Actions

Work Header

Лёшкино солнце

Chapter Text

Название: Лёшкино солнце
Автор: Rinhur
Пейринг: м/м
Рейтинг: NC-17
Жанр: слэш, ангст, драма, повседневность
Статус: завершен
P.S. Главные герои - проходные персонажи одного из моих ориджей.
Посвящение: Я хочу посвятить этот рассказ ~bonny. Её коллажи и арты сыграли немаловажную роль в написании ЛС.

 

Лёшкино солнце

 «– Ты ведёшь себя, как прирождённая шлюха.

– Никто не рождается шлюхой, – он дёрнулся зло, но вдруг успокоился и откинулся на спинку кресла, растягивая губы в похотливой улыбке. Закинул ногу на подлокотник и чуть сполз вниз, выставляя на обозрение обтянутую потёртыми джинсами промежность, словно предлагая трахнуть себя. Недвусмысленным, совершенно пошлым движением толкнулся языком в щеку и вызывающе усмехнулся. – Просто у меня учителя были хорошие.

– Понравилось нагибаться?

– Меня жизнь нагнула.

– Мстишь мне за то, что уехал?

– Я себе мщу. За то, что надеялся и ждал... Всё правильно. Наивных дурачков, верящих в сказки, надо наказывать. Чтобы не смели верить. Тогда потом не будет разочарований...»

 

 

 

1

 

1995 год

 

***

– Витя! Витя! Подождите меня! Я с вами!

 

По деревенскому переулку, раскалённому июльской жарой, бежал, поднимая пыль, худенький мальчик лет семи. Растянутая, когда-то белая майка висела на нём, как поникшее знамя на флагштоке в безветренную погоду. Почти полностью прикрывая спереди хлопковые шорты, сзади она была заправлена под резинку. Видимо, мальчик торопился и одевался в большой спешке. На плече у него подпрыгивала длинная бамбуковая удочка. Леска, свисающая с её конца, была не видна на ярком солнце, и поэтому казалось, что привязанный к ней поплавок сам по себе висит в воздухе. Он раскачивался за худенькой спиной по ровной дуге, словно большой красно-белый шмель, примеривающийся к понравившемуся цветку.

 

Мальчик торопливо перебирал тощими загорелыми ногами, стараясь не наступать на мелкие камешки и оставшиеся после дождя комочки грязи, высохшие под палящим солнцем до твёрдости гранита. А когда ему не удавалось их обойти, и они кололи босые ноги, он смешно подпрыгивал, вскидывая острые коленки. Сандалии – неопределимого цвета, обшарпанные до белизны на мысках, со стоптанными задниками и стёртой почти до бумажной тонкости подошвой – он держал в руке. Они болтались вразнобой на расстёгнутых ремешках и издалека были похожи на пойманных за хвосты старых серо–коричневых крыс с белыми проплешинами на облезлой шкуре.

 

Но, несмотря на острые камешки – даже через задубевшую кожу больно жалящие босые ступни – мальчик не останавливался, чтобы обуться. Он боялся, что подростки – небольшой кучкой столпившиеся в конце проулка и поглядывающие на него кто раздражённо, а кто недоуменно – ждать не будут.

Он уже почти добежал до цели и готов был облегчённо вздохнуть, но тут крючок, прикреплённый к обмотанной чёрной изолентой ручке удочки, вдруг отскочил и, качнувшись из стороны в сторону, зацепился за старенькие шорты. Мальчик дёрнулся, пытаясь освободиться от неожиданной помехи. Крючок тут же взлетел вверх, и клочок темно–синей ткани маленьким комочком повис в воздухе. Остановившись как вкопанный, мальчишка изогнулся, заглядывая за спину, и недоуменно уставился на просвечивающую через прореху незагорелую кожу. Потом растерянно и как-то жалобно взглянул на одного из подростков – высокого паренька лет пятнадцати, с выгоревшими на солнце льняными волосами – ожидая от него то ли подтверждения случившегося, то ли сочувствия, и сморщил нос, собираясь заплакать.  

