Actions

Work Header

С каждым может случиться

Work Text:

Четыре года Ивайзуми снится один и тот же сон.

Он ведет языком по гладкой коже, внутренняя сторона бедра такая нежная, что Ивайзуми пробирает дрожь. От языка остается влажный след, и кожа покрывается мурашками, тонкая вена прочерчивает бедро наискосок и тянется к паху, теряется в густой темной поросли. Когда Ивайзуми отрывается от кожи, бедра под ним вскидываются, чтобы продлить прикосновение. Дрожь собирается в глубине живота, скручивается тугим узлом и растекается по всему телу. Ивайзуми приподнимается на руках и смотрит на голого Ойкаву. Он лежит, раскрытый, с раздвинутыми ногами, руки разбросаны в разные стороны, а крупные кисти расслаблены. И Ивайзуми хочется поцеловать каждый палец.

Он прижимается губами к середине ладони Ойкавы, и звенит будильник.

Первый раз сон пришел, когда Ивайзуми было четырнадцать. Он проснулся от оргазма, с мокрыми трусами и злостью на Ойкаву. Какого черта. Какого черта этот придурок достает его во сне? Кажется, до этого они поссорились. Из-за чего — Ивайзуми не помнил, ссоры с Ойкавой никогда не задерживались в памяти. Кроме того факта, что эти ссоры бывали. Когда тебе четырнадцать, ты влюблен в самую красивую девочку в параллели, а снится голый Ойкава. Фу. Это стремно, вообще-то.

В пятнадцать Ивайзуми все еще злился, но уже не на Ойкаву, а на себя. Да в самом деле, ну. В Интернете написано, что подсознание пытается освободиться от неразрешенной проблемы, и Ивайзуми налег на учебу. Впереди маячили экзамены в старшую школу, и Ивайзуми было страшно — вдруг не получится поступить в Аоба Джосай? Вместе с Ойкавой.

В середине первого курса старшей школы сон возвратился, но Ивайзуми больше не злился. Недоумевал. Он смирился со своим сном, хотя иногда ловил себя на мысли, что смотрит Ойкаве между ног — когда тот устраивается дома на футоне, скрестив ноги в закатанных до колен джинсах, или сидит на скамье перед матчем, и задравшиеся шорты не скрывают ту самую голубую венку, убегающую глубже. Ну фу же.

В семнадцать Ивайзуми научился отмахиваться от сна, и это стало самым счастливым временем в его жизни. У него начал ломаться голос раньше, чем у Ойкавы, маленькая, но важная победа. Правда, Ойкава все еще был выше, но Ивайзуми работал над этим. После тренировки они приходили к Ивайзуми или оставались ночевать у Ойкавы и еще половину ночи разговаривали обо всем, что приходило голову. Темнота скрадывала очертания тела Ойкавы, его голос звучал тихо и уютно, как будто только такой Ойкава и был настоящим. Ивайзуми даже однажды протянул руку и потрогал его за плечо, а потом, смеясь, сказал, что хотел убедиться, что Ойкава не какой-нибудь дух. А Ойкава сказал, что у него такое иногда бывает. «Как будто есть Ива-чан и больше никого».

В восемнадцать лет Ивайзуми три раза целовался с девочками, один раз признался второгодке из клуба художественной гимнастики (неудачно), начал спать без трусов и понял, что влюблен в Ойкаву. Осознание не перевернуло его жизнь с ног на голову, он не стал заглядываться на других парней (хотя пробовал), а лучшим зрелищем в жизни Ивайзуми оказался спящий на его кровати Ойкавы. Тот болтал об университетах, в которые им пришли приглашения, пока язык не начал заплетаться. А потом пробормотал: «И ты спи, Ива-чан».

После ухода Ойкавы подушка пахла его шампунем, из знакомого сна выбросил лай за окном, и Ивайзуми долго лежал, глядя на экран телефона — три утра, а он скучает по Ойкаве. Было бы здорово, если бы он сейчас взял и пришел. Ивайзуми уткнулся лицом в подушку и глубоко вдохнул. Можно написать, пусть думает, что хочет. И только набрав текст, Ивайзуми опомнился. Говорить такие смущающие вещи — ни за что на свете. Он выбрал «отмену» и закрыл глаза.

Тоскливая дрема утягивала за собой медленно и неотвратимо. Руки и ноги налились тяжестью, голова, все еще гудящая от мыслей, утонула в подушке. А потом выскользнувший из пальцев телефон мигнул голубым, и Ивайзуми выбросило из сна.

ОЙКАВА: Только не говори, что ты уснул, Ива-чан.
ОЙКАВА: Это ужасно.
ОЙКАВА: Просто ужасно.
ОЙКАВА: Открой мне уже.

Одеяло путалось в ногах, пока Ивайзуми поспешно натягивал трусы. Ночной стояк поднимал ткань, и член все никак не укладывался, а потом Ивайзуми плюнул — с Ойкавы бы сталось обидеться и уйти домой. Через гостиную и прихожую он крался на цыпочках — не хотелось бы объяснять родителям, какого черта произошло. Хотя они, наверное, не удивились бы.

Ойкава в дверном проеме стоял, нахохлившись и засунув руки в карманы, чуть сутулился, а смотрел как-то настороженно и обеспокоенно. Это был «его» Ойкава, тот самый, который был только для Ивайзуми, когда рядом больше никого нет.

— Не знаю, что у тебя случилось, — прошептал Ойкава, прокрадываясь в дом следом, — но ты мне должен объяснение.

— Да заходи уже, придурок, — рука у Ойкавы была холодная, и Ивайзуми сжал ее покрепче, согревая пальцы. — И тихо, все спят.

Комната встретила их теплом, развороченной постелью и разбросанной одеждой. Ивайзуми не хотел включать свет, а Ойкава позади него дышал ровно и спокойно. Телефон с погасшим экраном валялся на кровати, и Ивайзуми открыл сообщения. Черт. Вместо «отменить» он нажал «отправить». Ойкаве точно придется что-то сказать.

А тот уже разматывал шарф и вовсю бродил ко комнате, рассуждая себе под нос, что если Ива-чан так заинтересован в появлении Ойкавы-сана, то мог бы приготовить хотя бы чаю.

Конечно, пришлось греть чай для этого замерзшего придурка и слушать его болтовню. Хотя они старались не шуметь на кухне и включили только боковой свет, мама все равно проснулась и накормила их бутербродами. Согревшийся Ойкава начал отчаянно зевать, и Ивайзуми потащил его к себе.

И уже когда они, умывшись и почистив зубы, снова легли спать, Ойкава серьезно спросил:

— И все-таки, Ива-чан?

