Actions

Work Header

Грешник

Work Text:

Перед шатром Джарасандхи Карна замялся, ощущая, как противно посасывает под ложечкой, но тут же он стиснул зубы и шагнул внутрь.

– Царь.

Джарасандха сидел на подушке, скрестив ноги и опёршись кулаками в колени, взгляд был тяжёлым, будто посмертный мемориал. Велит казнить или снова пронесёт? Раньше Карне везло, даже когда он был совсем уверен, что вот теперь-то точно нет. Но всё когда-нибудь заканчивается, а терпение Джарасандхи и вовсе не безгранично.

– Я велел тебе привести ядавов живыми.

– Не смог, царь.

Не смог.

Джарасандха жаждал мести за смерть друга Кальяваны, и пускай человеческие жертвы больше не приносили, участь пленников не стала бы от этого легче, напротив. Он был великим грешником, царь Джарасандха, и при мысли о том, какую казнь придумали бы для родичей Васудевы Кришны, Карне становилось нехорошо. Месть следовало свершить, он понимал, ракшас или нет, Кальявана приходился Джарасандхе другом. Карна и совершил, только не так, как того потребовал царь: убил всех ядавов, кого встретил, живым ни оставил ни одного.

Не смог.

И теперь, возможно, казнь ждала его самого.

Джарасандха всё сверлил его взглядом и молчал. Карна тоже молчал, что ещё говорить, кроме уже сказанного? Не оправдываться же.

Не смог, вот и все оправдания.

Глаза у Джарасандхи были серо-голубыми, ни у кого в Хастинапуре Карна таких не видел. Ему всегда казалось, что в них было что-то потустороннее. Призрачное, чуждое. Хотелось отвернуться, но Карна смотрел в эти глаза, потому что отворачиваться, сдаваясь страху, было стыдно. Тем более, перед Джарасандхой.

– Сядь, – наконец тяжело бросил тот.

Карна опустился напротив него на мягкую подушку.

– Подвесить бы тебя за рёбра... а, нет, тебя не выйдет. Порвать... Да хоть голодом уморить. Проклятый Кришна убил моего друга, а ты пощадил его родичей!

– Я принёс тебе их головы, царь, – упрямо ответил Карна. – Если хочешь, я отправлюсь за головой Васудевы Кришны и принесу тебе её тоже. Прикажи, царь. Я сделаю всё, что ты прикажешь.

Джарасандха схватил его за волосы, притянул к себе.

– Врёшь. Не сделаешь, – выдохнул прямо в лицо.

Сейчас его пальцы держали больно и крепко, зло, и по шее на спину бежал стылый холодок. Карна не знал, что сказать, потому что и правда ведь – не сделает. Не всё. Но не говорить же царю о грехах сейчас, когда он мстит за друга. Месть – законное право, а не грех, даже если Карне о ней, о такой, думать не хотелось.

Он сглотнул и тихо пообещал:

– Сделаю, царь. Прикажи – сделаю. Всё, что хочешь. Принесу голову Кришны... – приведу живым, хотел добавить, но язык не послушался.

Ноздри Джарасандхи затрепетали, как у хищника, почуявшего дичь, пальцы на миг стиснулись сильнее, потом он резко оттолкнул Карну прочь.

– Ещё раз так соврёшь – язык отрежу. Чтобы больше не смел врать царю, ясно?

Карна повёл головой, разминая шею, повторил:

– Я принесу тебе голову Кришны, если прикажешь, царь. Или сделаю всё, чтобы принести. Это правда.

Рот Джарасандхи пополз в кривой ухмылке.

– О Кришну воины посильней тебя зубы обломали. Думаешь, он станет с тобой драться честно? Нет.

Карна пожал плечами. Наверное, не станет. Про Васудеву Кришну болтали много, в том числе, что он трус, который не погнушается сбежать прямо из сражения, показав врагу спину. Но какое это имело значение? Если бы Джарасандха захотел, Карна гнался бы за Кришной и год, и два, сколько бы тот ни удирал. Если бы Джарасандха захотел, Карна бы вообще сделал всё.

Если это не грех.

Грехов для царя совершать не хотелось, довольно было и того, что тот сам совершал.

– Ладно, – сказал Джарасандха. – Живи. Живи, Карна, и радуйся своему счастью.

Карна перевёл дух и слабо улыбнулся, про себя немного удивлённый, что в самом деле опять сошло с рук. На него уже и ставки делали – он знал, и едва сдерживался, чтобы не начать вызывать на поединки всех подряд – когда же царь всё-таки сдерёт с него кожу или вольёт в горло раскалённое масло. За что ему такая милость, Карна даже не пытался гадать, просто был благодарен за то, что Джарасандха не казнит и позволяет ему сохранять добродетель, которой когда-то учила мать. Хотя бы сколько-то.

– Царь, если тебе что-то нужно... – начал он неуверенно.

Если Джарасандхе что-то нужно, то скажет, и спрашивать не потребуется. Но Карне хотелось сделать что-нибудь, пытаясь утолить чужую скорбь и унять своё чувство вины.

Джарасандха смотрел на него, взгляд ложился на Карну, на плечи, на руки, от него волоски на коже вставали дыбом и дыхание замирало. Когда Джарасандха смотрел так, Карна чувствовал себя выставленным в центр большой площади на самое видное место, где даже полуслепой не пропустит. Поначалу он от этого терялся, невольно вспоминая о Хастинапуре, о том, как раз за разом пытался привлечь внимание, и раз за разом его не желали видеть, либо же, если всё-таки замечали, ругали за то, что посмел вылезти на глаза. Но грешника Джарасандху не волновали законы Хастинапура, и теперь под его взглядом Карна как никогда чувствовал себя живым, тем, кого даже царь видит и бранит или хвалит за совершённые дела, а не за что иное.

– Иди. Отдохни как следует нынче ночью, – велел Джарасандха.

Его тон не допускал возможности ослушаться, поэтому Карна поднялся и ушёл, смутно разочарованный таким ответом.

 

Ночью он собрался спать. Можно было праздновать победу, которая так или иначе одержал, но Карна устал, а кроме того, слишком бурных гуляний старался избегать. Хотя колесничие порой праздновали похлеще воинов, отец следом за великим Бхишмой излишней распущенности не одобрял. Здесь, в Магадхе, полной чуждых и странных обычаев, Карна цеплялся за былые наставления отца и матери порой до исступления, так, как раньше и помыслить-то не мог. Казалось, уступи чуть больше необходимого – и провалишься, словно в болото, увязнешь, не выберешься. Закончатся двенадцать лет, то есть уже меньше восьми, а от Карны, сына Радхи и Адиратхи, не останется ничего, будет только воин великого грешника Джарасандхи, Малинрадж Карна, которого вряд ли Радха и Ардиратха захотят признать.

Однако спокойного сна в этот раз Карне не перепало.

Чужое вторжение он ощутил почти сразу. Схватил Виджаю и тут же выронил, увидев гостью. Она прошла в его шатёр, не спрашивая разрешения, уверенно, как в собственный дом.

– Приветствую, Малинрадж. Давно не виделись.

Её глаза были совсем как у Джарасандхи: светлые, потусторонние. И взгляд – тяжёлый и вещный, ощутимый на коже не меньше, чем хватка рук. Она смотрела на Карну, и как от внимания Джарасандхи, он чувствовал себя от этого видимым и необычайно живым, живее и быть нельзя.

– Госпожа...

Она подошла и уселась ему на колени, словно к законному мужу, ладони по-хозяйски прошлись ему по бокам, мигом заставляя кровь вскипеть. Её странный резкий запах кружил голову, а от воспоминания об её обжигающе горячей плоти можно было сойти с ума. Едва сдерживаясь, Карна перехватил запястья гостьи, останавливая. Она ухмыльнулась пронзительно знакомо и освободилась из его хватки с неженской силой.

– Опять с тобой бороться, Малинрадж? У тебя мужская сила просыпается, только когда по земле поваляют? Так нет же, вроде, – она двинулась у него на коленях, недвусмысленно потёршись о него.

– Госпожа, я должен хотя бы знать твоё имя, – хрипло попросил Карна.

Грех, мелькнуло у него в мыслях, матушка Радха, верно, огорчилась бы, узнай, что он бесчестит женщину. Но сопротивляться этому взгляду, под которым словно рождался заново, сил у Карны не доставало.

– Как закончим – скажу. Если тебя хватит на то, чтоб снова не заснуть, – хмыкнула гостья и запустила руки под его одежды.

Сдаваясь, Карна опрокинул её на ложе.

В эту ночь его хватило не заснуть после первого раза, и после второго тоже, однако после четвёртого он проиграл. Блаженно утомленный и пустой, он ушёл с головой в чёрный омут, где не тревожили никакие видения.

