Actions

Work Header

Свобода выбора

Work Text:

Время: неизбежное, неотвратимое, стремительное.

У него на запястье — маленькие часы с ярко-красными цифрами. Они должны тикать, идти, они должны сообщить ему, когда он повстречает родственную душу. Когда они найдут друг друга, время остановится, меняющиеся цифры станут нулями — тиканье, ранее означавшее неопределенность, сменится тишиной вечности.

Но часы Ивайзуми Хаджиме не тикали никогда — сколько он себя помнил. На них всегда были только нули, больше ничего. Ярко-красное свечение для него лично не несет в себе предвкушения; напротив, это грозное, болезненное напоминание о том, что его никто не ждет. Что, возможно, его родственная душа давно покинула этот мир, погибла, оставив его в одиночестве. А может, ее просто и не было никогда.

 

Если он правильно помнит, впервые он посмотрел на эти цифры, когда ему было три и через несколько недель должно было исполниться четыре. Мама готовила обед на кухне, и он ввалился туда, громко топая босыми ногами, — он тогда совершенно не умел ходить тихо.

— Что это? — он потянул ее за футболку и, когда она с теплой улыбкой обернулась, показал на свое запястье.

Конечно, она не видела, что там. Он — единственный, кто может видеть эти цифры, но все знают, что там находятся часы, поэтому догадаться, о чем речь, было не трудно.

— Таймер. Когда он перестанет тикать и остановится на нулях, это будет означать, что ты встретился с человеком, который будет рядом с тобой всю жизнь.

Он помнит, как долго с недоумением смотрел на эти красные цифры, потом пробормотал «А…» и убежал обратно к разбросанным игрушкам. Тогда ему не было никакого дела до часов, цифр и уж тем более — до вечности.

И только значительно позже он задаст себе вопрос, почему его часы уже остановились, почему они обнулились и почему он никогда не видел на них других цифр, кроме нулей.

 

— Ива-чан!

Ивайзуми не может понять странную смесь раздражения и радости, которую ощущает, когда его старый приятель, отпустив руку матери, бросается к нему, едва не опрокидывая на землю. Он и по сей день не может себе это объяснить и относит к разряду вещей, которые навсегда останутся тайной.

Ойкава Тоору всегда был его другом — сколько Ивайзуми себя помнил. В его воспоминаниях — их воспоминаниях — они всегда были вместе, и ни один не помнит, когда они встретились.

Их матери — давние подруги — очень радовались, узнав, что их дети должны родиться примерно в одно время, и мечтали, чтобы те тоже подружились. И их желание исполнилось — Ойкава и Ивайзуми всегда были вместе, как часть жизни друг друга, как лучшие друзья.

— Отцепись! — воет Ивайзуми, пытаясь стряхнуть с себя Ойкаву. Тот почти напрыгнул на него, прижался и теперь трещит без умолку.

— Ооой, какой ты грубый. — Глаза Ойкавы сияют озорством. — Ты что, опять пропустил дневной сон, Ива-чан? Поэтому ворчишь?

Ивайзуми щиплет его за руку, и Ойкава с воплем отскакивает от него, но сразу же принимается ныть:

— Мааам! Ива-чан меня ущипнул… опять!

Ойкава — маленький паршивец. Испорченный, избалованный, он любит дразниться и думает, что ему все сойдет с рук. Возможно, так оно и есть, потому что при всей своей испорченности Ойкава — совершенно очаровательный ребенок: его симпатичная мордашка и милая улыбка привлекают всеобщее внимание, и все постоянно ему потакают.

Это раздражает.

Но в то же время Ивайзуми уже привык. И хотя Ойкава может быть ужасным доставалой, с ним все равно очень весело, даже когда он ведет себя как какой-то плакса.

— Простите, — бормочет Ивайзуми — не Ойкаве, ни в коем случае, потому что эти крокодиловы слезы и дрожащий подбородок исчезают в то же мгновение, как Ивайзуми извиняется, — его матери, которой, конечно, не хочется, чтобы ее сына щипали и обижали. Ему не хочется извиняться, но мама все равно, вероятно, заставила бы его это сделать, так что лучше не расстраивать ее.

— Нет-нет, ничего страшного, Хаджиме, — успокаивает его мать Ойкавы. — Идите, поиграйте вдвоем.

Ивайзуми смотрит на Ойкаву, который выжидающе улыбается — вот заноза! — потом берет его за руку.

— Пошли.

— Я выбираю, во что мы будем играть, — за то, что ты ущипнул меня, ладно, Ива-чан?

— Ладно, — и Ивайзуми приходится призвать на помощь все свое терпение, чтобы не сжать руку Ойкавы слишком уж сильно.

Вместе: товарищество, союз, близость.

Возможно, это то, что им предназначено.

 

В следующий раз, когда он вспоминает о часах, ему семь. Они у Ойкавы во дворе играют волейбольным мячом, перебрасывая его друг другу. Это совсем недавнее увлечение — Ойкава как-то увидел матч по телеку и настаивал, что надо попробовать. Оказалось, что идея не так плоха, им обоим нравится эта игра — они даже вступили в волейбольный клуб своей начальной школы.

Сначала Ивайзуми думал, что это — очередное увлечение Ойкавы, которое скоро пройдет. За годы их дружбы таких было множество: покемоны, инопланетяне — впрочем, это еще актуально, хотя Ойкава твердит, что все в прошлом, — игра в разведчиков, ловля жуков. Все это начиналось как всепоглощающая страсть, игра на всю жизнь — правда, недолгая, — а потом внезапно, без предупреждения сменялось другим пристрастием.

Когда Ойкава заговорил про волейбол, Ивайзуми не ожидал, что с этим все будет иначе. Но волейбол остался, и Ивайзуми даже рад: это классная игра, она стоит времени и усилий.

— О! — вдруг, словно вспомнив что-то важное, восклицает Ойкава, когда они останавливаются передохнуть. — Слышал про мою сестру?

Сестра Ойкавы гораздо старше их, кажется, уже в выпускном классе.

— Нет, а что с ней?

— Приходит тут на днях домой и вопит так, что я уж решил, она опять с кем-то из своих подружек поссорилась, — рассказывает Ойкава. — Но я так понял, у нее просто часы остановились, когда она столкнулась в школе с каким-то мальчиком постарше.

— А-а… — они впервые говорят между собой о таймерах и о родственных душах. Ивайзуми думает о нулях на своем запястье — красных, застывших, нависших над его будущим, угрожая раздавить всем своим весом, — и качает головой. — Это… это же клево, наверное.

— Я ее спросил об этом. Она сказала, что таймер есть у каждого, и нули на нем появляются только тогда, когда ты встречаешь предназначенного тебе человека. По идее, то есть…

— Ага, я знаю. Мне мама говорила. — Ивайзуми не понимает, почему сейчас мысль об этих нулях так напрягает его. Раньше такого не было. Может, просто потому, что он не задумывался об этом? Слова соскальзывают с его губ прежде, чем он успевает их взвесить. — И сколько у тебя еще времени?