Можно было что-нибудь соврать, можно было рассказать долгую историю снов, но Ивайзуми никогда не умел красиво и правильно говорить. Поэтому он просто стащил свой матрас на пол, к футону Ойкавы, и устроился рядом.

— Соскучился, — вздохнув, буркнул Ивайзуми и закрыл глаза. Пусть Ойкава думает, что хочет. Счастье, такое острое, что хотелось кричать, кружило голову. Ойкава пошевелился, задевая Ивайзуми рукой, и тот незаметно придвинулся ближе. Их ладони касались друг друга, и желудок сладко сводило.

— Ладно, — прошептал Ойкава в ответ, и его рука дрогнула, но не отстранилась. — Мы к этому еще вернемся.

— Ага.

Ивайзуми придвинулся еще немножко и замер. Обязательно. Но это будет завтра, а пока можно просто радоваться каждой минуте.

***

С утра удалось сделать вид, что ничего особенного не произошло, но Ивайзуми знал, что это ненадолго. Если было нужно, Ойкава, как акула, мог бесконечно плавать вокруг добычи, но никогда ее не упускал. И судя по тем взглядам, которые он бросал на Ивайзуми, это был как раз тот самый случай.

Их классы находились в разных концах коридора, и во время коротких перемен Ойкава и Ивайзуми почти никогда не пересекались. Но за сегодняшний день Ивайзуми увидел Ойкаву как минимум трижды — каждый раз, само собой, тот шел по каким-то делам. То со стопкой тетрадей, то нес под мышкой тяжелую сумку, из которой торчали свернутые в трубку листы, то просто шагал с деловым и целеустремленным видом.

И что в Ойкаве страшно бесило, это то, что ему обязательно нужно было все говорить — как будто и так не понятно, что происходит! Причем сам Ойкава предпочитал отмалчиваться. Ивайзуми опять встретился взглядом с проходящим мимо дверей класса Ойкавой и отвернулся.

Было понятно, чем все закончится, Ойкава добьется своего — он всегда добивается своего, засранец. Ивайзуми подпер кулаком голову и посмотрел на доску — после урока математики в углу осталась недотертая формула. Одинокий «икс» повис в пустоте, рядом болтался такой же одинокий «игрек». Ивайзуми вздохнул и встал. Сегодня было вообще-то не его дежурство, но он взял тряпку — и прежде чем очистить доску, пририсовал между «иксом» и «игреком» знак равенства. Так было намного лучше. И проще.

В самом деле, вопрос был не в том, чтобы признаться Ойкаве, а в том, чтобы расставить все знаки между ними. Какими бы они ни оказались. Потому что все глупости, какие можно было совершить, Ивайзуми совершил еще вчера. И сейчас поздно было сожалеть об отправленном сообщении, о том, что все могло получиться иначе, или о том, как отреагирует Ойкава. Он, наверняка, уже сложил все «иксы» и «игреки», сделал выводы и теперь, как обычно, жаждал убедиться, что они верные. Это пугало. По правде говоря, Ивайзуми никогда не мог устоять перед напором Ойкавы.

На тренировке тот казался взъерошенным и возбужденным, словно перед финалом отборочных, а на Ивайзуми, наоборот, сошло спокойствие. Если Ойкава хочет ответов — он их получит. И пусть потом не жалуется.

— Слишком нежно, — прокомментировал Ханамаки, когда Ивайзуми отвесил Ойкаве легкий подзатыльник — в ответ на его «Ты совсем не стараешься, Ива-чан, так у тебя не появится ни одной фанатки».

— Ойкава-сан теряет хватку, — добавил Куними, ни к кому не обращаясь.

— Нелегко быть капитаном, — посетовал в ответ Яхаба.

— Клоуны, — вздохнул Ойкава и махнул рукой.

Переодевался Ивайзуми медленно, Ойкава тоже копался — то в сумке, то в шкафчике, и клубная комната постепенно пустела. Когда за Куними и Киндаичи — последними из уходящих — захлопнулась дверь, Ойкава перестал делать вид, что что-то сосредоточенно ищет на полках. С силой опустил стопку журналов на место и оперся спиной о шкаф, рассматривая Ивайзуми.

Тот сидел на скамье и изучал узор на стене, как будто видел его первый раз. Вряд ли Ойкава даст ему еще одну отсрочку, но попробовать стоило. Но едва он поднял голову и открыл рот, как Ойкава подошел к двери и закрыл ее на замок.

— Какой ты все-таки говнюк, — с досадой сказал Ивайзуми.

— Хватит бегать от меня, Ива-чан, — твердо сказал Ойкава, и Ивайзуми прочитал в его глазах приговор.

— Я и не бегаю, — пробурчал он, уставившись в пол.

В поле зрения показались кроссовки, а потом Ойкава сел на корточки напротив и заглянул в глаза. Такой теплый и близкий. Слишком близкий. Сумерки окончательно затопили мир за окном, тусклый фонарь покачивался где-то далеко, бросая на лицо Ойкавы слабые отсветы. Ивайзуми протянул руки и притянул Ойкаву к себе, надежно замыкая кольцо рук у него на затылке. Волосы под пальцами казались шелковистыми, и Ивайзуми решил себе не отказывать ни в чем. Погладил впадинку на затылке, пропуская через себя новые ощущения, обвел пальцем выступающий позвонок. Он тысячу раз трогал Ойкаву, но никогда — вот так.

— Ива-чан.

— Заткнись.

Ивайзуми сполз со скамьи, уперся поясницей в твердый край и вытянул ноги, усевшись на пол. Ойкава ощущался неподвижным и закаменевшим, и Ивайзуми расцепил руки, провел ладонями ему по плечам и притянул к себе — еще ближе, почти прижимая к груди. Теперь он слышал, как бьется чужое сердце — торопливо стучит о грудную клетку, словно пойманная птица. Ивайзуми уткнулся в шею и глубоко вздохнул — теплая кожа под губами пахла туалетной водой и потом, Ойкава же не двигался.

Он не пошевелился даже тогда, когда Ивайзуми прикоснулся губами к его губам. Теплое дыхание обожгло рот, и Ивайзуми тронул языком верхнюю кромку зубов, провел по нёбу, все крепче прижимая к себе Ойкаву и задыхаясь от его запаха, от ощущения плеч под руками, от его коротких вдохов и выдохов. Ивайзуми трогал языком нижнюю губу и рассеянно водил пальцами у Ойкавы между лопаток, переполненный ощущениями до краев.

Губы Ойкавы, мягкие, неподвижные, шевельнулись, по телу прокатился укол сожаления — все закончилось слишком быстро.

— Отпусти меня, Ива-чан.

