Actions

Work Header

Лишь отблески огней

Chapter Text

***
Он часто в думы погружён,
Им звёзд секрет почти разгадан,
Он близок и далёк, и хладен,
Но неизменно мил ей он.
Увядшие цветы его
Она хранит уже бессрочно,
Его заслуг не зная точно,
Любя сильнее оттого.
Играет и поёт ему
О клятвах и любовном рае,
Дела домашние лишь зная
И радуясь его уму.
Что он сумел достичь высот, -
В то вера у неё святая.
«Люблю его, не понимая» -
Она себе порой речёт.

***
Розе потребовалось почти два дня на то, чтобы отыскать ее ключ от квартиры Микки. Она перерыла все ящики в своей бывшей спальне, обшарила все кошельки и бумажники — всё без толку. Эти два дня она то и дело выходила из себя на совершенно ровном месте, пока ее мама не нашла ключ в керамической пиалке, где они обычно держали всякую мелочь.
Они оставались на Пауэлл Эстейт уже почти неделю, и — насколько Розе было известно — Доктор не выходил из Тардис с тех самых пор, как перепарковал ее на улице вместо маминой квартиры. Она была благодарна ему за отсутствие, хотя так и не разобрала, почему он держался в стороне — потому что чувствовал, что ей нужно побыть одной, или потому что избегал Джеки и ее жуткого гнева.
«Или, может быть, — не могла не подумать Роза, — он избегает меня».
Но ключ нашелся, в квартире Микки настали чистота и порядок. Роза отправила письмо его матери по последнему известному ей адресу, написав, что Микки отправился попутешествовать, и когда и где он осядет — дело темное. Обременять себя чувством вины за вранье она не стала. Даже если письмо и дойдет до этой женщины, она вряд ли его откроет.
Она оставила свой ключ на свежевымытом кухонном столе (в чистом виде совершенно другого цвета, и как из-за такого мерзкого открытия она может еще больше по нему скучать?) и вышла из пустой квартиры. С мамой она уже попрощалась. Пора было возвращаться в Тардис.
Его не было в консольной комнате, когда она открыла дверь, и это ее весьма удивило. Она-то думала, что он уж весь извелся в ожидании отъезда, истосковавшись по очередному миру и очередному катаклизму. Она кончиками пальцев провела по консоли, потом уперлась в нее руками и вздохнула. «Наконец-то дома», — подумала она и тут же отдернула руки, словно Тардис ее обожгла.
— До поры до времени, — твердо напомнила она сама себе вслух. — Я здесь дома до поры до времени.
Тон неумолчного, умиротворяющего гула Тардис слегка изменился (протестующе? Роза была не уверена), и она еще раз провела рукой по консоли и спустилась по нынче короткому коридору к двери в свою комнату. Где бы Доктор ни был, она не собиралась стоять столбом и его ждать. Его исчезновение на самом деле было просто благодатью, потому как ей вдруг отчаянно захотелось забраться в большую, мягкую постель и завернуться в большое теплое одеяло. Когда Доктор поблизости, не так уж много остается времени на то, чтобы вздремнуть, и черта с два она упустит такую возможность.
Потому даже непонятно, что было сильнее — разочарование или потрясение, — когда она открыла дверь спальни и обнаружила, что на этой большой мягкой постели восседает Доктор, скрестив ноги по-турецки, водрузив на нос очки, а на коленях у него лежит большая картонная коробка.
Тон Тардис снова изменился, и даже для непривычного Розиного слуха это звучало очень похоже на «Застукали!».
Доктор открыл рот, закрыл, потом снова открыл. Роза вперила в него взор, впервые в жизни желая быть похожей на свою мать, насколько это вообще возможно.
Его выражение лица сменилось на ослепительную улыбку.
— Ну, по крайней мере обувь-то я всё-таки снял, — заявил он, для убедительности вытягивая ноги в одних носках.
— Это мои вещи, — медленно сказала она совершенно невыразительным тоном. — Ты сидишь у меня в комнате и роешься в моих личных вещах.
— Моя Тардис, — заметил он довольно небрежно, хотя ей было очевидно, что ему не по себе и даже хуже. А, так ведь ее мама залепила ему хорошую такую пощечину, когда узнала, где они оставили Микки. Вряд ли Доктору так уж не терпелось еще разок такое провернуть, даже с еще не-набившей-себе-руку-Джеки.
Роза сунула руки в карманы.
— Она меня привела прямо сюда, знаешь ли. — Брови у него удивленно прыгнули вверх. — Да, может она и твоя Тардис, но сейчас она на моей стороне — ведь так, подруга?
Он поглядел в потолок и нахмурился.
— Предательница.