– Госпожа...

Карна ещё попытался ухватить её за руку, но она исчезла, как и в прошлый раз, словно не было, и утром лишь расцарапанные спина и плечи и пьянящая расслабленность во всём теле подтверждали, что всё случилось.

– Ну как, хорошо отдохнул? – спросил Джарасандха, смущающе откровенно рассматривая отметины на теле Карны. От царского внимания становилось неловко и охватывала гордость за себя-мужчину, хотелось похвастаться, хотя после такой похвальбы Джарасандха бы его опять, небось, обсмеял, и стыдно было немного.

– Хорошо, царь.

Джарасандха ухмыльнулся во весь рот, довольный, не в пример вчерашнему. Может, тоже нашёл себе женщину на ночь, или убил кого-нибудь, отведя душу, Карна не сильно-то хотел знать.

– Выполнил, значит, приказ? Молодец. Хвалю. Можешь, когда захочешь, – Джарасандха потрепал его по загривку, словно коня по холке, не как накануне, а почти ласково. И хотя не было ничего общего, Карне в который раз вспомнилась ладонь царицы Кунти на своих волосах. И – куда ярче – уверенная хватка женщины ночью, когда она во время короткой передышки точно таким же движением запускала пальцы в его волосы, один в один.

По телу Карны прошла сладкая дрожь при воспоминании о ней, и он поспешил отодвинуть распутные мысли подальше. Джарасандха чуть прищурился, взгляд буравил Карну, трогая, казалось, саму душу. И взгляд был... Всё же одинаково они смотрели, царь Джарасандха и ночная гостья. Карна торопливо убрал голову из-под его руки, вдруг ощутив какую-то неправильность.

 

Может, гадал он позже, всё же родичи? Дочь, сестра, о которой Джарасандха не желает говорить правду? Но зачем бы ему скрывать? Джарасандха вообще до лжи не опускался, с его силой никакие увёртки не были нужны. Опять и опять вспоминая светлые чуждые глаза и невероятную для женского тела силу, Карна подумал вдруг, не была ли она вовсе нелюдью. Ракшаси, та самая, которая сшила Джарасандху из двух половинок, и это он походил на неё, как на мать? Или её дочь. Или...

Строить предположения можно было до бесконечности, от бесплодных размышлений и воспоминаний только начинала быстрее бежать кровь и в чреслах рожалось пламя, которое некуда было излить. Бесчестить других женщин, тех, что не приходили и не садились на колени сами, Карна не желал, а жениться считал невозможным, по крайней мере, до тех пор, пока связан присягой Джарасандхе и его царством. Незачем было кому-то разделять с ним такое бремя.

Однако после того как Карна познал это удовольствие, сдерживать развратные порывы стало сложно. Иногда он ловил себя на том, что готов подойти к женщине и попросить... но тут же останавливал себя. Помогало то, что ни у одной из них не было светлых глаз, и ни одна точно не осилила бы метнуть его через плечо.

Порой Карне удавалось забыть о грешных желаниях, особенно когда случалась очередная стычка с врагами или же когда приходилось возвращаться к царским обязанностям: ритуалы, которых он почти не знал и должен был сначала заучивать, сбор дани и прочие дела служили хорошим противоядием. А иногда, напротив, его тело вспоминало жажду по женскому телу в самый неподходящий момент, например, когда Джарасандха брал его волосы тем же жестом, что и ночная гостья на ложе.

Последнее Карну озадачивало и пугало, ведь Джарасандха был мужчиной, воином. И если бы он узнал, что с Карной делается из-за него, точно велел бы казнить каким-нибудь особенно болезненным способом или превратить в евнуха. И наверняка начал бы презирать, при мысли о чём у Карны просто каменела душа.

Может, гадал он, эта ракшаси, если она правда была ракшаси, прокляла его, заставляя видеть своё отражение во встречных людях, не разбирая, кто они? Или, может, приворожила так, что при взгляде даже на Джарасандху, приходилось вспоминать о ней? Но зачем ей это понадобилось? И почему она пропала без вести, словно забыв о нём? Карна даже как её зовут не вызнал... А вдруг это было испытание, в какой-то момент испугался он. Что если, не выдержав и заснув, и не открыв её имя, он навсегда лишился возможности снова её увидеть? От таких подозрений его охватывала тоска.

 

Тем временем между походами на ядавов выпала передышка, и Карна сидел в Малини, надеясь, что за царствованием ему станет не до дурных мыслей. Он провёл сита ягью, казнил пару зарвавшихся чиновников, совсем потерявших чувство меры. Постепенно ему в самом деле становилось легче, голубоглазая ракшаси приходила в сны всё реже. Но потом Джарасандха вновь выкликал его к себе, то ли со скуки, то ли ещё зачем.

Стоило почувствовать на себе взгляд, будто вынимавший из тени на яркое солнце, как поблёкшие воспоминания вернулись мгновенно. Стоило ощутить на затылке знакомую крепкую хватку, как тело вспомнило любовное сражение, и Карне оставалось лишь молиться про себя, чтобы Джарасандха ничего не заметил.

– Почему опять не рад? – спросил его царь вечером после охоты, которую закатил на следующий день.

Охотились, к счастью, на зверьё, не на пленников.

– Ничего особенного, царь, – пробормотал Карна, уставившись в чашу с вином.

Хотелось выпить в надежде на забвение, но в то же время Карна боялся, что, опьянев, скажет или сделает что-нибудь непоправимое, сам до конца не понимая, что.

– Карна. Что я говорил про враньё царю? – спросил Джарасандха, упираясь руками в колени.

Иных он и за меньшее казнил, если ярился, и несколько лет назад Карна бы, пожалуй, вздрогнул. Сейчас уже не верил, что ему за такую малость впрямь язык отрежут, просто шутки у царя порой были... царские. Карна посмотрел на него, но вопреки ожиданию Джарасандха не ухмылялся. Сидел красный от вина, но глаза были спокойные и трезвые.

– В Малини всё идёт чередом, набегов не было, а мы пойдём и возьмём добычу в любой момент, как прикажешь.

– Тогда чего грустишь? Настолько противно служить мне, – он ударил себя в грудь, – грешнику?

– Нет, царь, – вскинулся Карна, даже обиженный его словами.

Наверное, это было неправильно, и свою службу ему в самом деле стоило считать тяжкой карой. Только служение праведным людям и их милости приносят благо. Карна помнил об этом, наставления отца порой звучали у него в ушах так, словно тот вставал рядом и вновь их повторял.

Но великий праведник Бхишма, хранитель Хастинапура, отказался принять выстрел Карны и велел ему убираться в Магадху. А в Магадхе великий грешник Джарасандха взял его на службу, позволил держать в руках лук и слать стрелы точно в цель, учил бороться и не казнил за неповиновение, признав желание Карны по возможности сберечь собственную праведность. Пускай это было неправильно, но Карна не мог отказаться от его даров и закрыть от него сердце.

– Я рад тебе служить. Клянусь. Это больше не бремя, – сказал Карна, честно, от души.

Может, зря.

– Тогда в чём дело? Говори.

Карна покосился на него, не понимая, зачем Джарасандхе знать о его тоске, если она не касается ни царства, ни войны с ядавами. Тот всё смотрел, пристально, внимательно, и верилось, что действительно хочет знать. Что для него, жестокого и грешного царя Джарасандхи, правда важно, от чего невесело ему, Карне, до которого раньше дело было только отцу с матерью, и, может, бхагавану Парашураме, пока не узнал про ложь.

– Я жениться хочу.

Вопреки его ожиданию, Джарасандха не захохотал, как бывало, лишь чуть нахмурился.

– Так женись, что мешает?

Карна снова уставился в чашу.

– Я не знаю, кто она, царь. И где. Она больше не приходила, – и, может, она вообще ракшаси, которые живут по своим законам и едят людей.

Хотя, ему ли, воину царя Магадхи, бояться людоедку? Он и сам для многих, верно, давно был не лучше, как бы ни пытался следовать заветам матери.

Джарасандха вздохнул резко, с присвистом. Потом вдруг вырвал вино из рук Карны и проглотил почти залпом.

– Всё равно не пьёшь, – бросил в ответ на изумлённый взгляд. Опять взял Карну за загривок и долго рассматривал с опасной кривой ухмылкой на пол-лица. Затем отпустил и пообещал:

– Ещё придёт. Даже не сомневайся.

Как в воду глядел, подумал Карна, когда тем же вечером она шагнула в его шатёр. От неё несло вином, дымом костра и сквозь них пробивался её собственный неуловимо неправильный запах. На этот раз Карна шагнул навстречу без понуканий и первым стиснул её в объятиях.

 

– Останься, госпожа.