Ивайзуми послушно разжал руки. В горле пересохло, сердце стучало, и было страшно смотреть на Ойкаву. Тот встал, одернул спортивную куртку, застегнул молнию до самого верха, одернул куртку еще раз. Ивайзуми сделал над собой усилие и посмотрел ему в лицо. Оно ничего не выражало.

— Ну, — Ивайзуми сглотнул, — все же понятно, да?

— Предельно.

Ойкавы теперь выглядел серьезным и собранным, словно на линейке в честь презентации школьных клубов. Он подхватил сумку, повесил на плечо, открыл дверь и вышел из клубной комнаты.

— Пока, Ива-чан, — донеслось, прежде чем дверь с грохотом захлопнулась.

Ивайзуми уронил голову на скрещенные на коленях руки. Сколько он так сидел, он не помнил, но когда решил встать, то вышло с трудом — ноги затекли. Надо было уходить.

***

Ивайзуми честно надеялся, что Ойкава дождется его внизу, но на улице никого не оказалось. И он даже не представлял, что настолько расстроится. Настолько, чтобы врезать кулаком по двери. Тонкое дерево затрещало, и Ивайзуми, глотая холодный вечерний воздух, примерился, чтобы садануть еще раз. Одного явно было мало.

— Если ты получишь травму, я тебя сам убью, Ива-чан, — сухо сказал Ойкава из-за спины.

Ивайзуми медленно обернулся. Ойкава стоял, привалившись к дереву, и смотрел куда-то вверх.

— Я думал, ты ушел, — сказал Ивайзуми.

— Я и ушел, — Ойкава оттолкнулся от дерева. — А потом вернулся.

Ивайзуми чувствовал, что неудержимо краснеет. Одно дело — творить всякие глупые вещи под влиянием момента, совсем другое — стоять перед Ойкавой и смотреть ему в глаза. И самое страшное, что Ивайзуми до сих пор не понимал, что тот обо всем этом думает. Конечно, ничего хорошего, это было очевидно, но вот что именно… Раньше у Ивайзуми очень легко получалось читать мысли Ойкавы. Да что там легко, обычно у того все было написано на лице, и лучше бы Ивайзуми не знал, о чем Ойкава думает большую часть времени. Но не сегодня.

И все равно — Ойкава вернулся, а настроение медленно, но неудержимо ползло вверх. Ивайзуми только догадывался, как важно ему быть рядом с Ойкавой. Но сегодня он понял — насколько именно важно.

Ойкава поддернул сумку поудобнее, и они шагнули навстречу друг другу одновременно. Ивайзуми, улыбаясь, вытянул кулак и стукнулся с кулаком Ойкавы.

— Ты все равно придурок, — сказал он, и Ойкава закатил глаза.

— Не больше, чем ты, Ива-чан.

— Почему это?

— Потому что только придурок мог влюбиться в лучшего друга.

— Эй! Это не тупость, это невезение, с каждым может случиться.

— С каждым? — Ойкава чуть не поперхнулся. — Со мной вот не случилось!

— Это мы еще посмотрим, — угрожающе пообещал Ивайзуми.

Домой они шли в молчании, и лишь у своего дома Ойкава спросил:

— Что будем делать?

Ивайзуми пожал плечами. Он не знал. Точнее, знал — он хотел позвать Ойкаву к себе ночевать. Ойкава не дурак, он бы понял, что это значит. И если бы у него был развит инстинкт самосохранения, он бы отказался. Но Ойкава был лишен этой полезной штуки, а еще был любопытен, как голодная белка, а значит, захочет согласиться. В чем Ивайзуми не был уверен, так это в том, что сможет держать ситуацию под контролем. Что они оба смогут — остаться после этого друзьями, перешагнуть через дрянь, которая случится, едва они расстанутся… А они точно расстанутся, Ойкава удовлетворит свое любопытство, и будет нечестно его удерживать.

А потом все-таки ответил:

— Приходи ко мне сегодня?

И поднял глаза на Ойкаву. Тот смотрел внимательно и серьезно, и Ивайзуми знал, что Ойкава знает. Перебирает варианты, оценивает последствия. И тоже сомневается.

Вместо ответа Ойкава вздохнул и медленно побрел к ближайшей лавочке. Заскочил на нее вместе с ногами и обнял себя за колени. Ивайзуми подошел сзади, облокотился на спинку и посмотрел вверх. Через рваные кучные облака проглядывало пронзительно глубокое небо, усыпанное звездами. Ивайзуми перевел взгляд на макушку Ойкавы. Хотелось подтолкнуть его принять решение. Например, сказать: «Я ничего не буду от тебя требовать». Но это было бы враньем, потому что они всегда много чего друг от друга требовали. А еще Ивайзуми, как обычно, не знал, как складно рассказать обо всем, что крутилось в голове. Но в любом случае, он сделал свой ход, и сейчас все зависело от решения Ойкавы.

Поднялся ветер. Он шевелил пряди на макушке Ойкавы, и Ивайзуми хотелось пригладить их, еще раз почувствовать гладкую шелковистость волос и тепло затылка. Кончики пальцев заныли.

— Давай лучше погуляем, — сказал, наконец, Ойкава и упруго спрыгнул с лавочки.

Ивайзуми пошел за ним, засунув руки в карманы.

Пока они шли вдоль улицы, ветер становился все сильнее. Ойкава наконец свернул к магазину, его ставни были давно опущены, тусклые фонари едва освещали крошечную стоянку перед входом, зато в арке у входа ветер почти не чувствовался. Они встали внутрь — Ивайзуми видел, как за стеклом мигает алая точка включенной сигнализации, — и Ойкава переступил с ноги на ногу.

— А вот если Ива-чан в меня влюблен, — начал Ойкава издалека, — значит, он теперь не будет на меня обзываться и швыряться мячами?

— Рехнулся, идиот? — изумился Ивайзуми. — С чего бы это?

— Ну, знаешь, раз твои чувства ко мне изменились, значит, по идее, и поведение должно измениться…

— Ойкава, — мрачно сказал Ивайзуми. — Мои чувства к тебе сто лет как одни и те же. Так что даже не надейся.

— Ясно, — сказал Ойкава таким тоном, как будто ему действительно все стало ясно. Ивайзуми забеспокоился. — Я замерз и собираюсь домой.

Значит, вот так. Не то чтобы это было непредсказуемо. По правде говоря, Ивайзуми оценивал шансы пятьдесят на пятьдесят. С Ойкавой, черт возьми, всегда было сложно.

…— со мной.

…— -чан.

… — Ива-чан!