Она прислонилась к косяку, не сводя с него неумолимого взора.
— Ну? Так что ты делаешь у меня в спальне?
— Ээ… Уборку?
Он усмехнулся ей одной из тех усмешек, очарование которых расходилось вокруг волнами как аромат слишком сильного парфюма. Она вздохнула.
— Доктор, может хватит уже, а? На меня это больше не действует.
Он моргнул.
— Ты хочешь, чтобы я перестал улыбаться?
Его замешательство действовало ей на нервы.
— Я хочу, чтобы ты мне объяснил, почему развалился на моей постели и роешься в моих вещах.
— Ну, такой уж я мерзавец, везде сую свой нос. К тому же весьма грубый, как тебе известно. — Он опять ей улыбнулся, на сей раз более естественно. — Иди сюда. Ты устало выглядишь.
— Я устала. — Он сняла кеды и подошла к кровати. Потом остановилась. — Я даже и не знаю, Доктор. Мы с тобой на одной и той же кровати в одно и то же время? Как по-твоему, от этого вселенная не взорвется или еще чего-нибудь в том же духе?
С его лица внезапно осмотрительно исчезло всякое выражение.
— Что за петрушка такая в голову тебе приходит.
— У меня весь день сегодня всякая петрушка.
Она забралась на кровать и уселась спиной к стене, на безопасном расстоянии от него.
Доктор немного помолчал, прежде чем спросить:
— Значит, порядок в миккиной квартире наводила?
— Да. Во всяком случае, что можно было сделать — я сделала.
Он протянул ей руку, и она ее взяла. Они сидели в тишине, пока Роза вдруг не нарушила молчание.
— К этому вообще можно когда-нибудь привыкнуть, так себя чувствовать?
Он не сразу ответил, обдумывая ответ.
— Не знаю. Наверное, кому-то приходится.
— Как думаешь… То есть, я имею в виду, после всего, что было, наверняка ты думаешь, что это не должно заставать меня врасплох. Кого-то терять. Просто это так… — Она помолчала, отчаянно подыскивая слова. — Вот знаешь, есть что-то такое, что есть всегда. Такое… надежное, неизменное. И даже когда вокруг всё с ног на голову перевернется — вот посмотришь на это и сразу поймёшь, где ты. Вроде звезд на небе. Полярной звезды. И вот… — Голос у нее прервался, и его пальцы сплелись с ее. — И вот считаешь это вроде как само собой разумеющимся, думаешь, что так всегда и будет. И когда оно исчезает, вдруг понимаешь, что всё это никогда и не было твоим…
Она умолкла, закрыв глаза.
Доктор тихо кашлянул.
— Роза, в скольких местах ты была, где нет никакой Полярной звезды на небе?
— А сколько небес я без тебя видела?
Она затаила дыхание на мгновение, но, кажется, ему на это было нечего сказать. Она чувствовала кончиками пальцев, как под тонкой кожей бьется его пульс. Она прикусила губу и попыталась продолжить.
— А Микки… Мне почти что жаль, что он не умер. — Она резко выдохнула, потрясенная собственными словами. Она смотрела прямо перед собой, не смея встретиться глазами с его пристальным взглядом, боясь того, что может там увидеть. — Потому что теперь я никогда не узнаю. С ним может случиться всё, что угодно, а я никогда не узнаю об этом. Когда-нибудь он умрет, а я и знать не буду, даже погрустить о нем не смогу. — Его рука еще крепче сжала ее, и она поняла, что плачет. — Боже, это так эгоистично, да?
— Да, — тихо сказал он. — Очень эгоистично и очень человечно.
Он пошарил в карманах, выудил оттуда мятый носовой платок и предложил ей.
Он вытерла глаза и высморкалась.
— Спасибо.
— Не за что. Да, и он был чистым, я в этом точно уверен.
Она, осипше хихикнув, шутливо ткнула его в бок.
— Да ну тебя.
Он тут же расквитался, сделав резкий выпад, обхватив ее рукой за талию и уткнувшись лицом ей в волосы. От замешательства она остолбенела.
— Доктор? — пискнула она.
Он вздохнул, и его прохладное дыхание ощутилось легкой щекоткой на коже ее головы.
— Ох, Роза.
Она чувствовала, как он прижался губами к ее волосам, глаза у нее закрылись, она успела подумать только: «Он ведь не… Не будет же он… Я же знаю, что он не…» — как тут же что-то… что-то влажное и…
— Эй!
Он отшатнулся как раз вовремя — иначе не миновать ему оплеухи — и привалился к стене, усмехаясь с ленивым самодовольством.
— Ммм. Нектар и амброзия. Цветочного на мой вкус многовато, но всё равно.