Её нельзя отпускать, думал Карна. Удержать до рассвета – и она останется. Или сгинет, шепнул неприятный голосок в его разуме, ведь ракшасы боятся взора Сурьи-дэва. Или просто отхлещет его покрывалом и уйдёт, будучи самой обычной распутной женщиной.

Но нет, он не верил, что она может быть обычной человеческой женщиной, таких просто не бывает.

– Подожди немного.

– А тебя ещё хватит, Малиндражд? Силы, смотрю, прибавилось. Когда-то едва раз вытянул, а? – она ухмыльнулась и зевнула во весь рот, показывая ровные крепкие зубы.

– Прошу тебя, госпожа.

Он зарылся лицом в короткие, едва прикрывавшие шею, волосы, обхватил поперёк крепкого живота. Удержать до рассвета, до первого луча Сурьи-дэва, и всё станет правильно, как в сказках, которые когда-то рассказывала мать. А если будет вырываться... что ж, если будет вырываться, тогда придётся отпустить. Нельзя держать женщину силой, это грех.

Она не стала. Потрепала его привычным движением, от которого замирало сердце.

– Ладно, перепадёт тебе ещё раз Малинрадж. Передохну только...

С этим они уснули, оба, почти в миг, не распутывая объятий и упав головами на одну подушку.

 

Утром Карну разбудила яростная отборная брань.

– Госпожа?

Он вскинулся со сна, с трудом разлепляя веки. Приятно расслабленное опустошённое тело не желало сходу скручиваться для удара. Гостья была всё ещё тут и металась по его шатру, словно пойманный в клетку зверь. В груди у Карны зашлось от радости, и совсем чуть от беспокойства. Он не понимал, почему она так разозлилась.

А вдруг у неё есть муж, пришла впервые страшная мысль. Это было бы совсем грешно – разделить ложе с чужой женой, пусть даже не зная о том.

– Госпожа, что случилось? – он всё-таки поднялся, уже почти не стесняясь перед ней своей наготы.

До неё только мать видела его таким, и только в детстве.

Гостья рывком обернулась к нему, глядя с таким бешенством, что Карна невольно порадовался защите солнечного доспеха. Казалось, она хочет вырвать ему сердце.

– Я женщина, дурак! – взревела она приглушённым голосом.

– Да, госпожа. Ты женщина, – растерянно подтвердил Карна, невольно скользнув взглядом по её телу – широким плечам, маленькой груди, бёдрам и ногам борцовской стати.

Она зарычала, потом вдруг подхватила с пола его оброненный нож и полоснула себе по руке.

– Госпожа!.. – Карна бросился к ней в ужасе, чтобы отобрать оружие.

– Шива!!! Я буду резать себя, пока ты не явишься, Шива! Я встану в огонь и обовьюсь колючкой, если не явишься! Шива, где ты, чтоб тебе провалиться!

Карна остановился. Шива?

– Шива! – снова рявкнула гостья и полоснула по руке снова.

Яркая кровь залила ей кожу. Карна растерянно замялся: наверное, следовало остановить истязание, но нельзя же мешать аскезе и разговору с богом.

Повеяло успокаивающей прохладой, запахом дерева рудракши и пепла. Карна едва сглотнул враз пересохшим горлом, торопливо сложив руки над головой и уставившись в пол.

Меньше всего он ждал, что когда-нибудь встанет перед ликом самого господа Шивы, да ещё вот так – голый со сна после ночи, проведённой с женщиной, которая ему даже женой не приходилась. Было очень стыдно, чуточку страшно и любопытно. Он рискнул на миг поднять глаза, рассматривая бога, но встретил непроницаемый взгляд и снова опустил голову.

– Махадэв! Я женщина! И рассвет уже прошёл! – воскликнула гостья, имени которой Карна до сих пор не сумел вызнать.

– Твоё тело не смогло измениться, потому что в нём завязался плод. Так бывает, когда женщина принимает семя мужчины. Когда родишь – станешь прежним.

Голос Шивы был совершенно ровным, безмятежным, но Карне почудилось, что в нём как будто мелькнула тень насмешки.

Женщина издала странный придушенный звук, мгновение было тихо, а потом из её рта извергся ещё один поток брани, какой Карна и от Джарасандхи не слыхал.

– Госпожа... – попробовал вмешаться он, испуганный тем, что она вообще смеет браниться перед ликом господа, не говоря о том, чтобы призывать на голову этого господа все возможные кары. Нельзя так говорить с богами!

Но Шива оставался спокойным, пена чужой ярости не касалась его, как не способно дотянуться до колесницы Сурьи-дэва даже самое высокое дерево.

– Джарасандха, – сказал Шива, обрывая гневную речь, будто прихлопнув жужжащее насекомое, – ты хотел познать все стороны жизни. Познавай, – и исчез.

– Джарасандха? – тупо повторил Карна, не в силах осознать, почему его гостью зовут мужским именем, да ещё царским. Не могла же ракшаси Джара сшить нескольких младенцев?

Женщина резко обернулась к нему, придавила тяжёлым яростным взглядом. Глаза у неё тоже были царские, и стать, пускай даже изменившаяся под женскую форму, и волосы. И оскал этот злой, с которым Джрасандха сносил головы провинившихся.

– Джарасандха... Царь? – сдавленно прошептал Карна и осел на ложе.

 

В голове было совершенно пусто, а потом ему в лицо выплеснулась холодная вода.

– Приди в себя. Не время сопли распускать, – прикрикнул Джарасандха, отставил пустой кувшин и сел напротив прямо на землю, уперев кулаки в колени и даже не озаботившись прикрыться.

Карна дёрнулся, узнавая эту позу, и мрачное выражение на безбородом чуть более округлом, чем раньше, лице и, главное, взгляд, пристальный, вещный, словно тёплая ладонь. Он провёл по лицу рукой, стирая стекавшие в глаза капли, а сам всё шарил взглядом по телу сидящей напротив женщины...

Нет, не женщины.

Он не мог больше видеть в ней только женщину, потому что это был царь Джарасандха, и сейчас Карна не понимал, почему оказался так слеп и не узнал его сразу. Как не узнал?!

– Появляться в таком виде мне нельзя, – между тем рассуждал Джарасандха, как ни в чём не бывало. – Все цари взвоют про позор и взбунтуются. Я их перебью, даже сейчас. Но где новых взять? Да и новые взбунтуются. А уж если Кришна узнает... – на его лице отразилось неподдельное отвращение.

Карна его почти не слушал. В его разуме проносились воспоминания, новые и новые. Женские руки на своих плечах, уверенные и точно знавшие, чего хотят, борьба с Джарасандхой, захват, ради всех богов, как он не узнал тот захват, которым она метнула Карну через плечо.

– Карна! – рявкнул Джарасандха. – Что молчишь?

Карна пошевелил губами, с трудом заставляя их слушаться, и кое-как выдавил:

– Зачем? Зачем, царь? Зачем всё... это?

Джарасандха нахмурился и уставился на него, провёл взглядом по всему телу, с головы до ног. Карна схватил покрывало и судорожно натянул на бёдра, тщась хоть немного закрыться от этого бесстыжего внимания.

– Захотелось, – наконец ответил Джарасандха, посмотрев ему прямо в глаза. – Захотелось, Карна. Больно уж ты хорош.

Карну затрясло. Нет, он знал... слышал о таком. Здесь, в Магадхе, о каких грехах он только ни узнал, и ни услышал.

– Я думал, тебе нужен мой лук.

Голос прозвучал ломко и жалобно. В душе было пусто, и только за грудиной что-то болезненно ныло, выкручивалось.

Джарасандха скривился, как всегда, когда считал, что слышит от него какую-нибудь совсем уж нелепую глупость.

– Нужен. Ещё как нужен. Кто б мне столько ядавов убил, если не ты с твоим луком? В первую очередь мне нужен твой лук. Потом доспех. Потом всё остальное.

Карна уставился на свои колени. В лицо ему прилетела какая-то тряпка.

– Карна. Очнись. Не о том думаешь. Что делать будем? Девять месяцев я буду бабой... беременной бабой, а не царём. Что с Магадхой за это время станет? Что, если ядавы прознают и нападут? Что с ребёнком? Твоим, к слову.

Ребёнком.

Карна вскочил, покрывало упало вниз, он едва успел подхватить.

Его ребёнком.

Которого носил в себе грешный царь Джарасандха.

Мужчина.

Рождённый мужчиной, но ставший женщиной.

Потому что захотел.

Его, Карну.

Пусть это будет сон, боги, великие и благие, пусть это будет сон, подумал Карна, зная, что не сон. Слишком реально всё было, и остатки холодной воды на лице, и ткань на коже, и...

Он медленно опустился перед Джарасандхой на колени и взял его за руку. Рука была – тёплая, живая, плоть, кости, кровь. Женская. Женская, но почти мужская, Карна видел, как в ней прячется более широкая и тяжёлая царская длань, скинуть чужой облик – и проявится.