Ивайзуми очнулся от невеселых размышлений. Ойкава с интересом заглядывал ему в лицо, на переносице, между бровей залегла тоненькая морщинка, и Ивайзуми потрогал ее пальцем.

— Эй, — Ойкава отстранился и смешно наморщил нос. — Ты меня вообще слушаешь?

Не сознаваться же, что отключился от реальности, задразнит потом. Поэтому Ивайзуми буркнул:

— Отвали.

— Просто родители уезжают рано утром, и мне нужно будет встать черт знает когда и забрать ключи.

— Ну да, — Ивайзуми все еще не понимал, к чему все это.

Ойкава закатил глаза и пощелкал пальцами перед носом:

— Земля вызывает Ивайзуми, прием! Если не хочешь ночевать у меня, так и скажи. Но учти, за ключами тогда пойдешь сам.

Ивайзуми стоял, как последний придурок, открывал и закрывал рот. А Ойкава вдруг махнул рукой и проговорил с досадой:

— Ой, только не надо на меня так смотреть, Ива-чан.

— И ничего я не смотрю!

— Смотришь! Большими глазами!

— Да нихрена!

К тому моменту, когда они добрались до дома Ивайзуми, они успели почти поссориться. Пока Ивайзуми переодевался, а Ойкава бубнил, какая тот копуша, они почти помирились. А когда ввалились к Ойкаве домой, голодные и продрогшие, то вдруг стало ясно, что между ними — почти — ничего не изменилось. И Ивайзуми впервые робко подумал, что, может быть, это не такая уж плохая идея — поговорить начистоту. Это был Ойкава, он все знал, и они по-прежнему были друзьями.

***

Каждый дом пахнет по-своему. Дом Ойкавы для Ивайзуми всегда пах зеленью, свежей выпечкой и тонкими духами Ойкавы-сан. Теперь же казалось, что нет ничего, кроме запаха волос Ойкавы, его кожи и дыхания. Как будто одного поцелуя — совсем маленького, между прочим, — хватило, чтобы пропитаться Ойкавой насквозь.

Ивайзуми смотрел в чашку с чаем, пока Ойкава мыл посуду, и думал, что тот слишком много болтает. Вообще-то это Ивайзуми должен волноваться и все такое.

— Прекрати тарахтеть, — сказал он, вклинившись в бесконечный монолог Ойкавы, перетекавший с одного предмета на другой.

Ойкава поставил тарелки в сушилку, вытер руки бумажным полотенцем и скомкал его в аккуратный шарик. А потом точным броском отправил в пустой горшок для цветов. Ойкава-сан второй месяц готовила какие-то грандиозные изменения среди зеленых насаждений, которыми была заставлена половина дома.

Ивайзуми поймал Ойкаву за руку и сжал, чувствуя, как у того подрагивают пальцы.

— Я могу уйти, — тихо проговорил он, но Ойкава покачал головой.

— Это тупо, — он оседлал стул напротив, обняв спинку, и положил на нее подбородок. — Когда-нибудь придется с этим что-нибудь сделать.

— Что?

— Я не знаю, — признался Ойкава и взъерошил и без того лохматую макушку.

В этом заключалась вся проблема — они оба не знали, что делать дальше. То есть, опять же — Ивайзуми, конечно, знал, спасибо многолетнему сну, но был уверен, что Ойкава подразумевает что-то другое под «что-нибудь с этим сделать».

— Мальчики! — взъерошенная Ойкава-сан пронеслась мимо с огромной скоростью. — Вам хватит еды? Я поговорила с Ивайзуми-сан, она тебя накормит, Тоору.

— Мам, у нас холодильник не закрывается. Езжайте спокойно, не умрем с голоду.

Ивайзуми подтвердил его слова кивком, и Ойкава-сан умчалась наверх. Средняя сестра Ойкавы вот-вот была готова разрешиться первенцем, да еще и дочкой, большое событие в обеих семьях — и поэтому родители Ойкавы с утра уезжали в Киото. В прихожей уже громоздились чемоданы.

Ивайзуми встал и, проходя мимо Ойкавы, хотел коснуться его макушки — по привычке, — но потом отдернул руку, застеснявшись. Ойкава молча встал и пошел следом.

— Знаешь, — заговорил он куда-то в поясницу, поднимаясь за Ивайзуми по лестнице, — раз уж так получилось, значит, фильмы теперь выбирать мне.

Ивайзуми подавил желание хорошенько лягнуть придурка.

— Ты принцесса, что ли? — поинтересовался он, открывая дверь в комнату Ойкавы. — Или за тобой поухаживать?

— Не уверен, что переживу твои ухаживания, Ива-чан, — легкомысленно отозвался Ойкава и коршуном кинулся к полке с дисками. Ивайзуми уже приметил несколько новых обложек, но Ойкава его опередил.

— Звездные войны, — с триумфом сказал он и тряхнул диском.

— Нет, Ойкава, — Ивайзуми прислонился спиной к двери и скрестил руки на груди. — Просто нет.

От «Звездных войн», как от чумы, Ивайзуми бегал вот уже полгода. И сейчас Ойкава, очевидно, решил, что пора ковать железо.

— Да ладно, будет весело.

Он опустился на колени, вставляя диск в привод, а потом быстро пополз к динамикам на полу — отрегулировать громкость. Ойкава вел себя настолько обычно, что Ивайзуми стало казаться, что он угодил в собственный сон, и теперь не может из него выбраться. Он смотрел на светлую полоску кожи между резинкой домашних брюк и футболкой и думал, что для сна все как-то чересчур реалистично. По крайней мере этот синяк Ойкава схлопотал сегодня на тренировке, когда его занесло после неудачного приема. И чего полез, спрашивается.

Ивайзуми вздохнул и уселся на футон рядом с Ойкавой — смирившись с титрами, музыкой и тем, что придется как-то определяться с симпатиями. Он надеялся, что ему понравится кто-то, кого Ойкава терпеть не может — но такое случалось редко. Обычно им с Ойкавой нравились одни и те же персонажи, даже если они смотрели на их поступки по-разному. Вот засада.

Фильм катился своим чередом, а Ойкава, уютно устроившись у Ивайзуми на плече, вываливал ему содержимое фанатских дискуссий за последний год. Ивайзуми в нужных местах хмыкал, иногда фыркал, ловя себя на мысли, что чертов Ойкава все-таки заинтересовал его фильмом, и захотелось не просто отмахнуться, а разобраться, что он там несет, кто кому сын и почему, а также прикинуть, что будет дальше.

— Ну вот, — когда показались финальные титры, бодро сказал Ойкава, — ухаживать — это не так уж сложно, правда, Ива-чан?

Конечно, если бы он окончательно не сполз на пол с плеча Ивайзуми, веса у его слов было бы больше, а Ивайзуми вдруг подумал, что с него хватит.