Ойкава опускает внезапно помрачневший взгляд на свое запястье и прикусывает губу. Ивайзуми пытается понять, что не так. Это ведь самый обычный вопрос.

— Много, — наконец отвечает Ойкава. — А у тебя?

Непонятно, почему этот ответ так раздражает, почему он кажется каким-то неправильным.

— Много, — врет Ивайзуми. — Это же нормально, да?

Нули — это не нормально. Но никто не должен об этом знать.

Ойкава кивает, и улыбка возвращается к нему. Правда, теперь она кажется какой-то неестественной, напряженной. Не привычная беззаботная, озорная усмешка. Может, ему просто не нравится этот разговор. В конце концов, вечность — не совсем подходящая тема для семилеток.

— Ну все, давай дальше играть.

Он хватает Ивайзуми за руку и тянет его обратно во двор, и тот задвигает неприятные мысли подальше. Не стоит об этом беспокоиться.

Еще не время.

 

Когда они становятся старше, девушки то и дело подбегают к Ойкаве, спрашивая, сколько еще у него осталось времени, а он только смущенно смеется в ответ, всякий раз отвечая: «Простите, очень жаль, но еще много». Впрочем, несмотря на то, что он это говорит, не похоже, что ему жаль. Ивайзуми в жизни никогда не видел, чтобы из-за таких простых слов люди так переживали. Одна девочка на год младше их даже расплакалась. Очевидно, ее таймер обнулился, когда она вышла в коридор, и, увидев Ойкаву, она сказала себе, что именно он — ее половинка.

Ойкава постарался ее утешить — ласково улыбался, говорил что-то приятное, — прежде чем отправить восвояси. Тем не менее плакать она не перестала.

— Как же утомительно быть таким популярным, — жалуется Ойкава, откидываясь на стуле, когда они уже сидят в классе в ожидании начала урока.

Вот врун. Он же это обожает!

Ивайзуми оборачивается.

— Не понимаю, на что им сдался такой, как ты.

Ойкава огорошен.

— Ива-чан! А почему не я? Ведь я же такой замечательный и красивый!

Ивайзуми фыркает.

— Ага, если б они тебя знали получше!

— Ты что, хочешь меня обидеть?

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что ты — завистливый грубиян. — Ойкава садится ровно и чуть наклоняется вперед, так что они смотрят прямо друг на друга. А потом говорит тихо, спокойно и очень серьезно: — Никогда не слышал, чтобы так много таймеров сразу останавливалось. Не замечал такого раньше…

— Да, я тоже. — Ивайзуми до этого не обращал внимания, но, кажется, каждую неделю у кого-нибудь останавливается время, и они находят свою половинку. Хотя, возможно, он преувеличивает. Просто когда тебя окружают люди, у которых есть то, чего никогда не будет у тебя, ты воспринимаешь это как что-то всеобъемлющее и нескончаемое. — Тебе еще много осталось?

— Да дофига.

А потом в класс входит учитель, начинается урок, и разговор прерывается.

 

Ивайзуми не помнит точно, когда все стало меняться. Неожиданно — до тех пор, пока до него не доходит, что ничего неожиданного в этом нет, и непрошено — хотя со временем он понимает, что именно этого и хотел. Между ними с Ойкавой всегда все было легко и просто — что бы ни происходило, оно казалось само собой разумеющимся, и оба без труда подхватывали новый ритм, если что-то перестраивалось. Как у хорошего инструмента звучание легко меняется от малейшего прикосновения настройщика, так обычно и случалось между ними.

И все же ощущение — будто сердце сжимается, когда он смотрит на Ойкаву, и это вовсе не потому, что они близкие друзья, или румянец, заливающий щеки при мысли о том, что могло бы быть, — странное и совершенно необъяснимое.

Возможности, вероятности, виды на будущее — он не должен об этом задумываться, потому что нет никакой надежды, ни одного шанса на что-то, хотя бы отдаленно похожее. Ничего.

Потому что таймер Ойкавы еще тикает, а его собственный давно вышел из строя.

Нечестно было бы удерживать его рядом. Эгоистично. И Ивайзуми ни за что так не поступит, неважно, как сильно этого хочет. Ни за что.

Отстраниться. Отгородиться. Изобразить безразличие. Это просто. Было бы просто, но Ойкава — как магнит. Он притягивает к себе людей, провоцирует в них эмоции, обычно даже ненарочно. Рядом с Ойкавой невозможно оставаться безразличным. Нереально.

Он всегда притягивал к себе Ивайзуми, с тех пор как они были детьми — сопливыми озорниками, которые познакомились благодаря дружбе своих матерей. И сколько бы Ивайзуми ни повторял, что Ойкава противный, невыносимый, что он — самый худший из всех, он никогда не отводил от него глаз.

И не хочет отводить.

Он не должен влюбляться в лучшего друга, твердит себе Ивайзуми, но, если честно, уже слишком поздно. Он давно переступил это «осторожно, не пересекай черту!», и пути назад нет… и это полный отстой.

Спасибо тебе, Ойкава. Просто охренеть какое спасибо.

 

Он не должен так думать. Уже давно ночь, а он все ворочается и никак не может заснуть. Он все пытается смириться со своими чувствами, не до конца понимая, как это все работает и почему, но, по крайней мере, уже способен дать этому название.

Он помнит момент, когда все изменилось. Ойкава загонялся по поводу того, что должен стать лучше, что не может позволить никому превзойти себя, что должен в конце концов победить Шираторизаву. И было очень больно смотреть, как он мучается. Было невыносимо видеть его неудовлетворенность, его саморазрушение — от этого в животе Ивайзуми все скручивалось тревожным клубком, и ныло сердце. Он не позволит, чтобы Ойкава снова доводил себя до такого состояния — когда практически готов сломаться, порваться надвое, и ничего из того, что говорил ему Ивайзуми, не достигало цели.

Сейчас уже отпустило. Ойкава наконец услышал его, все устаканилось. И больше нет причин страдать, наблюдая, как Ойкава проваливается все дальше и дальше в темные сумрачные глубины, откуда больше не сможет выбраться.

Ивайзуми все равно всегда будет сражаться за Ойкаву. Он никогда не позволит тому, кого так любит, погрязнуть в сомнениях и неуверенности в себе, не сдастся, пока может дотянуться до него, взять за руку и вытащить из бездны.

Любовь.

Это слово все еще вызывает у него смех. Хочется согнуться пополам и хохотать до тех пор, пока люди не начнут показывать на него пальцем и называть чокнутым.

Это же так смешно — влюбиться в того, кто никогда не будет твоим.

Вздохнув, он переворачивается на бок, и взгляд его падает на виновника этой бессонной ночи.

Ойкава попросил остаться ночевать после происшествия на тренировке, когда он едва не ударил Кагеяму, но Ивайзуми вовремя остановил его и «образумил». Он и остался-то частично потому, что чувствовал вину за то, что так сильно врезал Ойкаве.

Ладно, может, и не поэтому. Может, он в любом случае согласился бы. На самом деле, приятно наблюдать, как от этого изменилось настроение Ойкавы.