 

Подростки отреагировали по-разному: кто-то смотрел равнодушно, кто-то сочувственно, некоторых это развеселило – раздались приглушенные смешки. Белобрысый стоял молча, засунув руки в карманы потёртых джинсов и недовольно поджав губы. Какое-то время он сверлил взглядом хлюпавшего носом мальчика, потом раздражённо пожал плечами и развернулся к нему спиной, собираясь продолжить путь.

 

Но не успел он сделать и двух шагов, как метрах в пятидесяти от него, в доме с бело-голубыми ставнями и высоким штакетником вдоль палисадника, открылась калитка, и на улицу выглянула чуть полноватая женщина в синем ситцевом сарафане, открывающем округлые плечи. Приложив козырьком руку к глазам, она, щурясь от яркого солнца, окинула внимательным взглядом переулок и, оценив ситуацию, не терпящим возражения зычным голосом окликнула его:

– Ви-итя-а! Возьми Лёшика с собой.

 

Подросток резко затормозил и, закатив глаза к небу, беззвучно зашевелил губами. По выражению лица можно было догадаться – в его тираде не было ни одного цензурного слова.

– Ну, мам, – недовольно протянул он, оборачиваясь, но, наткнувшись на строгий взгляд матери, понял, что просто так она не позволит отвязаться от мальчишки, и попытался воззвать к голосу разума. – Он штаны порвал. Куда с дыркой на жопе? Я чё, позориться с ним буду?

– Ничё. Не на танцы собрался. Кто там, на пруду, будет вас разглядывать. А штаны я вечером зашью, – грозно взглянула на него женщина. Потом кивнула застывшему в ожидании, готовому вот-вот разреветься мальчику, и почти пропела ласковым голосом. – Иди, Лёшик, с Витей. А ты смотри там за братом.

 

Голос матери – когда она обратилась к старшему – опять изменился, став строгим.

 

– Схуя ли он мне брат? – заворчал подросток, но так чтобы мать не услышала. – Навязался на мою голову.

 

Лёшка последний раз на всякий случай хлюпнул носом, но видя, что наказания не будет, и старшие мальчики всё же берут его с собой, расплылся в щербатой улыбке, обнаруживая отсутствие верхнего резца, и вприпрыжку побежал за компанией подростков, направившихся в сторону совхозного пруда.

 

***

– Витёк, откуда этот шкет взялся? У тебя вроде братьев не было?

 

Подростки лежали, лениво раскинувшись на песке. Полуденное солнце, стараясь укусить побольнее, нещадно пекло. Но они будто и не замечали этого. Наплескавшись в тёплой, как парное молоко, мутной воде совхозного пруда, они с удовольствием подставляли его безжалостным лучам загорелые до темно-коричневого отлива тела.

– Мать по весне с одним мудаком сошлась, а у него вот такое уёбище. Теперь меня заставляют везде с ним таскаться. Вот кто за ним до этого следил?

 

Витька раздражённо дёрнул ногой, сгоняя надоедливую муху.

 

– М-да, не повезло, – равнодушно бросил похожий на цыгана Мишка, лениво потягиваясь.

– У тебя, значит, теперь есть отчим и брат? – оживился другой его приятель – смешливый и непоседливый Юрик.

И, дождавшись недовольного кивка, с интересом спросил:

– А что отчим? Не достаёт?

– Пусть только попробует, – Витька выпятил грудь и согнул в локте руку, демонстрируя бицепс, неплохо накачанный для его возраста.