Он рывком распластал Ойкаву по полу и навис над ним, разглядывая сосредоточенное и серьезное почему-то лицо.

— Ойкава, — проговорил он. Собственный голос звучал глухо. — Хватит меня провоцировать. Я же не железный.

— А ты знаешь, Ива-чан, — тихо проговорил Ойкава, — что за последние два месяца ты перестал ко мне прикасаться?

Ивайзуми нахмурился. Что он несет?

— Я все думал — почему? Что случилось? Что-то с тобой не так? Что-то со мной не так? Хотя что со мной может быть не так, я ведь идеален. — Уголки губ Ойкавы опустились, Ивайзуми ненавидел, когда тот так делал. В основном потому, что случалось это, когда Ойкава был чем-то серьезно расстроен и не контролировал выражение лица.

— Не говори ерунды, — выговорил Ивайзуми.

— А я, между прочим, скучал, — Ойкава бледно улыбнулся, и Ивайзуми вздохнул, опускаясь на него всем телом.

Он тоже скучал. И даже не думал, что стал неосознанно избегать Ойкавы. А еще решил — когда наконец осознал это — что Ойкава ничего не заметил. Ха, как же. Держи карман шире. Чтобы Ойкава чего-то не заметил.

Ивайзуми крепко обнял его за плечи и вдохнул теплый запах кожи.

— Ты такой придурок, Ива-чан, — тихо проговорил Ойкава.

— Знаю.

Шевелиться не хотелось.

— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал Ойкава. — Со всем этим.

— Класс. — Ивайзуми закрыл глаза. — Мне уже страшно.

Темнота сжимала грудь мягким обручем, дыхание Ойкавы — ровное, слишком ровное, — пробирало мурашками вдоль позвоночника. Второй поцелуй ударил наотмашь, Ивайзуми рухнул в него, отбросив все, что можно было отбросить — нога неудобно упирается в пол, ладонь колет забытая на полу обложка от чистого компакт-диска — да наплевать. Ойкава такой живой, такой близкий, что Ивайзуми замер, впитывая в себя новые ощущения, мешанину мыслей, которые не желали оформляться во что-то связное. А еще Ойкава отвечал. Неуверенно, словно прислушивался к себе, и Ивайзуми чувствовал, как тот пытается понять, проанализировать свои ощущения. Он не хотел давить на Ойкаву, но целовать его было слишком хорошо. Касаться губами влажных губ. Раздвигать языком — трогая кромку зубов и проскальзывая внутрь.

Ивайзуми длинно громко выдохнул, почти всхлипнул, возвращаясь к реальности. Растрепанный Ойкава лежал под ним, собственное дыхание рвалось из горла судорожными всплесками, сердце стучало так, что Ивайзуми казалось — его подбрасывает.

Пальцы Ойкавы скользнули по затылку, и Ивайзуми остекленел от этого неуверенного прикосновения.

— Ива-чан, — тихий шепот согрел щеку. — Пора спать, уже поздно.

Черт.

Ивайзуми попытался приподняться на руке и рухнул, снова придавив Ойкаву. Конечности не слушались, колени дрожали, мир приобретал очертания слишком медленно, и слишком медленно уходила из тела сладкая истома.

— Ага, — хрипло отозвался Ивайзуми и все-таки с усилием встал.

Пол под ногами качнулся, вздыбился, и какое-то время Ивайзуми балансировал с пятки на носок. Побрел к двери, цепляясь за стену, вывалился в коридор и очнулся уже в ванной. Зеркало отразило безумный взгляд, припухшие губы, вставшие дыбом волосы и красные скулы. Ну и видок, хорошо, что никто не видит. Ивайзуми присел на край ванны и уперся лбом в кафельную стену. Холод плитки немного отрезвил, реальность приобрела плотность, мир наконец-то стал настоящим, хотя все равно каким-то чужим. Ивайзуми посмотрел на свои ладони, будто они принадлежали кому-то другому, подергал край футболки… Словно сигналы, которые посылали его органы чувств, доходили до мозга с запозданием.

А еще у него невероятно, почти болезненно стоял. И лучше бы, если бы Ойкава на это не обратил внимания. Иначе его эго треснет. Хотя ладно, кого Ивайзуми обманывал — наверняка обратил.

Он аккуратно разделся и залез под душ — где-то читал, что холодная вода помогает.

Выбрался Ивайзуми совершенно продрогший. Непонятно, от чего помогала холодная вода, но дрочить все равно пришлось. А потом заодно и мыться. Но вылезая из ванны и стуча зубами, Ивайзуми все-таки понял, что пришел в себя.

В комнате Ойкавы уже горел свет, а сам он деловито заправлял для них постели. При виде Ивайзуми Ойкава поднял голову от взбивания подушки, прищурился и протянул:

— Простынешь — пеняй на себя.

— Не простыну, — проворчал Ивайзуми. — Иди давай, я тебя буду ждать.

— Ага, — и Ойкава скрылся за дверью.

Под одеялом Ивайзуми постепенно согрелся, и глаза начали закрываться. Но засыпать без Ойкавы не хотелось. Когда тот вернулся, Ивайзуми приоткрыл тяжелые веки. Силуэт Ойкавы в одних трусах бесшумно двигался по комнате — от стола к шкафу и наоборот, шуршала ткань, а потом Ойкава наконец улегся рядом. Ивайзуми физически чувствовал, как под одеяло скользнуло гладкое тело.

И едва стоило им затихнуть, как сон немедленно улетучился. Ивайзуми придвинулся поближе — не настолько близко, чтобы прижиматься, но достаточно, чтобы чувствовать идущее от Ойкавы тепло. И слушал его дыхание. Сначала глубокое, а потом мельче и мельче. Ойкава засыпал.

Мысли лезли, дурацкие и непрошеные, от которых саднило в груди и ныло под ребрами. Например, почему Ивайзуми думал, что влюблен в Ойкаву? Даже странно, если учесть, что до этого он никогда надолго не влюблялся. Ну неделя, ну две. А сейчас Ивайзуми пожирало изнутри что-то огромное и страшное, оно выкручивало его и тянуло в пропасть. Он сам разбудил в себе это, когда поцеловал Ойкаву в первый раз. Сейчас прошлые свои чувства казались ему мелкими и детскими, ненастоящими, кукольными — по сравнению с тем валом, что захлестывал его теперь. А еще Ивайзуми отчетливо — до красной боли перед глазами — понимал, что уже не сможет остановиться. У него был только один путь — вперед, и лучше не задумываться, что ждет в конце. От мысли, что они с Ойкавой когда-нибудь расстанутся, в груди сворачивался перечный жгут, а глаза начинали набухать слезами.