Они еще поспорили какое-то время из-за того, кто где будет спать: Ойкава настаивал, чтобы они оба завалились на его кровать, потому что «Я слишком устал, и у меня все болит, я не могу лежать на полу. Ты же не хочешь, чтобы мне было плохо, правда, Ива-чан?», а Ивайзуми сопротивлялся. Но в конце концов Ойкава его уломал. Ему это почти всегда удается.

Ойкава спит лицом в подушку, руки-ноги свободно раскинуты, рот приоткрыт, на подушке — мокрое пятно. Отвратительное зрелище. Любому, кто считает, что Ойкава красивый, следовало бы посмотреть, как тот спит.

Вот ни капельки же! В смысле, некрасивый. То есть, конечно, да. Это сложно объяснить. Ойкава особенный, он притягивает к себе внимание — своей внешностью, своей индивидуальностью, навыками, — но большинство людей не знают настоящего Ойкаву.

Не так, как знает его Ивайзуми.

И если начистоту, настоящий, искренний Ойкава — с теплой, счастливой улыбкой, которая озаряет все его существо, а не с поддельной, точно просчитанной, нацепленной для публики, — очень красив. И эта красота — не просто оболочка, которую видят девушки, что постоянно ходят за Ойкавой в школе. Наоборот, это нечто врожденное, то, о чем знают только те, кому Ойкава открывает свое сердце. Потому что, несмотря на все свои недостатки и несовершенства, Ойкава и правда красив. Это то, что делает его по-настоящему привлекательным.

Да блин.

 

Все действительно начинает меняться после матча, когда они снова проиграли Шираторизаве. Это уже второй класс старшей школы, а значит, у них остался еще один год, еще одна попытка. Они обязаны это сделать.

С Ойкавой никогда не угадаешь, стоит ли утешать его после проигрыша, — он или принимает эту поддержку от всего сердца или избегает любого участия и ищет уединения.

На этот раз — первое.

Они даже почти не разговаривали — им и не нужно, потому что иногда достаточно просто быть рядом. Ивайзуми рад тому, что Ойкава не сбегает и не отгораживается от него.

Они сидят на диване в комнате Ойкавы, упираясь спинами в подлокотники и соприкасаясь пальцами ног. За окнами уже темно, родители Ойкавы ушли из дома, оставив их коротать вечер вдвоем. Им не нужно озвучивать то, что оба и так понимают без слов, — Ивайзуми останется ночевать.

— Я просто хочу хоть раз победить, — наконец говорит Ойкава, прерывая молчание.

— Я знаю, — откликается Ивайзуми. — Мы сделаем это. В следующем году мы победим.

Ойкава медленно кивает, принимая это обещание. С тихим вздохом он придвигается ближе, отталкивает ноги Ивайзуми с дороги и ложится ему на живот.

— Эй, ты че делаешь?! — Ивайзуми от неожиданности вскрикивает, пытается отстраниться, но все очень быстро превращается в мешанину рук, ног, локтей и коленей.

— Устраиваюсь поудобнее, — отвечает Ойкава так, словно это само собой разумеется, словно распластаться поверх своего лучшего друга — совершенно нормально.

Это неудобно, но потом Ойкава немного подвигается, чтобы лежать больше на груди Ивайзуми, а не на животе, они смотрят друг на друга, и тогда становится лучше.

Не считая того, что от близости Ойкавы щеки заливает румянцем. Это ужасно неловко, и Ивайзуми не хотелось бы, чтобы Ойкава начал цепляться к нему из-за этого.

Но Ойкава, к его удивлению, не дразнится. Наоборот, он совершенно серьезен.

— Ива-чан, спасибо.

А это совсем сбивает с толку.

— За что это?

— Ты сегодня потрясающе играл. Мы бы не смогли так близко подойти к победе, если бы не ты.

Неожиданный комплимент застает Ивайзуми врасплох.

— Ээ… да не за что…

— Прости, что не смог довести все до конца, — продолжает Ойкава свою мысль. — В следующий раз я буду стараться еще сильнее и…

Вот оно. Опять этот самоуничижительный тон. Это напоминает Ивайзуми третий год средней школы, когда все было хуже некуда. Поэтому он хмурится и щелкает Ойкаву по лбу, заставляя замолчать. Только он ведь все равно продолжит так думать.

— Ты меня бесишь, когда так говоришь.

— Прости…

— Кончай, придурок. Тебе не за что извиняться. Ты просто невероятный… впрочем, как всегда.

Ойкава выглядит искренне озадаченным этой похвалой, глаза кажутся еще больше, чем раньше.

— Ты правда так думаешь?

Конечно.

— Ага. И однажды все получится, так что кончай переживать и говорить, что ты недостаточно хорош. Потому что это не так. Ты очень крут.

Всегда был.

Ойкава выглядит так, словно подбирает слова, но в конце концов просто кивает.

— Ладно… — Он ложится щекой на грудь Ивайзуми и цепляется пальцами за футболку. — Ива-чан, я так рад, что ты всегда со мной. Спасибо. Спасибо, что ты рядом. Не знаю, что бы я делал…

От этих слов сердце готово выпрыгнуть из груди, горло сжимается. Он всегда знал, что чувствует Ойкава, но слышать это… Это так много значит для него, это дает ему понять, что Ойкава дорожит им так же, как и он сам — Ойкавой.

— Тебе не нужно благодарить меня, придурок. Я здесь, потому что хочу этого. И никуда не денусь.

Ойкава улыбается — впервые за весь вечер — и крепко обнимает его. Ивайзуми гладит его по голове, вплетает пальцы в мягкие локоны.

Это происходит случайно, ненарочно.

Они лежат так некоторое время, и в тишине темной комнаты слышен только звук их дыхания. Им хорошо вместе, спокойно. И кажется, Ойкава наконец пришел в себя. Все в порядке.

— Не хочешь посмотреть кино? — спрашивает Ивайзуми, показывая на пульт возле дивана.

Ойкава первым хватает его.

— Только если я сам выберу!

— Ты выбирал в прошлый раз!

— Мой дом, мои правила.

— В прошлый раз мы были у меня!

Ойкава не обращает на него внимания, включает телевизор и тут же начинает щелкать каналами в поисках чего-нибудь интересного. Ивайзуми отнимает у него пульт.

— Выбирают гости. Где твои манеры?

— Ты не гость, Ива-чан, — нараспев говорит Ойкава. — Мы почти что живем друг у друга. Мы уже давным-давно не гости. — Он снова завладевает пультом и держит его подальше от Ивайзуми.

— Ты опять выберешь какой-нибудь дешевый боевик. Наверное, снова про инопланетян. Или дурацкую мелодраму.

— Ты же ни разу их не видел, они не так уж плохи! — Ойкава бьет Ивайзуми по руке, когда тот снова пытается добраться до пульта, и отодвигается подальше. И ухмыляется, понимая, что пока он лежит на Ивайзуми, у него преимущество. — А еще у тебя ужасный вкус! Если бы выбирал ты, мне пришлось бы смотреть какой-нибудь гадкий, чернушный ужастик!