– Карна! Так что делать будем?

Карна посмотрел на него и сглотнул.

– Я не знаю.

Джарасандха зарычал.

 

– Что ты сделал с моим мужем, Малинрадж?

С царицей Аванти Карна раньше почти не имел дела. Видел в совете и относился с должным почтением, ведь она была женой его господина Джарасандхи. Но никогда она не вызывала у него желания приблизиться и припасть к её стопам, назвать матерью, как царица Кунти. Царица Аванти и вовсе не походила на царицу Кунти, нежную и чистую, словно цветок лотоса, которая сумела стать матерью всем жителям Хастинапура. Да и не смогла бы такая, как царица Кунти, жить рядом с великим грешником Джарасандхой, который рубил головы ради жертв богам и просто под горячую руку, был охоч до вина и драк, и не питал никакого почтения к святости. Царица Аванти была невысокой и широкой, под стать мужу, с крепкими, перевитыми мышцами руками. Длинный нос с горбинкой делал её похожей на орлицу, готовую клюнуть в темя.

Сейчас Карна стоял перед ней и чувствовал себя преступником, выставленным к позорному столбу.

Джарасандха велел ему объявить о том, что-де, царь отправился совершать аскезу богу Шиве, желая получить наследника. И велел взять Магадху на себя в своё отсутствие. Точнее, отдать Магадху его жене, а самому следить, чтоб никто не смел покушаться на власть.

– Что ты сделал с моим мужем?

Я зачал ему ребёнка, вот, что должен был ответить Карна, не пятнаясь ложью, но даже если бы вдруг рискнул признаться, не смог бы выговорить. День подходил к вечеру, а у него всё ещё шла кругом голова и бушевало смятение в душе.

Я зачал ему ребёнка.

Карна упал перед царицей на колени.

– Твой муж жив и... – нет, Джарасандха был вовсе не в порядке, Джарасандха стал женщиной и носил в чреве дитя, – он здоров. Клянусь своим доспехом, своим луком, клянусь милость Сурьи-дэва. Он вернётся к тебе, царица, но пожалуйста, не спрашивай меня, что с ним сейчас и где он! Он совершает аскезу, – и, наверное, это даже стоило считать правдой, потому что для мужчины выносить и родить было непредставимым деянием.

Карна бы не смог.

– Я сделаю всё, что ты прикажешь, царица. Царь велел мне это, и я сделаю, – добавил Карна почти умоляюще, глядя на эту женщину, которую ему следовало почитать как...

Как кого, ради всего святого, ему следовало её почитать, если он зачал ребёнка её мужу? Как старшую сестру?

Глаза Аванти слегка сузились.

– Всё? – повторила она странным голосом. – Всё так всё. Принеси-ка мне крокодила, пойманного в водах Ганги.

Зачем ей понадобился крокодил? Не собралась ли она скормить ему самого Карну?

– Живого? – спросил он, облизнув губы.

У Аванти как будто дёрнулась бровь.

– Живого, – очень ровно подтвердила она.

Карна коснулся её стоп, задрожав на миг прежде, чем всё же дотронуться, поднялся и отправился выполнять приказ.

 

Утро он встретил на берегу Ганги, всё ещё растерянный и разбитый случившимся. Медленно занимался рассвет, колесница Сурьи-дэва вот-вот должна была выкатиться на небосвод. Карна смотрел на полосу, где сливались вода и небо, и чувствовал, как подрагивает в руках кувшин с водой для подношений.

Наконец край солнца блеснул над горизонтом.

– Бхагаван Сурья, – Карна почувствовал, как дрогнул голос, – Бхагаван Сурья, я совершил грех. Страшный грех. Я... – возлёг с мужчиной, пусть даже на тот момент Джарасандха не был мужчиной. С царём, которому обещал служить! – Прошу, не лишай меня своей милости. Прошу, – только не сейчас!

Он перевернул кувшин и уставился на воду, почти уверенный, что она не прольётся, или, пролившись, не сможет смешаться с водами матери-Ганги. Что Сурья-дэв больше не захочет знать того, кто предал его доверие.

Но чистая струя упала в речные волны, как и всегда, а тёплый свет обернул Карну нежным теплом, словно в родительских объятиях.

Сурья-дэв не отказался от него даже сейчас. Карна сел прямо в воду, прижимая кувшин к груди и рвано хватая воздух ртом. Солнце грело ему макушку, будто поглаживая раскрытой ладонью. Слева плеснуло, Карна повернулся и заметил крокодила.

 

– Как ты велела, царица.

Связанный крокодил лежал у ног Аванти, кося тупыми злобными глазками. Та приподняла край одежд и ткнула его в бок носком туфли. Прикажет скормить Карну или нет? И что делать, если прикажет? Защищать власть Джарасандхи в Магадхе, будучи съеденным, получится едва ли.

Карна тряхнул головой, прогоняя глупые мысли.

Аванти подняла на него пристальный взгляд, каким могла бы смотреть тигрица на забредшего к её логову охотника.

– Когда вернётся мой муж, Малинрадж?

– Когда появится ребёнок.

К счастью, это была правда. Карна не хотел врать царице, перед которой столь провинился, вынудив её мужа сойти с ума. И зачав ему ребёнка.

На лице Аванти читалось неприкрытое недоверие.

– Он что, в самом деле?.. Ребёнок! А ко мне, значит, ему ради этого было не заглянуть, нет – к Шиве побежал! О Друпаде, что ли, наслушался? – сварливо произнесла она, и Карна очень старался не думать о причине, по которой Джарасандха оскорблял жену невниманием. Она же подозрительно прищурилась. – Ты не лжёшь ли мне, Малинрадж?

Карна сильнее стиснул древко Виджаи, которого держал в руках.

– Твой муж вернётся, когда у него появится ребёнок.

Что, если она поймёт, о чём речь, с ужасом подумал он. Конечно, сложно помыслить о подобном, а сам Карна не сумел догадаться о преображении Джарасандхи, даже глядя ему в глаза и принимая на ложе. Но что, если царица поймёт? Карну пробрала дрожь.

Аванти поджала губы, снова посмотрела на крокодила и ещё раз пихнула его ногой.

– Унеси туда, откуда взял.

Карна взялся было за верёвку, но ладонь царицы стукнула ему по запястью.

– Да не сейчас. Сейчас у нас совет. Объявим волю моего господина и, – тут она пристально и оценивающе осмотрела Карну с ног до головы, – если я сделаю вот так, – повела рукой, – стреляй в того, кто будет возмущаться громче всех. Понял?

Джарасандха на советах обходился своим мечом, но его жена была женщиной и меча не носила. Карна кивнул.

– Как прикажешь, царица.

Аванти ещё несколько мгновений изучала его, потом прошла мимо к выходу. Карна последовал за ней.

 

Держать Магадху оказалось проще, чем он мог бы подумать, если бы вообще об этом думал. Неожиданное решение Джараандхи вызвало удивление и некоторые подозрения, однако Аванти сумела успокоить чиновников и военачальников. Она, как выяснил Карна, оказалась неплохим правителем, и в ней не было жестокости мужа, хотя и особенной доброты или внимания к людям не было тоже. Она просто выполняла свои обязанности, сохраняя страну до возвращения Джарасандхи.

Порой её приказы ставили Карну в тупик, как тот первый, когда ей зачем-то вдруг понадобился крокодил, однако слушался он всегда беспрекословно. Во-первых, потому что того потребовал царь, во-вторых, потому что чувствовал перед царицей вину.

Мысли о случившемся не оставляли его, и хотя за многочисленными заботами о Магадхе он как-то сумел смириться, сердце его продолжало ныть. Он по-прежнему не понимал, зачем Джарасандха возжелал всего этого, и как к нему теперь относиться.

Они совершили грех.

Или не совершили?

Сурья-дэв не отказал Карне в своей милости, Шива разрешил Джарасандхе преображение, значит, возможно, это всё же не было грехом?

Но даже если так, чего Джарасандха добивался? Его вожделение наверняка родилось из-за природы женского тела, решил Карна, но зачем же он ему поддался? Зачем?!

 

– Зачем ты убил Санджита? – спросила царица Аванти, когда Карна принёс ей полную чашу жасминов, которые ей зачем-то понадобились, именно от него, и именно сейчас.

Карна ощутил, как натягиваются плечи и привычно вцепился в Виджаю, родная гладкость которого дарила успокоение и толику уверенности.

– Он оскорбил царя. И меня.

– Чем же?