Когда за окном начало сереть, Ивайзуми осторожно протянул руку под одеялом и нащупал расслабленную ладонь Ойкавы. Может быть, получится поспать хотя бы пару часов. И хорошо, что завтра у них нет тренировки. Волейбол здорово выбивал все ненужные мысли, но именно сейчас Ивайзуми предпочел бы все хорошенько обдумать.

Уплывая в сон, он почувствовал, как дернулась рука Ойкавы, напряглась, а потом его пальцы снова расслабились в хватке.

А утром Ивайзуми проснулся с гудящей головой, сухими губами и горящей кожей.

— Подъем, Ива-чан! — весело потормошил его Ойкава, и Ивайзуми со стоном перевернулся на живот. Ничего не болело, но мышцы были словно желе — дрожащие и непослушные. — Эй, Ива-чан, — уже настороженно позвал его Ойкава.

На затылок легла холодная ладонь, и Ивайзуми зазнобило.

Через некоторое время ладонь исчезла, Ойкава заходил по комнате, затем за ним хлопнула дверь. Ивайзуми с трудом оторвал тяжелую голову от подушки, заглянул в телефон — половина шестого утра, да твою же мать. Правда, через некоторое время он вспомнил, что родители Ойкавы собирались уезжать. Точно, поэтому они остались ночевать здесь, а не у Ивайзуми дома.

Он снова задремал, завернувшись в одеяло. Ему снился голос Ойкавы-сан, потом, кажется, появилась мама, и он обязательно убьет Ойкаву за то, что тот не дает ему спать.

— Ива-чан, выпей это, — потребовал Ойкава.

Голос, похожий на мамин, скомандовал не упрямиться, и Ивайзуми послушно проглотил половину стакана какой-то сладковатой гадости. От нее по всему телу разлилось тепло, и Ивайзуми натянул одеяло повыше.

С запозданием до него дошло, что это могла быть действительно мама — долго ли прийти из соседнего двора. Он не простит этого Ойкаве, что он, малыш какой, сразу родителей звать. Но веки стали тяжелыми, и Ивайзуми решил оставить это на потом. В конце концов, врезать Ойкаве он всегда успеет.

Вот только было бы хорошо, если бы он лег рядом. Засыпая, Ивайзуми почувствовал, как Ойкава прижался сзади, прохладный и подвижный, обнял его за талию и накрыл их обоих еще одним одеялом.

***

Ивайзуми проснулся от солнечного луча, скользнувшего по губам. Было светло, ярко и невыносимо уютно, так уютно, что не хотелось открывать глаза. Ивайзуми перебирал ощущения — кажется, он умудрился простыть, вот же идиот, Ойкава его потом со свету сживет. Но, кажется, сейчас все было в порядке — голова немного гудела, по телу разливалась слабость, но отвратительная горячечная расхлябанность исчезла.

А еще к нему сзади по-прежнему прижимался Ойкава и совершенно явно спал. Ивайзуми осторожно повернул голову назад и скосил глаза: по лицу Ойкавы бежали тени, а сам он выглядел непривычно — мирно и уязвимо. Нижняя губа казалась чуть припухшей, рот был приоткрыт и виднелась белая полоска зубов.

Черные ресницы дрогнули, на щеку упала тень, а потом Ойкава в одну секунду пришел в движение — зашевелился, отчаянно зевнул, вытянулся и распахнул еще сонные глаза.

— Ива-чан, — разомкнул он губы. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — смутился Ивайзуми.

Хотелось в туалет, но и отодвигаться не хотелось. Но Ойкава решил за него — отстранился, перевернулся на спину и от души потянулся, задевая ногой Ивайзуми. Тот с усилием встал и побрел в сторону двери.

— Твоя мама разрешила тебе остаться у нас, если будешь пить лекарство, — крикнул ему вслед Ойкава, а Ивайзуми вышел в коридор.

***

После ванной он понял, что с «нормально» погорячился. Температуры, кажется, не было, зато накрывала противная липкая слабость, из-за которой он выдохся уже через десять минут. Дойти до футона и улечься нормально позволила только гордость. И неловкость перед Ойкавой.

Но все равно пришлось переводить дыхание, а Ойкава, конечно же, все заметил. Его пятка больно уперлась в копчик, и Ивайзуми сердито дернулся в сторону.

— Отстань, — проворчал он.

Вместо ответа Ойкава обошел его кругом, присел у изголовья и поставил на пол горячую, пахнущую лимоном кружку.

— Не отстану. Пей.

Пришлось приподниматься, глотать эту гадость, а еще отчаянно захотелось жрать. Ивайзуми с тоской заглянул в пустую кружку, не увидел ничего, кроме дна, и поднял на Ойкаву глаза.

Тот сдвинул брови:

— Не смотри на меня так, Ива-чан. Перестань! О боже…

— Что? — нахмурился Ивайзуми.

— Да черт с тобой, сейчас принесу.

В животе заурчало.

— Знаешь, — разглагольствовал Ойкава еще на подступах к комнате. Его сопровождало позвякивание. — Ты невыносимый, когда болеешь.

— Чего это я невыносим? — искренне изумился Ивайзуми. Голова снова закружилась, от выпитого лекарства по телу растекался жар, и он снова улегся. — И вообще, я болел-то три раза в жизни!

— Вот именно, — Ойкава пинком открыл дверь и вплыл в комнату, нагруженный подносом, который истекал ароматом свежего бульона. — Ты такой милый, когда болеешь, что все время хочется тебя ущипнуть за щеку. Или начать обнимать. Или…

Ивайзуми мучительно застонал и завернулся в одеяло с головой.

— Придурок, я тебя не слушаю, — пробубнил он.

Аромат бульона стал ярче и сочнее, в животе предательски заурчало. А потом край одеяла приподнялся, и в щелку заглянул Ойкава. Лицо у него при этом торжественное и хитрое.

— Подъем, Ива-чан, или я все съем за тебя.

Ойкава мог.

Ивайзуми торопливо откинул одеяло и сел на футоне. Его все еще немного покачивало, но когда такие мелочи мешали есть? Он подул на бульон в ложке и сделал первый глоток. Вкусно, очень. Покосился на Ойкаву.

— Ты сам готовил, что ли?

Тот покраснел и отвернулся.

Умение готовить Ойкава тщательно скрывал. Ну и одно дело — помочь родителям с праздничным ужином или сварганить себя что-нибудь съедобное, другое — обзавестись репутацией повара. Ивайзуми не растрепал про Ойкаву только потому, что больше он его готовки не увидел бы, как своих ушей. Но специально для него Ойкава не готовил никогда.