 

Мишка посмотрел немного завистливо, а Юрка ткнул пальцем и уважительно цыкнул. Насладившись реакцией приятелей, Витька расслабился и опять улёгся на спину, закинув ногу на ногу, и ворчливо пробормотал:

 

– Мать говорит, дом мужского внимания требует. Ну, в деревне ладно. У бабы Зины дом, конечно, ещё крепкий, а вот сарай уже заваливаться начал. Только ведь года через два я и сам бы всё поправил. Вот чё, потерпеть не могла? А в городе так вообще проблем нет. Много ли в квартире мужской работы? Что я, выключатель не смогу починить? Или там полку какую прибить. Разве нам вдвоём плохо было? Нет ведь. Нашла себе мудака… Вообще-то он всё больше молчит. Правда, когда напьётся, совсем дурной становится. Но к нам с матерью не лезет, своего начинает строить. Поначалу попытался и меня воспитывать, да я быстро ему показал «кто из ху». Сказал, что он мне не батя, чтобы меня воспитывать. А будет лезть, мы его с пацанами возле гаражей встретим, вот тогда и поговорим. Теперь он на меня внимания не обращает, только своего уёбыша достаёт. Да и тут мать ему не даёт сильно развернуться. Защищает мелкого, как родного.

 

Витька приподнялся, облокотившись на предплечья, и покосился на мальчишку.

Тот, путаясь в леске, пытался забросить удочку с берега. Долго сосредоточенно примеривался, потом широко, от плеча, размахнул удилищем – чуть не зацепив крючком уже и так пострадавшие шорты – и немного неуклюже выбросил вперёд.  Внимательно проследил за шлёпнувшимся в воду поплавком и быстро-быстро что-то зашептал себе под нос – то ли ругаясь, то ли колдуя на большой улов. 

«Ну что за идиот?» – Витька смотрел, недобро щуря глаза.

Словно почувствовав его пристальный взгляд, Лёшка обернулся и, перестав бормотать, обезоруживающе улыбнулся. И Витька вдруг смутился, будто его поймали за чем-то постыдным. И от этого разозлился ещё больше.

 

Пацан напрягал его с первого дня. Он казался до неприличия наивным и чистым. В доверчиво распахнутых глазах словно жило ожидание чуда. Будто он каждую минуту ждёт, что вот сейчас произойдёт что-то сказочно-хорошее. А когда он смотрел на окружающих людей, его взгляд говорил: «Я знаю, ты хороший. Я верю тебе».

И всё время улыбался как малахольный: отцу, Витькиной матери, самому Витьке и даже старой соседке – вреднющей бабе Мане. Но Витька в свои неполные шестнадцать давно уже не верил, что в наше время, когда даже двухлетний ребёнок знает свою выгоду, кто-то может быть бескорыстно-искренним, и каждый раз ждал подвоха. Конечно, мотивы пацана Витька мог понять – родной отец обращал на Лёшку внимание, только «приняв на грудь». И то только для того, чтобы в очередной раз отругать или шлёпнуть тяжёлой мозолистой ладонью по заднице. Было ясно, что заступаться за сына, в случае чего, он точно не будет. Поэтому положение Лёшки в новой семье полностью зависело от того, как к нему отнесутся мачеха и её сын.

 

Мать сразу повелась на эту открытую улыбку и относилась к «Лёшику» даже лучше, чем к родному сыну. Витьку это злило. И ещё – Витька сам никогда не прогибался перед теми кто сильнее и в других терпеть не мог заискивания и льстивого старания угодить. А в этой показной, как ему казалось, искренности и немом обожании во взгляде, когда Лёшка смотрел на него, Витька видел только расчёт. Но он никому не позволял использовать себя, и тем более это не удастся семилетнему пацану.

 

– Блядь, всё лыбится и лыбится. И прилип ко мне, как банный лист к голой жопе.

 

Зло сплюнув сквозь зубы, Витька поднялся, отряхивая налипший песок, и побежал к пруду, с размаха врезаясь в воду, нарочно обдавая стоящего на берегу мальчика веером брызг.

Остальные тут же повскакали с мест и с хохотом последовали за ним, стараясь поднять как можно больше волн и брызг и перебаламутить воду.

 

Лёшка стоял на берегу – мокрый с головы до ног, с налипшими на лоб черными прядями – и смешно морщил нос с повисшей на кончике прозрачной каплей воды.

Но улыбаться так и не перестал.