Карна промолчал, уставясь ей за спину. Сейчас, оглядываясь назад, он уже не был уверен, что Санджит его оскорблял. Но в тот момент ему отчётливо почудился намёк на то, что царь Джарасандха, Джарасандха-мужчина желал своего лучшего воина так, как желают женщин или евнухов. Страх и ярость от высказанной догадки охватили Карну мгновенно, заставив схватиться за лук, но теперь он не мог объяснить причину своего гнева.

Аванти взяла цветок жасмина из чаши и небрежно покрутила в пальцах.

– Не понимаю я тебя, Малинрадж, – сказала она после короткого молчания. – Где мой муж?

Этот вопрос она продолжала задавать, порой в самые неожиданные моменты, и каждый раз Карне казалось, что в него без предупреждения всаживают наконечник копья. Прошло чуть больше месяца, очень мало, недостаточно даже для того, чтобы скорое появление дитя стало заметно со стороны.

– Я уже говорил тебе, царица.

– Да-да, аскеза, – она скривилась. – Никогда не ври, Малинрадж. Жалко выглядит. На тебя посмотришь – и читай, как огненные письмена на красном шёлке. Что ты сделал с моим мужем?

– Твоего мужа нельзя убить, царица. Что, по-твоему, я мог с ним сделать?

Внутри у Карны всё сжималось от предчувствия, что она каким-то таинственным образом угадала правду и теперь просто ищет подтверджения.

– Нет, Малинрадж. Люди не знают, как убить моего мужа, а это совсем другое дело. Мы не знали, как можно убить Кальявану, но сейчас он мёртв. Кроме того, смерть – не худшая из бед. А ты... – она резко сжала пальцы, сминая лепестки цветка в жалкую грязь, потом выдохнула и пробормотала. – Что ж, по крайней мере, ты действительно выполняешь все мои приказы.

– Так ты проверяешь меня, госпожа? – наконец догадался Карна, чувствуя обиду и признавая, что у неё действительно нет причин доверять ему.

Аванти пожала плечами.

– Ты – последний, кто видел моего мужа, и возле тебя он мог забыться на пару мгновений и пропустить удар. А ещё ты – самый сильный из его воинов, и можешь попытаться взять власть после него. Даже если все возмутятся, с тебя станется перебить их вместе с их войсками не хуже моего мужа. Но, похоже, тебе это не нужно, – она бросила останки цветка обратно в чашу и опять изучающе осмотрела Карну. – Мой муж вернётся, Малиндражд?

– Да, госпожа. Не пройдёт и года.

Если, конечно, он будет носить ребёнка как обычная женщина. Царица Гандхари, как говорили, ходила беременной два года, и тоже из-за благословения Шивы. Карна содрогнулся, представив возможное ожидание.

– Ладно. Ладно, поверю тебе... праведник, – она чуть усмехнулась. – Всегда думала, что это шутка, а ты и правда таков.

Нет, неправда, хотелось возразить ему. Если бы он был праведен, он бы не служил великому грешнику Джарасандхе. Он не возжелал бы его или, по крайней мере, устоял бы перед искушением возлечь с женщиной, не зная её имя и не связав себя с ней брачными обетами. Если бы Карна в самом деле был праведником, ничего этого не произошло бы, и сейчас Джарасандха находился бы здесь.

– Сейчас оставь меня. И, Малинрадж, я запрещаю тебе убивать наших воинов без повода. Если уж кого прикончишь, то потом назови мне ясную причину. Понял? – велела Аванти.

– Да, царица.

 

Разговор с Аванти заронил в душу Карны семена беспокойства. Что на самом деле происходит с Джарасандхной? Да, того нельзя было убить стрелами, руками, или ядом. Многие пробовали, никто не сумел, сам Карна не смог, хотя честно пытался когда-то давно, только придя в Магадху и веря в то, что станет спасителем. Но нельзя было убить Джарасандху-мужчину. Что, если преображение сделало его уязвимым? Что, если ожидание ребёнка мучило его так, как не могло бы мучить настоящую женщину?

Прошло ещё чуть больше недели, и Карна не выдержал. Вечером тайно выбравшись из города, он отправился в лес, где в уединённом ашраме должен был скрываться Джарасандха.

– Карна? Что случилось? – увидев его на пороге, Джарасандха подскочил с ложа и подался вперёд. – Мятеж?

– Нет, царь.

Взгляд сам собой прикипел к его животу, но как ни пытался, Карна не мог понять, изменилось ли что-то. Времени прошло мало, а Джарасандха и в облике женщины был широк, да и в неровном свете маленького костерка вообще сложно было что-то разглядеть.

– Тогда зачем явился? А если тебя кто-то увидел?!

Джарасандха как будто чуть расслабился и откинулся обратно. Лежанка, на которой он сидел, была сделана из недавно нарванной травы, наполнявшей хижину приятным свежим запахом зелени.

– Никто не видел, царь, – заверил Карна, подходя ближе и останавливаясь напротив него, не зная, что сказать.

Джарасандха задрал голову, заглядывая ему в лицо, и скривился.

– Сядь.

Карна сел и уткнулся взглядом в огонь. Тонкие веточки трещали в пламени, время от времени выбрасывая искру.

– Я хотел знать, жив ли ты, царь.

– Что со мной сделается? Уж не решил ли ты, что я ослаб?! Или... стосковался ли, а, праведник?

Вскинувшись, Карна поймал его взгляд и замер. Джарасандха смотрел на него, как... она. Нет, понял, Карна, как он, как всегда смотрел, тяжко, ярко, вытягивая на свет, в самый центр мира. На него обрушились воспоминания – борьба, песок и жар навалившегося сверху тела, рука с крупными мужскими пальцами в волосах, усмешка-оскал, когда после очередного сражения Джарасандха с неприкрытым удовольствием любовался своей победой.

Их победой.

Победой Карны.

Кровь бурлила от этих мыслей, неправильно и томительно, а голубые глаза Джарасандхи почти светились в полумраке.

Джарасандха резко захохотал.

– А ведь и правда стосковался, – и поднялся неторопливым плавным движением, чуждым, не подходящим мужскому телу, и в то же время знакомо мощным. Подошёл к Карне и сел ему на колени как тогда, когда приходил во второй раз.

– Нет! – от прикосновения женских бёдер, от запаха, от близости плоти, которая дарила несравнимое удовольствие, Карну повело, и он сжал запястья Джарасандхи сильнее. – Нет, царь. Так нельзя. Мужчины...

Джарасандха вновь засмеялся.

– Ты видишь мужчину, Карна?

Да, подумал Карна. Он видел. Он не мог заставить свой разум вернуться к блаженному неведенью, и несмотря на то, что держал в объятиях женское тело, узнавал в чертах лица, в линии плеч и рук, то, другое, правильное. И всё равно его желал.

– Это грех, царь, – голос звучал хрипло.

Осклабившись, Джарасандха вырвал руки из его хватки с прежней лёгкостью.

– Сам господь Шива сделал ребёнка Вишну, когда тот обернулся женщиной. И ничего, праведности не растерял. Хочешь стать святее господа Шивы, Карна? Плохо стараешься.

Его ладонь опустилась Карне на пах, от чего тело словно прошило молнией. Джарасандха ухмылялся, и от этого было больно, и боль, смешанная с вожделением, расцвела яростью. Карна зарычал и схватил его за плечи, повалил на землю, желая ранить в ответ, забыв о том, что нельзя поднимать руку женщину, потому что Джарасандха не был женщиной.

Они боролись, пытаясь подмять друг друга, и хотя Джарасандха стал слабее, справиться с ним было не многим легче, чем раньше. Их наполняли злость, гнев и страсть, и утром не только на руках и плечах Карны остались уродливые синяки и широкие царапины.

– Так нельзя, царь.

Карна смотрел на отметины, которые сам же оставил, и чувствовал себя пустым, и на этот раз его опустошённость не была приятной. Сейчас он стыдился своей несдержанности и боялся, что мог повредить нерожденному ребёнку.

Джарасандха лишь хмыкнул и ухмыльнулся, как будто ничем не обеспокоенный. Его, великого грешника, не трогало совершённое преступление, и это ранило Карну с неожиданной силой. Хотя, казалось, почему? Он и раньше знал, что Джарасандха праведен не больше своих друзей-ракшасов.

– Так нельзя, – повторил Карна. – Что я должен делать, когда ты снова станешь мужчиной?

Ухмылка Джарасандхи стала шире, его взгляд прошёлся по Карне от макушки до пяток, неторопливо и собственнически. И пускай было правильно так смотреть женщине, Карну пробрало дрожью, так ярко вдруг выступили мужские черты на её-его лице.

– Смирись, Карна, – сказал Джарасандха, заставив его упрямо сжать кулаки. – Смирись. Или проведи раджасую и стань независим, но тогда я приду в Малини с мечом.

– Раджасую?

Но Карна обещал служить Джарасандхе, и двенадцать лет ещё не минули. Он нарушит слово, объявив о своей независимости, предаст, а предательство – грех.