— И чем же они так ужасны? Просто ты всегда был трусишкой и плаксой, — настаивает Ивайзуми.

У Ойкавы отвисает челюсть, он выглядит так, будто не верит своим ушам.

— Плаксой? Я не плакса, Ива-чан! Если я когда и плакал, то только потому, что ты меня бил и щипал. Ты всегда бы слишком вспыльчив.

Ивайзуми наконец добирается до пульта, но тут же роняет его на пол, потому что Ойкава начинает щекотаться.

— Черт! Отстань! Идиот! — вскрикивает он между приступами хохота.

Ойкава ликующе улыбается.

— Думаешь, я забыл, что ты боишься щекотки, Ива-чан? Теперь я всегда буду использовать это против тебя — до конца твоих дней!

— Придурок! Кончай!

Ойкава тоже хохочет и наклоняется ближе.

— Нет, пока не скажешь, что я выиграл.

— Черта с два!

Это прекращается так внезапно, что Ивайзуми даже не сразу понимает, что все закончилось. Ойкава застывает, смех стихает, и они просто таращатся друг на друга. Их лица так близко, совсем-совсем рядом. На расстоянии вздоха.

Ивайзуми очень неловко, он чувствует, что от близости Ойкавы у него горят щеки. Но сам Ойкава тоже покраснел, и это так странно. Это…

Ойкава наклоняется и целует его. Неуверенно, робко, но так приятно. Приятно и — правильно. Поэтому Ивайзуми, не задумываясь, отвечает на поцелуй. Потому что это кажется естественным.

Когда они отрываются друг от друга, Ивайзуми осеняет: таймеры, родственные души. Им с Ойкавой нельзя так вести себя.

— Тебе не следовало этого делать, — шепчет он, отводя взгляд от лица Ойкавы и его припухших губ.

Ойкава осторожно касается его щеки, снова поворачивая к себе и заглядывает в глаза.

— Мне так хотелось. Но я больше не буду, если ты не…

Наверное, это плохая идея. Очень, очень плохая. Но все чувства, что много лет копились внутри, готовые взорваться, решают именно сейчас вырваться наружу, сметая все разумные мысли. И Ивайзуми хочет уступить своему эгоизму. Хотя бы раз. Он хочет этого.

— Не глупи. Я хочу.

Их губы снова соприкасаются в поцелуе, который, кажется, длится целую вечность, хотя это совсем не так.

 

А потом все становится очень просто. Во всяком случае, ему хочется так думать. Они все еще лучшие друзья, связанные годами тесной дружбы. Но так приятно — все еще невероятно, но приятно — прикасаться друг к другу, целоваться, быть друг для друга чем-то большим, чем просто приятели.

На какое-то время он даже забывает о постоянном напоминании, что Ойкава не принадлежит ему, отбрасывает сомнения, источник которых носит у себя на запястье. Но от этих мыслей не так легко отмахнуться. Потому что однажды, когда таймер Ойкавы обнулится, всему этому придет конец.

Конечно, они всегда останутся друзьями. Что бы ни случилось, он не сможет покинуть того, кто был важной частью его жизни. И все же напоминание о том, что было и что могло бы быть, всегда будет причинять боль, даже если он смирится с тем, что должен отпустить Ойкаву.

Ойкава отказывается говорить, сколько у него еще осталось времени, только повторяет: много. И когда задает Ивайзуми тот же вопрос, он отвечает то же самое. Кажется, это может сработать. Это дает надежду. Но слишком многое поставлено на кон, слишком многое противостоит их случайной связи — единственной в бесконечной череде воссоединений родственных душ.

Все говорят, что родственные души притягиваются, что рано или поздно ты найдешь свою и любые прошлые взаимоотношения померкнут и иссякнут на фоне новой привязанности. Глупо отрицать неизбежность, особенно если где-то существует сила настолько неодолимая, как родственная душа — кто-то, кто способен потрясти и разрушить весь твой прежний мир до основания и в один миг возвести новый.

Ивайзуми знает, что у него нет ни единого шанса против этой силы.

Думать о том, что однажды Ойкава встретит человека, с которым почувствует себя цельным, завершенным, а сам Ивайзуми останется в прошлом — одинокий, лишенный целого куска своей жизни, — больно, будто ножом по сердцу.

И все же это их не останавливает, не заставляет отдалиться друг от друга.

Не мешает Ойкаве шептать ночью на груди Ивайзуми «Я люблю тебя».

Если бы это было не так, болело бы меньше, думает Ивайзуми. Но все равно обнимает Ойкаву и притягивает ближе. Ничто не мешает ему наслаждаться теплом, исходящим от Ойкавы, и прижиматься губами к его лбу. Не мешает шептать «Я тоже люблю тебя» в ответ.

 

Ивайзуми приходится призвать всю силу воли, чтоб не оборачиваться. Урок невероятно скучный и тянется бесконечно. Преподаватель и ученица — необычайно прямолинейная девушка — затеяли дискуссию о родственных душах. Ну естественно.

Никто уже не прислушивается к разговору у доски, а если и обращает внимание, то лишь вскользь. Кто-то, прикрывшись учебником, делает другие уроки, кто-то занят телефоном, кто-то спит. Но только не Ойкава.

В этом-то и проблема Ивайзуми. Ойкава сидит у него за спиной и уже минут пять пинает его стул, пытаясь заставить обернуться.

Ивайзуми очень хочется оглянуться — главным образом, чтобы запустить в Ойкаву учебником английского. Жаль, что не получится сделать это незаметно.

Его частенько раньше выставляли из класса за то, что он реагировал на подначки Ойкавы. Ни к чему снова нарываться на неприятности, большое спасибо.

Он пытается вникнуть в разговор и одновременно игнорировать пинки Ойкавы, которые не прекращаются.

— Связь родственных душ препятствует разводам, делает отношения более стабильными, сокращает проявления домашнего насилия. Это идет на пользу всему обществу, и все мы должны это понимать.

— Да, но никому не хочется ждать, если впереди еще полно времени, — возражает девушка. — Людям нужно дать право жить полной жизнью, пока длится их ожидание.

Ивайзуми отрывается от тетради, в которой рисует, когда на его парту приземляется листок бумаги. Записка. Да ладно. Снова, как в средней школе?

И все же он разворачивает ее и сразу узнает почерк Ойкавы: «Думаю, мы должны порвать друг с другом. Этот разговор заставил меня прозреть».

Ивайзуми хочет рассмеяться, но сдерживается, чтобы не мешать уроку, и пишет в ответ полное сарказма: «Кто сказал, что это ты порвешь со мной? Это я с тобой порву» — и незаметно подбрасывает листок Ойкаве, пока никто не видит.

Ойкава смеется, зажимая рот ладонью, но его все равно слышно. И снова пинает стул Ивайзуми. Дурак.

Глупо, что они шутят такими вещами. Ни один из них не хотел доводить до этого, но вот они сидят и пишут друг другу глупые записки, и ведут себя так, словно все будет в полном порядке, когда придет время принять решение.