— Ты облизывал мои волосы!
— Да, и тебе явно следует сменить кондиционер. Этот для твоего типа волос совершенно не подходит.
— Ты облизывал мои волосы!
— Я в курсе. Память вроде на месте. — Он скривился. — Нет, это неудачная рифма. Ни тонкости, ни остроумия. Ну и ладно, — жизнерадостно закончил он.
Она перегнулась через него и подхватила картонную коробку, которая лежала у него под боком.
— Думаю, нам следует поговорить. О границах, за которые…
— О, да о границах я всё знаю, Роза Тайлер, — беспечно сказал он, норовя заглянуть в коробку, не взирая на то, что она отодвинула ее от него подальше. — В конце концов, границы — это всего лишь линии, а я, как ни крути, межгалактический эксперт по линиям: линии между двумя точками в пространстве, линии заграждения с целью не впускать, линии ограждения с целью не выпускать, воображаемые линии, линии на песке — привет, а это что? — Не успела она и глазом моргнуть, как он выхватил фотографию из коробки. — О, ну пожалуйста, — сказал он с каким-то почти лихорадочным восхищением, — пожалуйста, скажи мне, что это ты.
Она хмуро на него взглянула.
— Это не я.
— Да нет же, ты! — ликующе воскликнул он. — Эту нахальную усмешку я узнаю где угодно. Ух ты, Роза, вот это сомбреро! Это очень, очень большое сомбреро. — Несколько секунд он изучал фотографию, пристально прищурившись и не обращая ни малейшего внимания на ее смятение. — А может, это ты здесь очень, очень маленькая. Тебе сколько здесь? Четыре? Пять?
— Пять. Мне тогда было пять. И сомбреро было очень большое.
— А в чем это у тебя вся физиономия?
Она закрыла глаза и содрогнулась.
— В шоколадном заварном креме.
Он так чудесно рассмеялся, что ей захотелось просто сидеть и слушать, как он смеется, и больше не чувствовать себя несчастной. Он тут же использовал это в своих интересах и выудил еще одну фотографию из коробки.
— Доктор! — Он мальчишески ей улыбнулся, и она вздохнула. — Ну ладно. — Она поставила коробку на кровать. — Налетай.
Что он и сделал.
— А это, надо думать, знаменитая Ширин. Боже, да ей палец в рот не клади, а? — Он передвинул очки с кончика носа обратно на переносицу и внимательно вглядывался в снимок. Розе и Ширин было на этой фотографии лет по четырнадцать, они собирались на вечеринку и одеты были довольно вызывающе. — А вы тут такие… рисковые девицы.
Роза, не удержавшись, хитро усмехнулась.
— Мы такими и были.
Следующая фотография была почти сразу же брошена обратно в коробку. В ответ на ее вопросительный взгляд он пояснил:
— Джеки Тайлер. В лайкре.
Она фыркнула.
— Вот и поделом тебе.
Он изобразил оскорбленную невинность.
— Это же такое крохотное, совсем малюсенькое вторжение в частную жизнь, Роза. И я не заслуживаю столь…
Он умолк, без выражения глядя на выкопанную им небольшую стопку фотографий. Он осторожно снял обхватывающую их резинку и медленно просмотрел одну за другой.
Роза, совсем еще юная — лет пятнадцать-шестнадцать, не больше — оглядывалась на него через плечо, улыбаясь и обвивая за шею парня постарше, с темными волосами и еще более темными глазами, до приторности смазливого. Парень не улыбался.
— Джимми Стоун, — ответила Роза на вопрос, который, как она знала, он не задаст.
— А. — На его обычно столь выразительном лице всё еще ничего не читалось. — Этот.
Ее озадачило то, как он к этому отнесся. Никаких подробностей о Джимми она ему не рассказывала, хотя самое основное он знал, и непонятно было, что его тут может озаботить. С тех пор прошло несколько лет, и подставлять плечо для поддержки уже поздновато.
— Он причинил тебе боль, а ты это сохранила. — Из-за недоумения в его голосе это звучало как вопрос. — Взяла с собой.
Роза пожала плечами.
— Я любила его. — Он оторвал взгляд от фотографий в первый раз с тех пор, как вытащил их из картонки, и уставился на нее. Она криво улыбнулась, на самом деле улыбаться не желая. — Да. С моей стороны это было глупо, но что было, то было, и забывать я это не хочу. — Кончиками пальцев она провела по твердому краю коробки и взглянула на лежавшие внутри фотографии Микки, которые Доктор ловко умудрился обойти. — Ничего из этого не хочу забывать.
Он несколько долгих мгновений вглядывался в ее лицо с каким-то небывалым, почти зачарованным выражением в широких глазах.