Возлечь с мужчиной – тоже грех, а, родив, Джарасандха станет мужчиной уже навсегда.

– Зачем тебе это, царь? – едва слышно спросил Карна. – Зачем?

Джарасандха привычно ухватил его за загривок.

– Захотелось. И не ври, что не знаешь, что это значит. Праведник! – в его голосе появилась насмешка, а на плечах темнели лиловые синяки, оставленные пальцами Карны.

– Так нельзя, – повторил Карна. – Я так не могу.

– Тогда проводи раджасую. Проводи и жди меня. И помни, что когда я одержу победу, ты позавидуешь ядавскому пастуху. Потому что он мне нужен мертвым, а ты – живым, – Джарасандха помолчал, его лицо стало жёстким и непреклонным. – Я не хочу сломать тебя, Карна. Ты – самое ценное моё оружие, ты – золото посреди бронзы. Но ты слишком силён, чтобы я позволил тебе стать независимым. Ты должен быть моим, и ты будешь моим.

Никто другой не говорил Карне таких слов, никому другому не был нужен его лук и сила воина, и его душа затрепетала, но одновременно его пробрало холодом, знакомым с самого первого года службы, когда царь пугал Карну куда больше, чем восхищал. Когда он ещё воистину помнил, что Джарасандха – великий грешник, и лучше умереть, чем попасть ему в руки. И так же, как тогда, Карна стиснул челюсти, упрямо встречая царский взгляд и не позволяя себе отступить.

Пальцы Джарасандхи всё сжимали его волосы и медленно стискивались сильнее, до боли, в светлом взгляде отражался хищный голод. Потом он оттолкнул голову Карны.

– Иди и не приходи сюда больше. Ещё узнает кто, – после чего не оборачиваясь скрылся в ашраме.

Карна побрёл к привязанному коню, всё ещё ощущая чужую руку на своём затылке.

 

Он больше не возвращался к Джарасандхе, хотя тревога о том, как тому приходится в одиночестве в лесу больше не отпускала сердце Карны. Спустя какое-то время он надел на лоб повязку из колючего кустарника и такие же браслеты. Его раны горели от жара, собираемого аскезой, и, отправляясь по утрам на берег Ганги, Карна молил Сурью-дэва о благополучном разрешении бремени. Единожды уже не отвергнутый, Карна счёл допустимым потревожить его такой просьбой.

Сурья-дэв встречал его утешающим теплом, и его лучи снимали огонь боли с растравляемых ран. Как всегда, с самого рождения, Сурья-дэв склонялся к Карне, и он был безмерно благодарен за эту милость.

Время шло, и чем больше приближался срок, тем больше раздирали Карну сомнения, как поступить дальше. Смирись, сказал ему Джарасандха. Смирись или проведи раджасую. И то, и другой должно было стать грехом. И то, и другое должно было разбить ему сердце.

Колесо бесполезно без колесницы, оно останется валяться у обочины, зарастая травой, если никто не возьмёт его и не приспособит к делу. Никто, кроме Джарасандхи не взял Карну и не поставил на правильное место. Однако треснувшее колесо бесполезно ещё больше и может уничтожить колесницу и всадника, в решающий момент разлетевшись на куски. Я не хочу тебя сломать, сказал ему Джарасандха, но его хватка, хватка великого грешника, оказалась безжалостна, и Карна почти вживе слышал, как что-то внутри него хрустит, готовое разломиться пополам.

 

Время было на исходе, Карна едва мог уснуть вечерами, опять и опять перебирая одни и те же мысли. В тот раз он вышел на двор, надеясь, что прохладный ветер освежит его и развеет дурные предчувствия. У фонтана, к которому Карна подошёл сполоснуть лицо, сидели два брахмана. Солнечный лик уже скрылся за горизонтом, но ещё было достаточно светло. Карна насторожился, скользнув взглядом по брахманам, одинаковым, как две капли воды: их руки и стать куда больше походили на воинские, и мозоли на пальцах не могли возникнуть от перебирания чёток.

– Всех благ, Малинрадж Карна, – произнесли они хором, вскидывая руки одинаковым благословляющим жестом.

Карна поклонился в ответ, продолжая изучать их. Здесь, в Магадхе, брахманы обычно чувствовали себя неуютно, к ним испытывали почтение, но лишь так или иначе испытав на излом.

– Приветствую, почтенные брахманы. Вы хотите получить милостыню?

Они покачали головами.

– Мы пришли передать тебе весть, Карна, – сказал тот, что справа, а тот, что слева продолжил:

– По велению нашего отца несколько часов назад мы приняли роды у женщины, которая жила в ашраме к востоку отсюда. Ты знаешь.

Карна знал. Сердце его пропустило удар, а потом зачастило, как после долго бега. Он не знал, какой вопрос хочет задать первым. Что с ребёнком? Что с царём Джарасандхой? Что известно этим брахманам и, ради всего святого, кто и зачем их туда послал?!

– Кто вы? – наконец спросил он, чувствуя, что голос звучит совершенно чужим.

Близнецы чуть улыбнулись.

– На рассвете и на закате мы встречаемся с каждым. Ты просил нашего отца о помощи, и он послал нас, – сказал правый, потянувшись к терновой повязке Карны.

Карна машинально отшатнулся, уходя из-под незнакомой руки, и тоже вскинул ладонь к виску. Раны, с которых Сурья-дэв принимал кровь и жар, привычно сочились.

Сурья-дэв.

Его глаза расширились от резкого прозрения.

– Роды всегда отнимают много сил. Он проспит долго, а потом потратит время на возвращение, поэтому появится здесь только завтра, а то и послезавтра утром, – сказал Ашвин, что стоял слева. – Это всё время, которое у тебя осталось. Мы пришли сказать тебе об этом.

– А также о том, что родился сын, он здоров, как и... родитель, – добавил его брат, чуть запнувшись на последнем слове.

Какое-то время Карна смотрел на них, чувствуя, как душу скручивают облегчение, радость и паника.

– Всех благ тебе, Малинрадж Карна.

Ашвины вновь вместе подняли руки и повернулись к воротам.

– Стойте! – Карна рванулся следом. Они не стали исчезать, повернулись, ожидая. – Сурья-дэв, – он тяжело сглотнул и перевёл дыхание, – Сурья-дэв... разочарован во мне?

Переглянувшись, Ашвины неожиданно улыбнулись.

– Наш отец верит в тебя, Карна, – с неожиданной мягкостью ответил правый, и левый снова подхватил:

– Как всегда верил.

Ощутив, как обожгло глаза, Карна изо всех сил зажмурился, а когда снова поднял веки, Ашвины уже исчезли. Некоторое время он стоял, глядя за ворота туда, где смыкались земля и небо и угасали последние отсветы завершившегося дня. Потом Карна развернулся и решительно направился к конюшне.

 

Он въехал в Малини через день на рассвете, один, верхом. Воины, которые были с ним в Магадхе, шли следом и должны были появиться позже.

– Царь?! – изумлённо воскликнут господин Бабер, его главный министр, столкнувшись с ним у входа во дворец. – Ты не предупреждал о своём возвращении!

– Не предупреждал, – согласился Карна, соскакивая с усталого взмыленного коня.

Бабер смотрел на него настороженно и почти испуганно, явно не зная, чего ждать от неожиданного возвращения и, возможно, гадая, украсится ли площадь новыми головами или их ждёт что-то хуже.

– Будет война, царь?

– Будет. А после, – Карна на миг перевёл дух, собирая предстоящие слова во рту и словно ещё раз решая, проглотить их или выпустить, хотя на самом деле всё уже было решено, – раджасуя. Собирай военачальников.

Бабер побелел едва не до синевы и хватал воздух ртом, словно бьющаяся на берегу рыба.

– Но... царь Джарасандха... – кое-как просипел он спустя десяток судорожных вдохов.

Карна погладил древко Виджаи и ровно произнёс.

– Я защищу своих людей от царя Джарасандхи.

– Но...

Карна посмотрел на него. Что бы ни увидел Бабер в его лице, этого оказалось достаточно, чтобы он поперхнулся и замолчал.

– Война, – повторил Карна. – И раджасуя.

 

Война началась и закончилась, затянувшись на несколько месяцев. Вопреки всем обычаям, Карна шёл вместе со своими военачальниками. Благодаря его луку и доспеху, цари склонялись перед не такой уж большой армией. Удара по Малини, которого Карна в глубине души опасался, так и не случилось, Джарасандхе не нужен был бой без него, а может, оказался слишком занят делами и появившимся наследником.