 

Словно поддерживая его и призывая повеселиться вместе со всеми, среди искрящихся солнечных бликов на воде, норовя запутаться в камышах, весело прыгал яркий поплавок, только сегодня выкрашенный Лёшкой алым лаком.

 

Подростки тут же забыли о маленьком рыбаке. Они долго плескались на мелководье, прыгая в воду с плеч и подставленных рук, потом плавали наперегонки до противоположного берега неширокого пруда.

Вдоволь накупавшись, вповалку упали на песок и лежали, лениво переговариваясь ни о чем. А кто-то, утомившись, уже дремал в тени густо разросшегося по берегу ивняка.

 

– Жрать охота, – Витька, прищурив глаза, посмотрел сквозь белёсые ресницы на давно перевалившее зенит солнце. – Часа три уже, а может, и четыре.

 

Мишка еле слышно угукнул и, перевернувшись на живот, опять погрузился в сон.

 

– Я бы сгонял, да мать на ферму ещё не ушла, – немного виновато протянул Юрик.

 

Юрка был деревенским, в отличие от того же Вити или Мишки, которые приезжали лишь на лето, а всё остальное время жили с родителями в городе. Его мать – замученная, уставшая женщина – вертелась целыми днями, как белка в колесе, стараясь прокормить Юрку и его брата с сестрой – близнецов шести лет – Василия и Василису, которых в деревне, сильно не мудрствуя, звали просто Васьками. Рано утром, ещё затемно, мать уходила на ферму. Подоив коров, она, когда совхозный пастух выгонял стадо на пастбище, возвращалась домой: готовила, стирала, полола. А вечером опять бежала на ферму.

Юрка, конечно, помогал, как мог. В этом году даже отработал месяц в совхозе и весь свой заработок – пусть и небольшой – отдал матери. Но летом, когда приезжали городские приятели, старался лишний раз дома не показываться, зная, что мать обязательно найдёт ему какое-нибудь дело. Близнецы ещё были слишком малы для какой-то существенной помощи, а отец у Юрки, как и большинство деревенских, пил запоем, вынося из дома всё, что можно было продать. Так что жили они бедно, хотя и не голодали.

Витька, когда бывал у них в хате, и Юркина мать – тётя Таня – звала его за стол, почти каждый раз отказывался под благовидным предлогом, стараясь не обидеть её и приятеля. Отказывался не потому, что брезговал нехитрой деревенской едой – они и сами с матерью не шиковали – а потому что с несвойственной для его возраста житейской мудростью понимал – им и самим едва хватает.   

 

Вот и сейчас на робкое Юркино замечание отмахнулся, пробормотав:

– Сиди уж. Тебя мать из хаты не выпустит, если дома появишься, – и, обернувшись к возившемуся на берегу Лёшке, громко свистнул сквозь зубы. – Слышь, ты. Сгоняй домой, попроси у матери бутербродов. Тебе она точно даст.

 

Лёшка всё это время – пока компания подростков плескалась, а потом дремала на берегу – так и возился с удочкой. Путаясь в леске, он неуклюже ловил раскачивающийся из стороны в сторону крючок, насаживал на него извивающихся дождевых червей и, с важным видом поплевав на них, словно заправский рыбак, закидывал удочку в камыши. Но леска, относимая ветром, цеплялась за острые листья, и Лёшка, тяжело вздохнув, лез в воду, распутывать снасти.

На Витькины слова мальчик радостно кивнул. Без видимого сожаления прервав своё занятие, аккуратно сложил удочку на берегу и с готовностью подорвался в деревню.

 

Вернулся он почти через час, когда все окончательно проголодались, и голод поднял уже и тех, кто до этого крепко спал. Но зато Лёшка принёс не только бутерброды, но даже конфеты и бидончик холодного домашнего кваса.

 

– Тебя только за смертью посылать, – ворчал Витька, раскладывая на газете бутерброды с подтаявшим на жаре сыром, варёные яйца и пупырчатые огурцы.