Он читает записку Ойкавы, торопливо переброшенную к нему на стол, и разрывается между желанием улыбнуться и закатить глаза.

«Как бы не так, Ива-чан. Да ты жить не сможешь без моего распрекрасного лица. И мне все равно, что где-то тебя ждет эта дурацкая половинка».

Вероятно, то, что они оба отвлеклись, все же стало заметно, потому что до Ивайзуми вдруг доносится голос учителя:

— Ойкава, Ивайзуми, что в этом смешного?

Ивайзуми замирает, не зная, о чем речь, но Ойкава реагирует первым.

— Мне интересно, почему мы так верим в эту идею родственных душ? Кто сказал, что я не могу самостоятельно выбрать того, кого буду любить так же сильно, а может, и еще сильнее? Разве не в этом смысл? Не мгновенное — случайное — совпадение двух идеальных половин, а поиск человека, которого ты выберешь и полюбишь по собственной воле.

Проклятье. Ивайзуми хочется закрыть лицо руками, спрятаться и больше никогда не поднимать глаз, но, поскольку все вокруг смотрят в их сторону, он сохраняет спокойствие. То есть он думает, что сохраняет.

Несколько девушек в классе ахают, услышав слова Ойкавы, словно это дает им хоть какой-то шанс с ним.

Преподаватель, похоже, удивлен этой речью, улыбка Ойкавы выбила его из колеи.

— Что ж, отложим этот разговор и вернемся к теме урока. Откройте учебники на странице…

Ойкава снова пинает стул Ивайзуми, когда учитель больше не смотрит на них. На этот раз Ивайзуми поворачивается, встречая его улыбку. И улыбается в ответ.

Но даже если это то, чего они оба желают, то, что они оба чувствуют, нет никакой гарантии, что годы спустя все останется по-прежнему. И это все усложняет.

 

— Я не верю в родственные души, — заявляет Ойкава.

Уже поздно. Они делают домашнее задание в комнате Ойкавы — тот разлегся на животе Ивайзуми и читает учебник, а сам Ивайзуми, откинувшись на подушки, пишет в тетради по математике, используя спину Ойкавы как подставку. Не слишком удобно, но их устраивает. Им нравится эта близость.

Ивайзуми откладывает карандаш и ласково гладит Ойкаву по спине.

— Ты так говоришь, потому что пока никого не встретил. Но все изменится, когда это произойдет.

Откинув голову, он устало потирает лоб, надеясь, что комок в горле не помешает ему продолжить разговор.

Ойкава оборачивается, чтобы посмотреть ему в глаза.

— А что если у меня ее нет?

Ивайзуми смешно.

— Не говори глупости. Конечно есть. У всех они есть.

Кроме него самого, но Ойкаве это незачем знать.

— Ладно. А если я не хочу с ней встречаться? — голос его звучит капризно, в нем слышатся знакомые обиженные нотки, которые так хорошо известны Ивайзуми. Этот непреклонный тон — знак того, что Ойкава принял решение и ни за что от него не отступит.

Разница в том, что Ивайзуми совершенно не знает, что сказать. Он так привык справляться с упрямством Ойкавы, что обычно даже не задумывается о словах. Но сейчас… сейчас он растерян.

— Ива-чан? — Ойкава садится лицом к нему. Домашнее задание забыто напрочь.

«Тогда ты будешь моей, — хочет сказать Ивайзуми. — Если бы я не знал наверняка, решил бы, что так оно и есть».

Но он не говорит этого.

— Захочешь. Даже если сейчас говоришь, что нет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что все говорят, что, когда встречаешь родственную душу, невозможно противиться ее притяжению. И ты забудешь все эти глупости, когда это случится.

Ойкава хмурит брови, взвешивая слова Ивайзуми.

— Ты не можешь этого знать.

— Не могу, но, скорее всего, так и будет. — Ивайзуми отводит глаза, стараясь не смотреть на Ойкаву, и договаривает: — Давай просто пока радоваться тому, что у нас есть, хорошо?

Ойкава молчит, и Ивайзуми кажется, что сейчас тот снова возразит, как вдруг слышит тихое:

— Хорошо.

Он вскидывает голову, понимая, что Ойкава не согласен, что он не удовлетворен этим ответом. На миг Ивайзуми замечает его потемневший взгляд — в нем печаль, страх и гнев. Но все это исчезает так быстро, словно Ивайзуми померещилось.

— Тоору?

— Я не забуду тебя, — бормочет Ойкава. — Я ни за что не смогу забыть тебя, Хаджиме.

У Ивайзуми сжимается сердце, его переполняют счастье и печаль. Счастье, потому что происходящее — чем бы оно ни было — реально, истинно и оставит след в жизни каждого из них… Возможно, даже навсегда. И печаль, потому что это — не насовсем и однажды закончится. Все хорошее заканчивается. Реальность не должна соприкасаться с мечтами. Даже нерушимые узы должны будут уступить и распасться, когда придет время.

Ничто не длится вечно. Во всяком случае, не их связь.

Ойкава наклоняется и берет Ивайзуми за руку.

— Не забывай меня, ладно? Пожалуйста.

Никогда. Ни за что.

— Это невозможно.

И хотя этот обет скреплен их взаимной решимостью, желанием и подтвержден прикосновением, он не кажется настоящим. Обеты строятся на незыблемой основе, они не могут быть нарушены.

Этот — может. И будет.

Потому что, в конце концов, все разрушается. Истлевает. Перестает существовать.

Но Ивайзуми надеется, что они стоят большего. Он от всего сердца надеется, что они смогут преодолеть все препятствия, даже если все, что у них есть, — скорее мечта, чем реальность.

 

Ойкава притягивает его еще ближе, целует нежно, медленно. Их дыхание смешивается. Они так близко, что, кажется, соприкасаются всей кожей. Все это так знакомо.

Когда они вместе, то чувствуют, что предназначены друг другу. Приглушенные голоса, тихие вздохи, уверенные, сильные, но бережные руки, любящие прикосновения губ к коже — оба они двигаются в одном ритме, вместе, и каждое движение наполнено огнем, гулким стуком сердец.

Они живы. Они вместе. Они созданы друг для друга.

— Хаджиме, — выдыхает Ойкава, впиваясь ногтями в кожу Ивайзуми, оставляя следы, доказывающие их принадлежность друг другу.

— Тоору. Я…

И губы Ойкавы перехватывают слова — целуют крепко, глубоко, жадно.

Ничто и никогда не было настолько же совершенным, настолько же правильным.

 

Ивайзуми устал и уже засыпает, когда Ойкава придвигается ближе и шепчет тихонько на ухо.

— Не жалеешь?

Очевидно, что Ойкава имеет в виду не только секс.

Жалеет ли он, что любит?

— Нет, не жалею, — честно отвечает Ивайзуми и прижимает Ойкаву крепче, рисуя пальцами круги на его спине, словно мог бы так нарисовать, создать целый мир — только для них двоих, — где им будет хорошо, где для них припасена целая вечность. — А ты?