Слухи ходили по Магадхе и по всем окрестным царствам: царь Джарасандха совершал аскезу господу своему Шиве, и от послал ему апсару, которая родила царю сына. Услышав об этом первый раз, Карна ощутил, как кровь бросилась в лицо от возмущения, и едва сдержался, чтобы не сорваться на болтунов. Остановило то, что они, конечно, не были виноваты, лишь повторяли то, что им сказали, и ничего не знали и знать не могли.

После завершения похода он провёл раджасую. Малини из провинции Магадхи стала отдельным царством, и через неделю под воротами города стоял Джарасандха.

Армия Магадхи никогда не была большой, даже близко не равнялась с воинством Хастинапура под рукой великого Бхишмы. Но кому, как не Карне было знать, что не армии боялись многочисленные враги. Великий грешник Джарасандха пришёл к нему, и для кого другого это означало бы несомненное поражение, но его самого хранил доспех Сурьи-дэва и подаренный Парашурамой Виджая.

– Мы выстоим, царь, если только ты сможешь сдержать Джарасандху, – сказал Шандар, его генерал.

Карна обернулся, осматривая людей. Он ожидал увидеть страх и ненависть за то, что втянул их в войну с Магадхой, которую боялась половина Бхараты. Однако вместо этого встретил в глазах людей надежду. Карну охватили гордость и страх подвести их, недоумение, как же всё так вышло и предвкушение перед грядущим боем.

К воротам вышел посланник.

– Царь Джарасандха желает говорить!

Они встретились посреди поля, одни, даже без возниц. Множество слов вертелись у Карны на языке, оправдания и обвинения вместе, и опять глупое, давно уже неважное «зачем», и...

– Апсара? – выпалил он, когда Джарасандха приблизился. – Апсара?!

На лицо Джарасандхи выползла знакомая ухмылка, а светлый взгляд привычно лёг на Карну, провёл по волосам, по шее, по груди и ногам как горячими мозолистыми пальцами, прикосновения которых помнились слишком хорошо.

– Да. Такая, знаешь... никто бы не устоял!

Карна задрожал и вцепился в древко лука. Он знал, что должен испытать отвращение и неслыханное унижение, но их не было. Может, потому что он продолжал видеть в чертах Джарасандхи сквозь бороду и мужскую грузность черты той, другой, светлоглазой желанной ракшаси. А может из-за того, что даже сейчас, даже после всего, взгляд Джарасандхи на его коже всё ещё как ничто больше делал Карну живым. Один посреди поля, под прицелом двух армий, он существовал, явно и несомненно, потому, что Джарасандха смотрел на него.

– Поздравляю, царь, – сухо сказал Карна. – Теперь у тебя есть наследник.

Ухмылка Джарасандхи стала шире.

– Есть. Весь в папашу.

Воображение Карны отказывало, он не знал, как должен выглядеть младенец, полностью похожий на Джарасандху, только глаза, светлые, потусторонние, его разум нарисовал мгновенно.

– Поздравляю, – повторил он одними губами, чувствуя, как ноет в груди.

Его родителям, благочестивым Радхе и Адирадхе, больше не стоило бояться ада из-за того, что у них нет внуков, однако, наверное, они бы предпочли ад, чем такой способ продолжения рода.

Усмешка пропала с лица Джарасандхи

– Карна. Я тебя предупреждал?

Карна кивнул и ответил на его взгляд, как отвечал с самого начала, ещё с той поры, когда Джарасандха ждал, что новый военачальник приведёт к нему пленников. Сейчас это оказалось много легче, чем когда-то давно.

– Присягу снова не принесёшь, – не спросил, утвердил Джарасандха, Карна снова кивнул, не видя смысла добавлять что-то ещё. Треснувшее колесо не надевают на ось. – Тогда защищайся, – велел ему царь, – и защищайся как следует.

 

В тот раз они бились три дня, в ничью, ни один не смог нанести другому смертельного удара, и даже свалить друг друга не могли. Войска их сошлись и проредили друг друга, но это имело куда меньше значения, чем поединок царей, первый день, и второй, и третий. Затем утомлённый Джарасандха отступил, только для того, чтобы вернуться через полгода.

И потом ещё через полгода.

И ещё.

Их война не прекращалась, спустя пару лет между Магадхой и Малини не жил никто, люди бежали и переселялись на другую сторону. Вассальные цари подвергались набегам, Карна делал всё, чтобы предотвратить или возместить ущерб, и ему необычайно помогла система сигналов, которую создал в Хастинапуре великий Бхишма. Но он не успевал везде и для всех, а удары Джарасандхи, который даже почти забросил вечную войну с ядавами, с каждым разом становились злее и злее.

Иногда к Карне закрадывалась мысль, не отказаться от короны и не вернуться ли в Хастинапур простым колесничим, чтобы поданным больше не приходилось страдать из-за него от ярости Джарасандхи. Однако это было бы бегством, а поле боя можно покинуть только с закатом солнца либо мёртвым. О побеге стоило вспомнить раньше, до проведения раджасуи, но в тот момент Карна оказался неспособен придумать выход сам и сделал то, что ему велел царь, а сейчас стало поздно. Кроме того, ему было просто некуда бежать, ибо он не посмел бы осквернить своим присутствием благочестивый дом родителей.

На третий год к нему пришёл Васудева Кришна, про которого болтали ещё больше, чем раньше, называя его трусом, дезертиром, обманщиком, героем и величайшим знатоком праведности. Карна увидел перед собой пастуха, легкомысленного, словно младенец, ещё ни разу в жизни не встретивший ничего дурного.

– Моё почтение, самрадж Карна.

Кришна улыбался ослепительно, но его взгляд походил на стрелы, которые пронзали насквозь. Казалось, он видит самое малое чёрное пятно на чужих одеждах и душе. Просто казалось, должно быть, а иначе оставалось неясным, почему он продолжает улыбаться Карне как честному колесничему, а не воину великого грешника Джарасандхи, предавшему своего царя, чтобы спастись от совершённых грехов.

– Я так хотел посмотреть на человека, ради которого Джарасандха оставил нашу вражду, – Кришна состроил рожицу ребёнка, который пытается жаловаться родителям на соседских детей, но едва сдерживает смех, потому что никакой ссоры на самом деле нет, а его просто послали отвлечь мать от проказ остальных. Когда-то Карна делал так, столь давно, что это казалось несуществующим сном. В те времена даже его руки ещё не познали счастье поющей под пальцами тетивы.

– Наверное, мне стоит обидеться, ведь Джарасандха так хотел мою голову, но сейчас совсем забыл о ней, и с такой лёгкостью.

– Я обещал ему твою голову, – сказал Карна, обожжённый давним воспоминанием.

Кришна снова безмятежно улыбнулся.

– Мне нужно испугаться, самрадж Карна?

Голова Васудевы Кришны ничего бы не изменила теперь, не говоря о том, что Карна никогда не опустился бы до того, чтобы откупаться от Джарасандхи чужой жизнью.

– Что тебе нужно, Васудева? Теперь, когда ты посмотрел на меня?

Взгляд Кришны вновь пронзил его, и Карна против воли вспомнил светлые глаза Джарасандхи. В Кришне не было ничего общего с ним, но точно так же Карна вдруг почувствовал себя центром вселенной, той точкой на главной площади, на которой сходится внимание всего народа, и которую даже полуслепой не пропустит.

Это оказалось больно.

– Мы оба враги Джарасандхе, и нам обоим не хватает сил, чтобы сразить его. Но мы можем объединиться...

– Нет, – отрезал Карна, не дослушав.

Да, подумал он. Так было бы разумно, и ему удалось бы наконец защитить своих людей. Однако мысль объединиться с тем, кого Джарасандха считал своим первым врагом, вызывала отторжение. Словно даже сейчас это всё ещё стало бы предательством.

Может, Карна бы смог выговорить другой ответ, если бы Кришна начал настаивать, напомнил о выгоде от союза, о благе подданных. Но Кришна лишь покачал головой и оставил его. А спустя ещё совсем недолгое время Карна узнал о готовящейся казни царей.

 

Джарасандха не приносил человеческих жертв, соблюдая запрет господа Шивы, однако смертей в Магадхе меньше не стало. Шпионы донесли, что сотню царей собирается казнить Джарасандха в отместку за обиды, девяносто из них служили ядавам и десять – Карне. Военачальники на совете были мрачны, но никто не решался потребовать похода для освобождения союзников. Никто не желал идти в Магадху, и Карна не считал, что должен им это приказать. Хотя бы потому, что собрать войско всё равно бы не успели.

Тогда он взял лук сам.

– Царь!

Шандар и Бабер пытались удержать его вдвоём, но Карна не слушал.

Он клялся защищать своих вассалов. А кроме того, он смертельно устал от этой мучительной войны и ожидания, когда Джарасандха вновь придёт за ним. Он ехал в Магадху один, точно зная, что вопреки собственной неуязвимости и неуязвимости Джарасандхи, на этот раз кто-то из них не покинет поле боя.