– Меня мама Рая не пустила, пока я не поел, – пробормотал Лёшка, бросив на Витю виновато взгляд.

– Пока он не поел, – передразнил тот. – Он пузо набивал, а мы тут чуть не подохли с голодухи.

– Да ладно тебе, – благодушно протянул Юрка, отпив из запотевшего бидончика. – Чего привязался к мелкому. Жри давай.

– Фафаны, – пробубнил Мишка набив полный рот, отвлекая внимание от Лёшки, который стоял понурив голову и, кажется, опять собирался зареветь.

– Блядь, да прожуй ты. Чего бормочешь?

– Гофовю, фафаны, – Миша с трудом проглотил огромный кусок хлеба с кружочком колбасного сыра и повторил уже более внятно: – Пацаны. Тут такое дело. Меня вчера бабка припахала в сельпо с ней идти. Типа, крупа-сахар у неё закончились, а ей нести тяжело. Но сначала мы на Нагорную пошли…

– Фигасе, – Юрка присвистнул. – Для бешеной собаки семь вёрст не крюк. Это ж на другом конце села. Я за всю жизнь всего пару раз там был. Да и что там делать?

– Надо было к одному деду зайти, а он на Нагорной живёт. У бабки печь зачадила, а мастер только в райцентре есть, да и дерёт, сука, три шкуры. А этот дед, говорят, когда-то печником был. Вот бабка и решила…

– Короче, – перебил его Витька.

– У него в саду белый налив почти поспел.

– Да ты гонишь, – недоверчиво возразил один из подростков сидящих вокруг разложенной на манер скатерти газеты с едой. – У нас в саду тоже белый налив и яблоки ещё кислющие. Жрать невозможно.

– Вот и не жри, – пренебрежительно отмахнулся от него Мишка. – У вас, может, и кислющие, а у деда яблоки хорошие.

– Ты их пробовал?

– Ну не пробовал. И что? Я и так вижу – спелые яблоки или нет.

– Ага. На расстоянии определил. Эксперт-агроном.

– А в глаз? – Мишка угрожающе двинулся к насмешнику.

– Хватит базлать, – прервал их ссору Витька. Сыто икнув, он лениво отвалился на песок. – Чего спорить-то? Надо слазить и проверить. 

– А если поймают, – опасливо заметил Юрка.

– Чё, сдрейфил? – сам Мишка, в отличие от того же бесшабашного Витьки, не отличался храбростью, но он тщательно скрывал эту слабость, недостойную мужчины. И поэтому часто подначивал пацанов на шалости и никогда не упускал возможности уличить в трусости других. – Смотри, штаны уже мокрые. Обоссался от страха.

– Заткнись, – огрызнулся Юрка. – Ты, если что, в город свалишь, а меня мать прибьёт, если поймают.

 

Он не хотел, чтобы ребята, а особенно Витёк, заподозрили его в трусости. Но и гнева матери, в случае их поимки, тоже опасался. Когда Юрка был ещё совсем маленький, отец отсидел год в колонии за кражу овса. И мать до смерти боялась, что Юрка может пойти по его стопам. Яблоки – это, конечно, не совхозный овёс, но она любое воровство считала смертным грехом, ведущим на кривую дорожку. И за это вполне могла отходить по спине и ногам старыми вожжами, которые висели в сарае ещё со времён, когда отец работал конюхом в совхозной конюшне.

 

– Да кто тебя поймает? – Мишка презрительно выпятил губу, демонстрируя превосходство. – В доме, кроме деда, никто не живёт. А он старый, да ещё и глухой.

– Ну всё, договорились, – подвёл итог Витька. – Вечером после заката собираемся у Мишкиного дома, он ближе всех к Нагорной.

Хотя в их компании все были, с первого взгляда, на равных, но чаще всего решающее слово оставалось за ним. Приятели безоговорочно признавали его негласное лидерство и организаторские способности.

– Ты с нами?

Юрка, не желая больше спорить, нехотя кивнул.