— С чего ты взял? — буркнул тот.

— Вкусно же, — совершенно искренне ответил Ивайзуми и заработал ложкой.

— Черт, Ива-чан, — Ойкава прикрыл глаза рукой. — Прекращай болеть, а то мне страшно, когда ты такой милый, я всерьез волнуюсь, давай ты мне дашь подзатыльник.

Ивайзуми лениво ткнул его кулаком в бедро и облизал ложку. Подзатыльник отвешивать не хотелось. Хотелось лечь, закрыть глаза и уснуть. Желательно в обнимку с Ойкавой.

Внезапно ему эта идея показалась очень хорошей. Озвучивать, правда, он ее не стал, просто дождался, когда Ойкава унесет поднес с тарелками, вернется и сядет рядом. Ивайзуми взял его за руку, потянул на себя и завалил на футон. Ойкава, для разнообразия, не сопротивлялся, только отфыркивался. А потом сам забрался под одеяло к Ивайзуми и обвил его ногами.

— Так хорошо? — прошептал он.

— Ага, — ответил Ивайзуми. Обнимать Ойкаву было классно. И удобно. Как будто кто-то специально придумал этого придурка, чтобы с ним было здорово обниматься. — Классно.

Ивайзуми решил, раз уж он болеет, и ему приготовили вкусный бульон, то он может не стесняться. Когда еще выпадет такой шанс. Надо ловить момент. И он с удовольствием обхватил Ойкаву за плечи, прижал к себе, пропихнул колено ему между ног и еще немного повозился, устраиваясь окончательно.

Ойкава закатывал глаза, но терпел, и Ивайзуми в любое другое время проверил бы границы этого терпения — врезать Ойкава, когда его все доставало, мог чувствительно. Но решил, что как-нибудь в другой раз. Ивайзуми уткнулся ему в шею, вздохнул знакомый запах и наконец закрыл глаза.

И уже засыпая, почувствовал, как Ойкава высвободил руку из-под одеяла, положил ее Ивайзуми на плечи и погладил между лопаток.

***

Второе пробуждение было тягучим, как смола. Ивайзуми медленно приходил в себя, перебирая ощущения и потягиваясь.

Тепло прижимающегося тела не ощущалось, и Ивайзуми приподнялся, оглядываясь. Ойкава обнаружился по левую руку. Он сидел на полу, скрестив ноги, и сосредоточенно что-то изучал на маленьком экране. Когда Ивайзуми кашлянул, Ойкава вскинул глаза и улыбнулся, откладывая телефон.

— Что там у тебя, покажи?

— Моя лента в инстаграме.

Экран мелькнул фотографией какой-то еды, и кстати. Ивайзуми устроился поудобнее и посмотрел на Ойкаву. Сейчас-то он себя чувствовал отлично, если не считать небольшой слабости, но попробовать стоило.

— Я есть хочу, — сказал он, и Ойкава в ответ приподнял бровь.

— Ты забыл, где кухня? — поинтересовался он.

Ивайзуми попробовал воззвать к совести Ойкавы:

— Я заболел, когда мылся в твоем холодном душе. Мне нужна компенсация.

Бровь поднялась еще выше. Ну да, где Ойкава, а где совесть. Они друг с другом вообще не знакомы.

Ивайзуми вздохнул, натянул на голову одеяло и повернулся к Ойкаве спиной. Надо было решить важный вопрос, чего же хочется больше — продолжать лежать под теплым одеялом или все-таки поесть. Желудок предательски заурчал, и Ивайзуми, вздохнув, смирился с поражением.

Отбросил одеяло, встал и от души потянулся. Ойкава, посмеиваясь, вскинул на него глаза, а потом застыл. Он отмер, только когда Ивайзуми пощелкал у него перед носом пальцами.

— Эй, прием, — сказал он, а Ойкава моргнул и улыбнулся так фальшиво, что немедленно захотелось ему врезать.

— Прости, Ива-чан, задумался.

— Задумался он, — проворчал Ивайзуми, оглядывая комнату. Подошел к шкафу, заглянул внутрь, потом изучил все подходящие места... — Где мои джинсы? — Он почесал живот и ткнул в плечо кулаком снова замершего Ойкаву.

— А! Твоя мама забрала, — вскинулся тот. — Ты вроде бы есть хотел. Так иди, полный холодильник всего.

— Без штанов пойду? — поинтересовался Ивайзуми, а Ойкава только закатил глаза.

— Дома все равно никого. Если только твоя мама снова зайдет.

— Ладно.

Ивайзуми все не мог окончательно проснуться, даже потряс головой, чтобы прийти в себя, сделал несколько энергичных приседаний, пару раз отжался, и жить сразу стало веселее. Колени, правда, задрожали, зато в голове прояснилось.

Проходя мимо Ойкавы, Ивайзуми хотел запустить руку его в волосы, но тот неожиданно уклонился, словно не желая ощущать это прикосновение, и Ивайзуми помрачнел. Ойкава улыбался все так же фальшиво, кулаки по-прежнему чесались. Поэтому Ивайзуми сбежал от греха подальше и к еде поближе — на кухню.

Ойкава не соврал — еды было полно, но от запаха замутило. Пришлось признать, что набивать желудок пока рановато. Он разогрел себе и Ойкаве немного рыбы с рисом и постучал по металлической кружке, разнося дребезжание на весь дом. Ойкава не появился, ну и черт с ним, Ивайзуми больше достанется.

К тому моменту, когда Ивайзуми закончил есть, Ойкава так и не пришел. Да что с ним такое в самом деле.

Когда Ивайзуми вернулся в комнату, то обнаружил Ойкаву, бессмысленно разглядывающим потолок. От слабости немного покачивало, а на висках выступал холодный пот, поэтому Ивайзуми, наплевав на гордость, рухнул на футон рядом с Ойкавой и подкатился к его теплому боку.

Но Ойкава вдруг отодвинулся. Не отстранился, потому что было неудобно или жарко, а совершенно недвусмысленно отодвинулся.

— Ива-чан, ты когда сытый, кажешься даже милым, — наигранно бодро сказал Ойкава, а Ивайзуми стало обидно.

Не то чтобы Ойкава ему что-то обещал, но именно сейчас это расстояние в полметра между ними ознаменовало собой то, о чем Ивайзуми старался не думать. Ойкава поразмыслил и решил, что все это ему к черту не надо. Можно было спорить, настаивать, но Ивайзуми не видел в этом смысле. В конце концов, если отодвинуться подальше — это и есть решение Ойкавы, то тупо настаивать на своем.