— Нисколько, — Ойкава целует его в грудь, прямо над сердцем. — Думаешь, однажды раскаешься?

Даже если существует возможность того, что когда-нибудь это закончится, что они будут чувствовать боль, оглядываясь назад, на тот год, что они провели вместе, Ивайзуми ни о чем не жалеет. То, что они пережили вместе, стоило того. Неважно, навсегда это или нет.

— Черта с два. — Он крепче прижимает к себе Ойкаву и целует его.

 

Поздней осенью он понимает, что все подходит к концу. Старшая школа, волейбол, и они. Все заканчивается. Все, к чему они привыкли, закончится разными университетами, где уже не будет волейбола. Больше нет гарантий, что они останутся вместе. Они все еще могут держаться за свой выбор и расставлять приоритеты так, что их отношения всегда будут превыше всего остального, но нет никаких гарантий, что это навсегда. И никогда не будет.

Рано или поздно все заканчивается.

Ойкава позвонил ему почти в полночь и попросил прийти. Он ничего не объяснил, не назвал причину. Просто попросил. И это не было похоже на его привычное требование остаться ночевать — надоедливую, похожую на хныканье мольбу, на которую Ивайзуми всегда в первую очередь хочется ответить «нет».

Он бы и ответил — на эту глупую просьбу в полночь после целого дня в школе и последующей тренировки. Сейчас ему хочется только спать и больше ничего.

Но все было иначе. Простая просьба, никаких драм и притянутых за уши причин. Обычное, простое «Можешь сейчас прийти?». Даже «пожалуйста» прилагалось. Смешно же. Это так отличается от привычного «Ива-чаан, приходии, мне скууучно!»

Ему понадобилось всего пять минут — одеться, неслышно выскользнуть из дома и пересечь улицу, — чтобы войти в дом напротив, ставший для него за эти годы почти родным.

И только подойдя к нему, он задумывается о том, как попадет внутрь. За все эти годы он изучил этот дом вдоль и поперек: знает, какое конкретно окно на первом этаже можно открыть, если надавить на раму особым образом, знает, какие ступеньки стоит перешагнуть, потому что они очень громко скрипят, если наступить не туда. Это стало своего рода искусством, навыком, которым он овладел в совершенстве.

Вторжение в дом Ойкавы, чтобы родители ничего не узнали… да уж, целое дело. Наверное, в реальном мире это очень полезное мастерство.

Ему всегда немного неловко от того, что они делают это тайком, без ведома родителей. Это неправильно. Почти. Не то чтобы их это хоть раз остановило.

Он уже собирается идти открывать то самое окно, когда слышит:

— Их нет дома. Дверь открыта.

Ивайзуми поднимает глаза туда, откуда доносится голос, и видит на крыше Ойкаву. Тот сидит, подтянув колени к груди и опустив на них подбородок.

— Какого черта ты там делаешь, придурок? Холодно же! Ты заболеешь, а у нас чемпионат на следующей неделе! Клянусь, если ты…

Ойкава ухмыляется в ответ.

— А я ведь был уверен, что мама уехала на все выходные…

— Ну-ка повтори!

Ойкава смеется.

— Нет-нет, прости, Ива-чан. — Он сама любезность, а Ивайзуми слишком устал. — Поднимешься?

Будто бы у него есть выбор.

— Хорошо, но ненадолго. А потом пойдем в дом.

Холодно, скоро зима. Ночь на крыше не идет ни в какое сравнение с теплой постелью.

Это все ему тоже знакомо, они сидели так сотни раз. Когда были маленькими, взбираться на крышу было запрещено. Им всегда говорили, что они свалятся и сломают себе что-нибудь. Но однажды Ойкава решил, что десять лет — вполне достаточный возраст, чтобы залезть туда самостоятельно. И родители не узнают, если сделать это ночью. Так они и поступили. К счастью, ничего плохого не случилось. А сейчас это стало обычным делом — они идут на крышу, когда хотят поговорить, не понижая голоса до шепота и не боясь разбудить родителей. Даже не так — это их личное место.

Сейчас-то они уже наловчились взбираться сюда, и им не требуется помощь друг друга, как в детстве. Но тем не менее он хватается за протянутую Ойкавой руку и позволяет ему втянуть себя наверх.

Он усаживается рядом, так что их плечи соприкасаются, но Ойкава не отпускает его руки.

— Что такого случилось, что надо звонить посреди ночи и просить прийти?

— А что, мне уже требуется причина, Ива-чан? Нельзя позвать тебя просто потому, что мне хочется?

— Дурак, — тихо бормочет он и толкает Ойкаву в плечо. — Конечно можно. Просто мне показалось, что должен быть повод.

— Родители уехали на все выходные. Навещают дядю и тетю, а я терпеть не могу оставаться один.

Это правда. В средней школе родители Ойкавы как-то оставили его дома одного, а сами уехали к друзьям на свадьбу; они были уверены, что тот вполне способен несколько дней обойтись без них. В общем-то, иначе они и подумать не могли, учитывая, как громко Ойкава уверял их, что с ним все будет в порядке.

Но не прошло и дня, как он переселился к Ивайзуми, потому что совершенно не мог находиться дома один.

— Все еще боишься темноты?

Ойкава дуется.

— Ничего подобного. Заткнись.

— Значит, думаешь, кто-то может пробраться в дом.

— Да нет же! Просто не люблю оставаться один.

Один. В одиночестве.

Ивайзуми прекращает подкалывать его и крепче сжимает руку.

— Надо было раньше сказать.

— Так ты не против?

Он снова легонько подталкивает его в плечо.

— Я же здесь.

Улыбка и ответный толчок.

— Да… ты здесь. Как всегда.

Есть кое-что, для чего слова не нужны, но что можно передать ободряющим пожатием руки.

Он здесь, потому что хочет этого.

После они сидят тихо, просто смотрят друг на друга и наслаждаются моментом. Возможно, этих мгновений осталось не так уж много, поэтому так драгоценно каждое из них.

Ойкава яркий, почти сияющий на фоне темного неба, он вписывается сюда идеально. Ярчайшая звезда, которая не перестанет светить, не померкнет, даже если облака попытаются скрыть ее.

С каждым взглядом, с каждым вдохом Ивайзуми влюбляется в него все сильнее.

Рука у Ойкавы теплая, прикосновение мягкое и нежное — его не хочется прерывать. Но этот контакт может оборваться в любой момент.

Часы тикают и будут тикать до тех пор, пока их время не закончится. Это неизбежно. И это случится.

…Он боится этого.

Но…

— Тоору?

— Ммм?

— Ты говорил правду?

— Слушай, при всей своей блистательности я все же не телепат. Когда именно, Ива-чан? — Ойкава улыбается ему той глуповатой улыбкой, к которой Ивайзуми так привык. Иногда ее хочется стереть с лица Ойкавы, а иногда — коснуться губами. И каждый раз очень трудно выбрать…

— Что ты готов пожертвовать связью родственных душ ради нас? — В это все еще трудно поверить, даже когда произносишь вслух. Раньше слова эти казались просто фантазией, он повторял их себе как утешение, но проговорив… словно сделал их реальными.