Так и случилось, но совсем иначе, чем Карна себе представлял. Подъехав к месту предстоящей казни, он увидел, как Джарасандха борется в грязи с каким-то брахманом под приветственные вопли своих людей. Взгляд Карны прилип к схватке, а сердце зашлось в бешенном ритме, и он сам не знал, кому желает победы.

– Слава Джарасандхе! Слава Джарасандхе!

Крики неслись со всех сторон, когда Джарасандха, вновь и вновь разорванный пополам, вновь и вновь вставал, чтобы продолжить бой. Пальцы Карны впились в Виджаю, хватаясь за древко, по коже бежал колючий жар – предтеча сияния солнечного доспеха.

Джарасандху невозможно было победить. Брахман, как бы силой ни обладал, не мог этого сделать.

Брахман остановился, прижав царя к земле, и поднял голову. Взгляд Карны скользнул следом, и тогда Васудева Кришна улыбнулся и бросил в стороны две половинки расщепленной ветки.

Невозможно.

Но половины тела Джарасандхи взмыли в воздух и разлетелись, чтобы уже не срастись. Брахман, сила которого превзошла силу царя, взревел, запрокинув голову и оскалив зубы, и больше ничей голос не поднялся в изумлённой тишине.

Великий грешник Джарасандха, непобедимый воин, был убит.

– Кришна! – Карна не сразу понял, что слышит собственный голос. – Васудева Кришна!

Он стоял на колеснице, охваченный пламенем, яростью и болью. На краткий миг все эти годы, полные обмана и войны, умчались прочь, как горсть опавших листьев, и он снова был военачальником Джарасандхи, которому тот сказал «воин или колесничий, мне нет до этого дела», звал бороться и трепал по волосам. Словно лишь вчера он обещал принести голову ядавского пастуха своему царю.

Но миг прошёл, и Карна вспомнил, что на самом деле всё давно изменилось, а он мчался сюда для того, чтобы убить Джарасандху или умереть.

Теперь Джарасандха был мёртв, а что делать дальше, Карна не знал. Что станет с ним, и с Магадхой и с принцем, который должен унаследовать царство.

Сыном Джарасандхи.

И его.

Кришна с прежней улыбкой сложил руки в приветственном жесте.

– Моё почтение, самрадж Карна.

– Что ты здесь делаешь?! – одновременно прозвучал злой и растерянный вопрос.

Только сейчас Карна заметил царицу Аванти, бледную и выпрямившуюся во весь рост. Почти не задумываясь, он соскочил с колесницы, подошёл к ней.

– Царица... – слова сталкивались у него на языке, теснили друг друга, не желая складываться в ровную ясную речь. – Твой муж мёртв. Если тебе нужна помощь... защита... – это звучала глупо, вдвойне от того, что Карна сам намеревался убить Джарасандху, если бы только смог. – Прошу тебя, позволь помочь тебе, – он готов был умолять Аванти принять его лук, и больше всего в тот момент боялся, что она откажет. – Я готов служить принцу Сахадеву.

– Зачем ты приехал на самом деле? – спросила Аванти, и её лицо стало непроницаемым, будто высеченная из гранита статуя.

Он споткнулся, сомневаясь, что стоит признаваться, однако хорошо помня, с какой лёгкостью она распознавала его ложь.

– Я хотел сразиться с твоим мужем. Я обязан защищать своих людей. Правда, я не знал, как мог бы его повергнуть, – он тряхнул головой, пытаясь собрать метавшиеся мысли. – Позволь мне помочь тебе, царица. Пожалуйста. Принц должен быть в безопасности.

Аванти рассматривала его. Известна ли ей правда или часть правды, спросил себя Карна. Догадывалась ли она хоть о чём-нибудь?

– Никогда я тебя не пойму, Малинрадж, – произнесла наконец Аванти. – Но я ещё не сошла с ума, чтобы отказываться от таких предложений. Магадха твоя.

Карна замотал головой.

– Нет. Магадха должна принадлежать принцу Сахадеву. Он...

– Твоя, – с нажимом повторила Аванти. – Во всяком случае, пока. А что дальше – посмотрим, – она перевела взгляд за спину Карны. – Что станешь делать, Васудева? Устроишь ещё одну драку? Тебе нужна Магадха?

Карна резко обернулся. Кришна совсем не походил на человека, который потерпел неудачу в попытке захватить чужое царство. Его спутники тоже выглядели больше озадаченными, чем раздосадованными. Карна обвёл взглядом толпу и заметил схожее ошеломление на лицах многих.

– Желаю Магадхе процветания, царица, и возвращения к праведности, – сказал Кришна.

Аванти скривилась и огляделась.

– Кто-нибудь, отправляйтесь и найдите тело моего мужа. Его надо похоронить.

 

Половинки тела Джарасандхи нашёл Карна, и вряд ли бы ему это удалось, если бы не лучи Сурьи-дэва, указавшие дорогу. Когда их положили на погребальный костёр, несколько длинных мгновений Карна со смешением ужаса и почти надежды ждал, что они вновь срастутся. Но Джарасандха остался мёртв, его охватил огонь.

Карна смотрел в трещавшее пламя, и ощущал вставший в горле ком и жжение под веками. Дым ел ему глаза, жар пламени обжигал их, а он не мог ни сморгнуть, ни заплакать.

Хотя у него и не было причин для слёз, ведь только что Карна освободился от изматывающей войны, от постоянной опасности и возможного позора. Ему следовало радоваться, но радости не было. Карне казалось, что в груди у него вместо сердца вдруг застрял камень, тяжёлый, неудобный и давящий холодной тяжестью. На какой-то миг ему померещилось, что в рыжем мареве пламени лежит тело женщины.

– Он был грешником и принёс много страданий, тебе и твоим людям среди прочих, – Кришна встал рядом, разглядывая погребальный костёр с грустной задумчивостью, в которой не находилось и тени торжества победителя. – Почему же ты так опечален, самрадж Карна?

– Потому что я любил его, – слова сорвались с губ помимо его воли и мыслей. Карна содрогнулся от их звука и яростно уставился на Кришну.

Он поймёт, мелькнула мысль. Догадается, что речь идёт не о почтении к царю и великому воину. Кришна поймёт, и тогда придётся биться с ним.

Кришна смотрел в ответ со спокойным сочувствием, как если бы услышал что-то совершенно обыденное вроде «я был ранен» или «я был болен». Карна опять отвернулся к костру.

Я любил его.

Раз родившиеся, слова теперь жили в его душе.

Любил его, великого грешника Джарсандху, который сделал грешником его самого, одновременно сделав живым, который безжалостно ломал его, обманул и дал сына. Любил как мужчину и женщину, и так и не сумел отделить одного от другой.

Теперь Джарасандха горел, и Карне казалось, что вместе с ним сгорает часть его души. Он сморгнул и ощутил, как по лицу текут горячие капли.

– Почему ты не рад, Васудева? Ты отомстил, – голос звучал хрипло.

– Я никогда не мщу, – возразил Кришна. – Я восстанавливаю справедливость. Разве можно было позволить Джарасандхе продолжать совершать грехи и нести страдания людям, самрадж Карна?

Нельзя, молча подумал он. Нельзя.

Кришна положил руку Карне на плечо, от чего тот закаменел, желая и не желая сбросить её прочь.

– Принц Сахадев теперь в твоих руках, и вырастет таким, каким ты его воспитаешь. Магадха обретёт благо, если получит праведного царя.

Карна опять попытался представить уже подросшего Сахадева, как пытался уже много раз, и снова не смог вообразить почти ничего, кроме светлых глаз, таких же, как у Джарасандхи. Мог ли он вырастить кого-то в праведности, если сам давно вывалялся в грехах с ног до головы, словно в придорожной грязи? И имел ли право не сделать этого?

– Я попытаюсь.

Кришна чуть сжал ладонь и отступил, его место заняла царица Аванти.

– Думаю, я должна тебе что-то показать, Малинрадж.

 

Они не стали ждать, когда догорит костёр. Аванти провела Карну во дворец, в часть сада, где он никогда не был раньше, окружённую отдельным забором и охраняемую стражей. Слуги и воины провожали их настороженными взглядами, и никто не смел заступить дорогу.

Несколько служанок испуганно вскочили при их приближении, и поклонились.

– Простите, царица, – быстро сказала одна из них. – Мы не давали ему ладду, но он сам забрал у повара.

– Хочу ещё, – решительно заявил мальчишка с перепачканными губами, высовываясь из-за её спины. – Мама!

Он бросился к Аванти, но остановился, и Карна тоже замер, втянув воздух сквозь сжатые зубы. Принц Сахадев улыбался, глядя на него большими яркими глазами. Чёрными.