совсем не ко времени. Во внутреннем кармане самой пристойно выглядящей куртки Дженсена лежала тонкая пачка тщательно расправленных купюр — сто семьдесят два доллара, частью скопленные раньше, частью — заработанные вчера, когда стало ясно, что пришла пора для бегства. Восемьдесят шесть долларов на «Грэйхаунд» до Сакраменто, а остального хватит, чтобы не умереть от голода на пути до Орегона. Отличный план Б: бородатый бродяга исчезает в Сан-Диего, обычный парень-с-фабрики садится в рейсовый автобус до столицы штата — всего две остановки в пути, в Авенало и Стоктоне, выбранный рейс даже Лос-Анджелес пролетает транзитом, и снова бродяга, только уже безбородый, встает на дорогу через тянущиеся до самых гор безлюдные поля. К северо-западу от Сакраменто из-за постоянных наводнений на сотни миль ни одного даже завалящего городка. И Дженсен всегда хотел там побывать.

Он сунул мокрые руки под сушилку, поворачивая в потоках горячего воздуха. Близость дороги всегда будоражила кровь, но сейчас Дженсен смотрел в заляпанное зеркало парковой уборной и ему мерещились не пятнистые шапки ледников, не полосатые тени сосновых рощ на горных склонах, не длинные серые отмели реки Сакраменто, а лиловые лавандовые пустоши и накатывающий на соленые прибрежные топи рваный прибой. Не бесконечное полотно автострад, а выщербленный асфальт ставших привычными улиц.

Сан-Диего будто превратился в гигантскую воронку и затягивал в себя, не давая выбраться. Низ живота пекло горячо и тревожно; Дженсен уже не помнил, когда у него случался такой стояк по средам: организм давно выучил, что день для секса — воскресенье, когда уставшие за уикенд мальчики в проулке у клуба «Мо» нетребовательны и сговорчивы. Интересно, бывает ли в клубе Джаред?..

Кленово-янтарный блик, выбитый солнцем из прозрачной ручки одноразовой бритвы «Общества даров святой Марии», скользнул по потрескавшемуся кафелю, со стены на пол. Первое же движение лезвия по щеке обнажило узкую полоску белой, почти синеватой, кожи. Дженсен растер пену вокруг большим пальцем. Пока не загорит, будет здорово бросаться в глаза.

Так ли необходимо бежать на автобус сегодня? Бездомный на газоне — не захваченный террористами самолет и не выступление мэра, вряд ли его фото вставят в экстренный выпуск. Даже если Джаред исполнит угрозу и продаст портрет Дженсена «Сан-Диего Трибьюн», тот увидит свет через пару недель, а то и позже. И какова — реальная, а не паническая — вероятность, что газета с фотографией попадется на глаза кому-нибудь в далеком Далласе? И даже если попадется, даже если они наняли десяток детективных агентств и мониторят прессу по всем штатам, Дженсен к тому времени точно будет далеко от Калифорнии.

Он натянул кожу на скуле, разглаживая, трогая пальцами шершавую щетину; туповатое дешевое лезвие сбривало не слишком чисто, но кожа все равно казалась неестественно гладкой. Он уже забыл, сколько у него, оказывается, веснушек. Или тогда их было меньше?

Существовала лишь одна серьезная опасность: репортер мог пойти в полицию. Он мог? Джаред — мог? Дженсен не знал.

Он слишком мало знал и слишком много хотел знать: каков вкус у сильной, блестящей от пота шеи, если ее лизнуть; выглядит ли Джаред с толстым резиновым дилдо между ног так, как рисует взбесившееся воображение. Даже — как он спит, на спине или на животе, замотавшись в одеяло или разбросав длиннющие конечности во все стороны. Все то, что бездомному бродяге не узнать никогда — если только не свихнуться настолько, чтобы забраться к спящему Джареду в квартиру ночью. Но выяснить, пойдет ли он в полицию, было вполне реально.

Дженсен постучал ручкой бритвы о край раковины, промыл тщательно лезвие и повел им поперек щеки, от виска к носу, добривая серией коротких движений. Вчера, рассматривая подходы к дому репортера на спутниковых картах в гугле, Дженсен заметил в результатах поиска фейсбук Джареда Падалеки. Изучить не успел: бесплатные полчаса интернета истекли слишком быстро, но наверняка это не единственное, что можно нарыть на него в сети. Такие, как Джаред, всегда оставляют следы, продавливают реальность под себя, метят пространство и время. И если как следует сосредоточиться, по этим следам можно понять главное: будет ли репортер охотиться на бродягу и как именно он станет это делать.

Дженсен оторвал кусок туалетной бумаги от тощего рулона в кабинке и тщательно вытер лицо от остатков пены. Из зеркала над заляпанной щетиной раковиной на него смотрел незнакомый двухцветный парень с белой челюстью и почти кофейным лбом. Пожалуй, перед покупкой билета на «Грэйхаунд» стоит потратиться на тюбик тонального крема. Или Дженсен рискует найти свои фотографии не в газете, а по всему интернету, снятые на мобильные телефоны пассажирами автобуса в качестве прикола.

Хотя тональный крем не понадобится. Дженсен уже знал, что «Грэйхаунд» уйдет без него.