Ойкава сначала смеется — тихо, беззвучно.

— Ты слишком веришь во все это, Ива-чан.

Как же он может не верить? Так ведь и должно быть, разве нет?

Но прежде чем он успевает что-то сказать, Ойкава продолжает, словно вопрос не представляет для него никакой сложности.

— Конечно готов. Мне кажется, я уже давно сделал выбор.

От ветра по спине бежит холодок, кожа покрывается мурашками, но от Ойкавы исходит тепло. Его рука всегда теплая. Ее не хочется отпускать.

Так не отпускай.

Это было бы идеально. Но неопределенность будущего пугает его. Позволить себе так глубоко увязнуть было глупо. Потому что даже если они с Ойкавой не хотят расставаться, не факт, что это не изменится в будущем. Может произойти все что угодно.

— Скоро ведь все изменится?

Верно. В следующие выходные состоится матч, в котором, возможно, они в последний раз сыграют вместе. Возможно — потому что он все еще надеется, нет, знает, что на этот раз они победят и поедут на Национальный чемпионат. И будут еще игры. Это еще не конец. Но даже когда волейбол закончится, остаток учебного года они будут готовиться к выпускным экзаменам и поступлению в университет. Столько всего изменится и будет продолжать меняться.

Ойкава хмурится.

— Да, но не все же. Мы будем вместе. Даже если мы поступим в разные вузы, мы можем жить вместе. Не так уж они далеко друг от друга.

— Не хочешь начать с чистого листа? Сейчас самое время.

— С чего бы?

— Потому что отпустить проще простого.

Руку дергает тупой болью, словно его ущипнули, но прежде чем он успевает что-то сказать, Ойкава наклоняется, скользит губами по губам, целует и бормочет:

— Самое простое — не всегда самое лучшее.

Он готов засмеяться. Почти. Но вместо этого он упирается лбом в лоб Ойкавы, отбрасывает все возражения и разумные доводы и просто смотрит на Ойкаву. Не может отвести от него глаз.

— Вау, какое мудрое наблюдение. Где услышал?

— Ты так говоришь, словно я все время болтаю ерунду, Ива-чан. — И Ойкава снова прижимается к его губам, придвигается ближе.

— Потому что обычно так оно и есть, — успевает заметить Ивайзуми между настойчивыми поцелуями Ойкавы.

Тот останавливается, но не отстраняется, все еще упираясь в него лбом.

— Грубиян.

— Заткнись или я уйду домой.

— Я не позволю. Ты здесь, и я тебя не отпущу.

Это звучит как шутка, но Ивайзуми раздумывает, не стоит ли за этими словами нечто большее, чем Ойкава позволяет услышать. Может, они подразумевают не только текущий момент. Он уже хочет спросить об этом, но чувствует, как по телу Ойкавы пробегает дрожь. Тут и правда холодно…

— Все, пошли внутрь. И мне все равно, что ты скажешь, но я ложусь спать.

— Ладно, ладно. — Ойкава берет Ивайзуми за руку и позволяет тому вздернуть себя на ноги, чтобы вернуться в дом. И в этот момент все неприятности холодной ночи забыты, их сменяют фантазии о том, как он будет обнимать Ойкаву, лежа в постели.

 

Потом Ивайзуми все же возвращается мыслями к словам Ойкавы — о том, что проще и что лучше. С одной стороны, покончить со всем этим было бы нетрудно. Разрыв причинил бы им боль, но со временем они бы привыкли, и это вызвало бы меньше проблем в будущем. Но с другой стороны — он не хочет, чтобы это кончалось, не хочет прерывать отношения.

Не то чтобы он готов так легко сдаться. Он не сдастся. Он будет бороться за свои чувства, но все равно спрашивает себя: а есть ли смысл? Может, это все пустая трата времени?

Время. Забавно, но именно время заставляет их постоянно ходить по краю. Именно из-за него все кажется таким сложным.

Иногда ему хочется, чтобы эти часы на руках были реальными, имели бы какое-то физическое воплощение. Потому что тогда он мог бы просто разбить их и остановить утекающие сквозь пальцы минуты, что отведены им.

Он не может представить, как бы смотрел на таймер, медленно отсчитывающий их время, показывающий, когда все это закончится. И потому он не завидует Ойкаве. Он не понимает, как Ойкава может наблюдать изо дня в день за этим напоминанием о том, что их отношениям однажды наступит конец.

Ему, по крайней мере, этого знать не дано. Видеть, как отпущенного им времени с каждым часом остается все меньше, было бы слишком больно. Чувствовать нависшую над ними петлю неопределенности — это одно. Точно знать, сколько им осталось, — пугающая мука.

Поэтому он почти рад, что на его запястье — всегда нули. Почти.

И даже если он не хочет, чтобы все это прекращалось — никогда и ни за что, — сбежать было бы самым простым выходом. Прекратить все по собственной воле — это просто.

То, что не может продолжаться вечно, следует прервать. До того, как это станет слишком болезненным, до того, как они достигнут точки невозврата.

И, возможно, это эгоизм. Возможно. Вероятно.

Но лучше пусть больно будет сейчас, чем потом. Эгоизм это или нет, но это лучший — единственный — выход.

 

Вокруг них медленно падает снег. Буран, покрывший весь город тяжелым снежным ковром, постепенно ослаб, перейдя в спокойный, умиротворенный снегопад. Все вокруг наполнено красотой и безмятежностью. Это воспоминание он и сохранит для себя. Лучше уж он будет помнить эту картину, чем то, что намерен сделать.

Ойкава о чем-то трещит — Ивайзуми не совсем понимает о чем: трудно сосредоточиться, когда он пытается собрать в кулак мужество для последнего разговора. Их пальцы свободно переплетены, позволяя напоследок насладиться единением.

— Ива-чан? — Ойкава сжимает его руку, отвлекая от невеселых мыслей. — Все в порядке? Ты какой-то слишком тихий.

Сейчас или никогда.

— Мы можем поговорить?

— Мы уже говорим, — шутит Ойкава, но Ивайзуми видит в его глазах любопытство и волнение. Они останавливаются и смотрят друг на друга.

Ивайзуми вдруг осознает, что Ойкава ждет, когда же он скажет то, что собирался, и на миг ему кажется, он не сможет. А потом это вываливается из него все разом — так быстро, что слова путаются.

— Думаю, это надо прекратить.

— Ч-что? — Рука Ойкавы безжизненно повисает в его пальцах. — Что ты имеешь в виду? — он все равно спрашивает, даже зная наверняка, что сказал Ивайзуми.

У него не должно быть ощущения, словно он кого-то убил. Не должно. Но именно так он себя чувствует.

В следующую секунду ему хочется взять свои слова назад, притвориться, что этого никогда не было, но все уже сказано, и он понимает, что так и должно быть. Наверное, это эгоистично, но они должны с этим разобраться.

— Мы не можем продолжать так и дальше.

