Actions

Work Header

Бинарная звезда

Work Text:

Терпеть не могу лук.

На часах за полночь, и на всем этаже горит только свет в коридоре, чуть подмигивая неисправной лампочкой, да лампа на её столе. Шэрон смотрит на буквы, выведенные корявым, будто детским почерком, и ждёт, что они исчезнут. Записи Джеймса Бьюкенена Барнса — пара блокнотов — всё, что осталось ЦРУ, когда тот сбежал. «Проверьте каждую строчку, Картер, там могут быть шифровки террористов». Как же, шифровки. Пара блокнотов о вкусовых пристрастиях, исчирканных на полях — вот такую ценность она держит в руках.

Шэрон бегло пролистывает оба блокнота, прежде чем вернуться к первой записи: какие-то даты, схематичные рисунки, с каждой страницей — всё более чёткий, уверенный почерк. На колени ей падает несколько снимков: у неё встает в горле ком, когда она видит, что на каждом из них — Стив.



Терпеть не могу лук. Мы ели его целый месяц. Луковый суп. Кто-то, не помню имени, француз, нашёл пять ящиков луковых клубней, будь они неладны. Хотя картошка не лучше: печеная в углях, вся в золе, гадость. А тебе нравилось.

Дернье его звали. Он страшно любил свой идиотский берет.

Ничего, кроме тебя, не знаю.

Стив. Стив. Стив. Стив. Стив. Стив. Стив.

Не понимаю, почему ещё жив. Я же весь чёрный внутри, как выжженное поле.

Я помню твою маму: глаза совсем как у тебя. Всегда казалась несгибаемой, хоть и была даже тебя ниже на полторы головы. «Баки Барнс, — говорила она. — Ты уж следи за моим сыном, своего-то ума у него нет». Мне нравились её руки: нежные и тонкие, как у птички (у тебя были такие же).

Если подумать. Сыворотка, война, лёд. Хреново же я за тобой следил.

Я писал тебе письма, ни одного не отправил. Не знаю, почему. Хранил за пазухой. Все они пропали в Аззано. Лучше бы и я пропал.

В подворотне два бугая зажали какого-то сопляка. Оттаскал их как следует, вспомнил: в нашу первую встречу у тебя был фонарь под глазом, и не хватало двух зубов. (А мальчишка меня порядочно испугался).

В детстве тебя постоянно принимали за девчонку, а ты бесился.

Я таскал тебе яблоки со двора миссис Джонсон. Иногда ещё воровал апельсины с рынка, но ты на меня за это ругался.

Они показывали газеты, говорили, что ты мёртв. Я забывал об этом после процедур — тогда они показывали снова. И снова. Каждый раз я выл, как безумный. Пока вообще всё не забыл.

Ты оплакивал меня, когда я умер?



Шэрон вздыхает и с силой трёт ладонями лицо, прежде чем перевернуть страницу.



Когда закрываю глаза, представляю тебя шестнадцатилетним. Капитана Роджерса — всё никак не могу вспомнить, извини.

Перестал спать. Когда сплю, вижу, как они умирают. Сколько же крови у меня на руках.

На одном из заданий я убил ребёнка, потому что он громко кричал, и это не нравилось командиру. «Раскроши ему череп», — сказал командир, и я так и сделал этой вот самой проклятой рукой.

Зимой здесь исправно работает отопление. Тебе бы понравилось: ты всегда мёрз вечерами.

Если бы я не ушёл на войну — ты бы остался? Всё, чего мне хотелось — чтобы ты был цел и невредим. Я бы жизнь за это отдал — я это и сделал. Ты должен был вернуться домой, жениться, прожить долгую и счастливую жизнь. А что ты натворил? Утопил самолёт в океане?

К тебе постоянно хотелось прикасаться. У меня кожа горела, как хотелось.

У меня однажды была девчонка — как же её звали? — маленькая такая блондинка, жёлтое платье в горох, голубые глаза — единственная, с кем вы поладили: она тоже рисовала. Я только потом понял, почему её выбрал.

Я тебя как-то раз почти поцеловал. Мы лежали в траве, ты рисовал, я делал вид, что сплю, закрыв лицо кепкой. Птицы верещали, как безумные, и пахло цветами. Ты повернулся ко мне что-то сказать, а я не слышал ни слова: всё смотрел на твои губы. Почему я тогда тебя не поцеловал, Стив? Теперь-то уже никогда не поцелую.



Шэрон кидает блокнот на стол, чувствуя, как к щекам приливает стыдливый жар. В полной тишине слышно только, как стучит её сердце.

— Что же это? — шепчет она себе под нос. — Что?

У неё перед глазами стоит Стив — широкие плечи, твёрдый взгляд, застенчивая улыбка; то как он улыбается Баки Барнсу на музейном видео, то, как меняется его лицо, когда он видит Барнса в клетке на экране. Шэрон берёт блокнот двумя пальцами, словно он ядовитый, находит нужное место и продолжает читать.



Подняли аренду, потому что я кричу по ночам, соседи жалуются. Хоть кляп вставляй.

Вспомнил твои глаза, когда ты спас меня в Аззано. Ты мне, кажется, мерещился, когда я лежал в горячке, а они пришивали мне руку. Я точно звал тебя — всё время; их это веселило, представляешь?

Как же мне тебя не хватает.

Каждое утро просыпаюсь и говорю себе: «Открывай глаза. Вставай. Одевайся». Сам отдаю себе команды, только это не очень-то похоже на свободу. Приставил бы Глок к горлу — и дело с концом, но всё вспоминаю твоё лицо там, на мосту — и не могу. Чёртов трус.

Мы как-то обещали, что всегда найдём друг друга. Ты ищешь меня, Стив? Лучше бы не искал. Я всё разрушаю. Я тебя запачкаю.

На войне мы жили в одной палатке, и ты обнимал меня по ночам так, как будто хотел спрятать, как я обнимал тебя раньше, когда ты болел или скучал по маме. Дуган однажды отвел меня в сторону и сказал: «Серж, это не моё дело, но вы бы осторожнее с Кэпом — пойдёте под трибунал». Я ответил, что он идиот, и ничего у нас нет. Ничего у нас и не было.

Ужасно ревновал тебя к Картер.

Ветер гудит в водопроводных трубах. Страшно. Как будто снова падаю.

Накануне моей смерти ты обнимал меня особенно крепко. Мы думали, что всё вот-вот закончится, что выжили, что скоро отправимся домой. Кто бы знал.

У меня нет дома, потому что дом — это ты.



Шэрон не сразу понимает, что плачет. Рукавом блузки вытирает мокрое лицо и думает: какая ирония. Думает: хорошо, что блокнот отправили к ней, а не к кому-то ещё. Думает: ну почему именно к ней? И как так вышло, что она не сумела разглядеть очевидного?

Стив Роджерс и Баки Барнс — бинарная звезда, две системы, обращающиеся по одной орбите. Они отправятся друг за другом куда угодно, хоть в ад. И тут нет ничего, что она могла бы сделать.

Впрочем, кое-что всё-таки есть: Шэрон решает, что эти записи не уйдут дальше её рук. Чем бы ей это не грозило.



Смешно, если бы можно было повернуть время вспять, я бы пошёл за тобой снова. Это, видимо, у Баки Барнса в крови — всегда идти за Стивом Роджерсом.