И все равно. Все равно. Он прижался щекой к подушке и закрыл глаза. Ойкава был здесь, совсем рядом — и в то же время так далеко, что тошнило от тоски.

— Я, наверное, пойду, — глухо сказал Ивайзуми. На душе скреблась слабенькая надежда, что Ойкава попросит его остаться.

— Ага, — отозвался Ойкава. — Давай. Я позвоню.

Он по-прежнему лежал и безучастно смотрел перед собой. Лицо у него было хмурое, он покусывал нижнюю губу, и Ивайзуми невольно засмотрелся.

Он тихо вышел из комнаты.

Чистые джинсы Ивайзуми нашел внизу, в сумке, оставленной мамой, наверное, Ойкава просто забыл принести. Пока переодевался, то немного успокоился — они все еще друзья, и Ивайзуми сделает все, чтобы так оно и осталось. И чтобы Ойкава не сильно этому сопротивлялся.

— Я ушел! — крикнул на прощание Ивайзуми и прислушался — тишина. Раньше Ойкава его всегда провожал.

Навалилась усталость — огромная, словно гранитная глыба. В ней не было ничего от усталости после матча или тренировки, Ивайзуми казалось, что с каждым шагом он все глубже погружается в болото.

Это были очень длинные триста метров.

Дом встретил его шумной возней братьев, запахом выпечки и работающим телевизором. Отец наверняка смотрит новости. Обычный такой семейный вечер. Который самому Ивайзуми вряд ли светит — в Ойкаву он, кажется, вляпался всерьез и надолго.

От расспросов удалось отвертеться, мама, правда, заподозрила, что они с Ойкавой поссорились, и Ивайзуми как мог убедил ее, что все в порядке. В своей комнате он, не раздеваясь, рухнул на холодную постель и закрыл глаза.

Ему снилось, что кто-то настойчиво стучит над ухом, опять, наверное, соседи, хотя какие соседи, тут же всюду дома на одну семью. Пока не осознал, что стук все настойчивее, что вообще-то кто-то негромко стучит в окно. На втором этаже!

Ивайзуми подскочил на кровати, выпадая из сна, закрутил головой, приходя в себя.

— Тук-тук, — снова раздалось со стороны окна.

Ивайзуми отдернул занавеску. Ойкава невозмутимо цеплялся за оконную раму одной рукой, а за водосточную трубу — другой. Его лицо белело в темноте фарфоровой маской.

— Ты псих, — прошипел Ивайзуми, открывая окно. — Идиот! А еще бы свалился? Нет, дай я тебя сам столкну. Чтобы не мучиться.

— Да ладно тебе, Ива-чан, — Ойкава легко запрыгнул в комнату, и труба угрожающе поскрежетала на прощание. — Ничего же не случилось.

— Дебил, — беспомощно ответил Ивайзуми. А потом опомнился: — А ты чего пришел?

— Ива-чан сначала обзывается, а потом вопросы задает, — обиделся Ойкава, а Ивайзуми рухнул обратно на кровать.

В каком бы плохом настроении он ни пришел домой, сейчас оно моментально взлетело до потолка.

Ойкава смотрел, кусал губы — совсем как тогда.

— Знаешь, Ива-чан, — наконец, проговорил он, — мне нужно кое-что проверить.

Ойкава быстро пересек комнату и вдруг лег рядом. Близкое дыхание обжигало плечи и легкие, кровь бросилась в лицо, и Ивайзуми только надеялся, что это не слишком заметно. Живой, горячий и такой близкий Ойкава делал эту жизнь прекрасной.

А потом Ойкава приподнялся на руках и поцеловал Ивайзуми.

Он не мог дышать, не мог говорить, не мог двигаться — только глотал раскаленный воздух, вскипающий вокруг. Раньше он всегда целовал Ойкаву сам — но сейчас, впервые, Ойкава целовал его. И это накрывало, тащило как цепку в водовороте.

Ивайзуми неуверенно поднял руку — может, какая-то ошибка? Ойкава рассмеется и скажет — черт, Ива-чан, я попытался, но нет, ничего не выходит, пошли на групповое свидание?

Когда Ойкава заговорил, Ивайзуми просто лежал, распластанный, размытый этим поцелуем и дрожал так крупно, что телу проходили судороги.

— Знаешь, Ива-чан, — горячий шепот обжигал, и Ивайзуми не сильно вслушивался, о чем там говорил Ойкава. — Знаешь, если подумать, то у нас с тобой всегда было это.

— Что? — он выпал из горячки, рожденной этим поцелуем, измученный и дрожащий.

— Вот это все, только без поцелуев.

Ивайзуми покрепче обнял Ойкаву. Он говорил чистую правду.

— И… просто так по-дурацки получилось. Интересно, у тебя такое бывало?

— Это ты у нас спец по дурацким ситуациям, — голос сел, а эйфория кружила голову с такой силой, что казалось, будто кровать под ними покачивается.

Ивайзуми посмотрел Ойкаве в глаза. На радужке вспыхивали золотистые отсветы фонаря, ресницы бросали тени на скулы, и захотелось потрогать их пальцем.

— Меня как заклинило на тебе. Представляешь? Я раньше никогда не думал ничего такого, то есть, думал, конечно, но. А черт!

Ойкава попытался вскочить, но Ивайзуми удержал его, не давая выскользнуть из кольца рук.

— Эй, — мягко позвал он притихшего Ойкаву. — Проверил свое «кое-что»?

— Да, — тихо ответил Ойкава.

— И как?

Вместо ответа Ойкава потянулся за еще одним поцелуем.

***

Они дышали в унисон и целовались медленно, очень медленно. Теперь, когда торопиться было некуда, он — они — хотели почувствовать каждую секунду.

— Ива-чан, — тихо прошептал Ойкава, когда они оторвались друг от друга, и лежали, переплетясь руками и ногами.

— Ммм?

— А я тебя сфотографировал, когда ты спал.

— Засранец. Ну хорошо хоть не выложил никуда…

Ответом ему было молчание.

— Ойкава, — угрожающе начал Ивайзуми. — Ты что, всерьез?

— Полторы тысячи лайков, — скорбно сообщил Ойкава. — За несколько часов. Какого черта. Ива-чан слишком милый, когда болеет и спит.

— Я тебя убью, — Ивайзуми попытался сесть, но упал на подушку, придавленный тяжестью Ойкавы. — Я тебя просто убью.

Для усиления эффекта он ущипнул Ойкаву за руку, и тот хмыкнул в ответ. А потом еще раз поцеловал. И, положа руку на сердце, Ивайзуми был согласен провести так все свое оставшееся время. Ойкава рядом — это же с ума сойти. Но без него Ивайзуми не представлял жизни.