Ойкава вырывает у него руку, когда первый шок сменяется яростью. Это то, чего Ивайзуми опасался — предвидел, но опасался.

— Почему? У нас есть время, и мы счастливы, зачем нам все прекращать?

— Потому что однажды это случится! Мы не можем продолжать это отрицать.

— Значит, я был тебе нужен только до тех пор, пока не появится кто-то лучше меня?

Ивайзуми зло вздыхает и крепко хватает Ойкаву за руку.

— Я не это имел в виду, и ты это прекрасно знаешь. Я бы выбрал тебя столько раз, сколько возможностей мне было бы дано, но…

— Но что? Какая разница, что показывают эти тупые часы? Что это за закон, по которому я не могу быть с тем, кого выбрал сам?

Ему это знакомо. Он слышал это миллион раз и не понимает, почему Ойкава отказывается принять то, что связь родственных душ перекроет любые другие отношения. Нет ни единого шанса, что они останутся вместе, когда их время истечет.

— Ты не должен позволять мне сдерживать тебя. Я не хочу тебе мешать!

— Ты не мешаешь! Это неправда! — Ойкава хватает его за плечи и крепко встряхивает. — Как ты не понимаешь? Почему не хочешь понять, что я этого хочу? Что ты мне нужен!

Он выглядит расстроенным, измотанным и разбитым. И Ивайзуми больно видеть его таким, особенно потому, что он сам в этом виноват.

— Почему ты так легко готов отступиться? — тихо спрашивает Ойкава. Он все еще сжимает плечи Ивайзуми, словно это как-то может помешать разрыву. Но на самом деле он лишь оттягивает неизбежное.

— Потому что у нас никогда не будет вечности, — Ивайзуми говорит тихо, не повышая голоса и не глядя в глаза Ойкаве. — Неважно, сколько времени осталось, однажды оно подойдет к концу. Я не хочу ждать, когда это случится и причинит больше боли, чем если прекратить все прямо сейчас.

— Но у нас еще полно времени впереди. Почему бы не попытаться и не проверить…

— Сколько? — спрашивает Ивайзуми. — Мне нужен честный ответ. Если ты ответишь, отвечу и я.

Они никогда не обсуждали это, потому что боялись. Но сейчас он хочет говорить начистоту. Он хочет знать.

— Нисколько.

Этого он не ожидал. Совершенно.

— Нисколько? То есть? — Он совершенно растерян, но сердце все равно пускается вскачь от одной мысли о возможности…

— На моих часах нули, — бормочет Ойкава. — Всегда были, сколько я себя помню. Они никогда не шли.

Что?

Ойкава, должно быть, видит шок на его лице и продолжает:

— Я знаю, что так не должно быть. Я до сих пор не понимаю, почему так произошло, но…

Не может быть. Этого просто не может быть.

— Прости. Прости, что соврал. Я не мог… Не мог, потому что люблю тебя, хотя и не должен. — Их взгляды наконец встречаются. В глазах Ойкавы стоят слезы, он готов расплакаться от того, что все открылось. — Хаджиме, скажи что-нибудь. Пожалуйста, скажи.

Он не говорит. Вместо этого он наклоняется и целует Ойкаву, совершенно сбив его с толку. И все равно тот отвечает на поцелуй, несмотря на растерянность, которую должен чувствовать. И в кои-то веки кажется, что все идет как надо. Гора с плеч. Ни сомнений, ни беспокойства, ни опасений. В кои-то веки Ивайзуми чувствует себя абсолютно свободным, потому что не осталось никаких «возможно» или «вероятно». Все решено. Навсегда.

Иначе и не может быть, раз уж их вечность всегда была рядом — руку протянуть, — а они все ходили вокруг да около и не видели ее, не могли видеть. Но теперь все прояснилось.

— Мои тоже, — шепчет он, прерывая поцелуй. — На моих всегда были нули, с тех пор как я впервые посмотрел на них.

Ойкава замирает и резко втягивает воздух, когда понимает, что это значит.

— Думаешь?..

— Мы знаем друг друга с младенчества. Мы и не могли знать, когда часы остановились.

Все это еще кажется невероятным. Потрясающим, идеальным, но невероятным. Неужели оно так и работает?

Ойкава кивает.

— И даже если по какой-то причине мы — не родственные души, то все равно никогда не узнаем, есть ли в этом мире кто-то еще, предназначенный нам. Так почему бы не оставить все как есть?

Нет никакой причины настаивать на разрыве. Ни единой. Поэтому он не возражает и не сомневается, когда крепко обнимает Ойкаву. Они вместе. Теперь они могут быть вместе. На все времена, навечно. Навсегда.

И ничто не стоит у них на пути.

— Не могу поверить, — наконец выговаривает Ойкава, и это звучит одновременно как смех и всхлип. Его глаза еще блестят от слез. — Все это время…

— Все это время, — повторяет Ивайзуми, чувствуя то же самое, но еще не в состоянии это осознать. Все, чего он хотел — они хотели, — теперь не просто возможность. Это гарантия.

Больше они не произносят ни слова. Ойкава наклоняется и целует его, и это кажется идеально правильным. Это лучшее, о чем он мог попросить.

Сначала это был вечер, о котором он хотел никогда не вспоминать, но теперь ему хочется сохранить в памяти все до мелочей.

Неважно, что сейчас мороз и что они гуляют по улице в такой холод. Неважно, что их засыпает снегом, что ноги озябли оттого, что они долго стояли на одном месте. Кажется, стужа пробрала их до костей. Неважно, что у них покраснели щеки и они уже трясутся от холода, потому что давно должны быть дома, а не бродить по городу.

Важно лишь то, что они крепко обнимают друг друга, губы сомкнуты, и сердца стучат в унисон.

Ивайзуми первым прерывает поцелуй, и Ойкава хнычет, пытаясь возразить.

— Идем домой, Тоору.

Кажется, Ойкава снова хочет поцеловать его, он бы, наверное, провел так всю ночь — просто вместе, рядом, друг с другом.

— Но…

Ивайзуми кладет ладонь ему на щеку, целует еще раз, коротко и сдержанно, а потом берет его за руку. Их пальцы сразу переплетаются вместе.

— У нас для этого целая вечность.

 

Выпуск приносит с собой перемены. Теперь все будет иначе. Никакой школы, никакого волейбола. Они поступили в разные университеты, которые находятся рядом, но все равно будет непривычно не встречаться ежедневно на занятиях. И они больше не будут вместе играть в волейбол, как раньше.

Но это неплохо. Это нормально, потому что они будут жить вместе в маленькой квартирке в Токио, неподалеку от их вузов. Это нормально, потому что они вместе и счастливы.

— Я люблю тебя, — говорит Ивайзуми, когда после выпускного они остаются вдвоем, лицом к лицу со своим будущим, плечом к плечу друг с другом.

— И я тебя, — улыбается Ойкава.

И Ивайзуми наклоняется ближе и целует его с ощущением некой законченности — непреложного обета, соединившего их.

Вместе: навсегда.

Это то, что уготовано им.