— Ты…
Она и на секунду не поверила, что он и впрямь утратил дар речи, но, конечно, делал вид он очень убедительно, не подкопаешься.
— Я? — подсказала она.
Он взял себя в руки и тепло ей улыбнулся.
— Вот ведь люди. Вы меня никогда не устаете удивлять.
Она выхватила снимки у него из рук и бросила обратно в коробку.
— Очень рада, что нам удается поддерживать твой интерес.
— Удается, Роза, еще как удается. — Она притворилась, что не замечает краем глаза, как он все еще смотрит на нее. — Знаешь, — сказал он с праздной раздумчивостью, словно обдумывая вслух, какую зубную пасту ему лучше купить, — мне, наверное, придется еще разок попробовать на вкус твои волосы.
Ее вытянутый палец указывал ему прямо в лицо.
— Даже не думай.
Он изогнул бровь.
— Пальцем тыкать грубо, Роза.
— Плевать. Держи свой язык при себе, ясно?
Он хихикнул.
— Как скажешь.
Он вновь погрузился в изучение содержимого коробки, и несколько минут тишину нарушали только его радостные смешки. Она закрыла глаза и попыталась притвориться, что его здесь нет.
— О, — вдруг сказал он так, словно у него перехватило дыхание.
Она открыла один глаз.
— Что?
Он, замерев, уставился на фотографию.
— Да ты прекрасна, — сказал он, и от благоговения в его голосе у нее по телу разлилось тепло и закружилась голова, словно она выпила слишком много шампанского.
Снимок не был постановочным. Ее запечатлели аккурат тогда, когда она кому-то устроила разнос (хотя уже не помнила, кому и по какой причине). Она и понятия не имела, что рядом слонялся Микки со своим фотоаппаратом и маялся дурью. Они были на детской площадке в нескольких кварталах от Эстейт, и солнце уже садилось. Ей, наверное, было не больше двенадцати.
Она прикусила щеку изнутри и испытующе вгляделась ему в лицо, пытаясь понять, не смеется ли он над ней.
— Не понимаю. Я не…
Он улыбнулся, не отрывая глаз от снимка.
— Ты прекрасна. Только взгляни.
Она опять посмотрела на фотографию и попыталась понять, что он в ней нашел. Она была такой нескладёхой в двенадцать лет — сплошь одни углы, да локти, да зубы — а этот снимок был сделан как раз в самый разгар ее отроческой неуклюжести. Микки потом не раз еще досталось за это. Но она сохранила это фото. В глубине души ей нравилось, какой она была — с этими спутанными волосами и грязными коленками. Она сохранила его на память о тех временах, когда могла завладеть чьим-то вниманием не только благодаря изгибу бедер или потому, что пальцем поманила.
—У тебя волосы такого же цвета, как у меня, — сказал Доктор. В его голосе было удивление.
Она, не удержавшись, улыбнулась.
— Что, каштановые?
— Зачем ты их покрасила?
Она пожала плечами.
— Не знаю. Мне так нравится.
Он повернулся к ней, и она смешалась, став внезапно центром столь пристального внимания.
— Какой ты была?
— Что?
— Когда была маленькая. Какой ты была?
Вопрос ее вдруг ужасно, беспричинно разозлил. Она знала его несколько лет (всегда), и по большей части она чувствовала себя так, будто принадлежала ему целиком и полностью. И по большей части именно этого ей и хотелось.
Но ее начинало это утомлять: отдавать ему то, в чем он, возможно, и не нуждался, или не хотел, и она не могла не задаться вопросом, что в конце концов останется от нее самой. К тому же что-то непохоже было, что он готов в ответ поделиться с ней чем-то своим.
Она выхватила фотографию у него из пальцев и соскочила с кровати.
— И почему ты хочешь это знать?
— Потому что хочу.
Он сказал это весьма небрежно, но она-то знала. Вопрос был далеко не случаен.
— Но зачем? — упиралась она, и на лице его появилось раздражение.
— Просто хочу.
— Так же, как ты «просто» хочешь знать, какие мои волосы на вкус?
— Ну… Да. — Он нахмурился. — А что в этом плохого?
У Розы на это ответа не было — вразумительного, по крайней мере. Она села на стоявший возле стола стул и опустила голову на руки, пытаясь проглотить слова, которые жужжали у нее в горле словно мухи.
— Извини. Просто я… — Помедлив, она подняла глаза и встретила его обеспокоенный взгляд. — Я скучаю по нему. По Микки.
Это не было неправдой — и в то же время было. Ее кольнуло разочарование, когда он этого не заметил.
— Ты злишься на меня, что я согласился взять его с нами? — спросил Доктор после некоторого колебания, и Роза подумала, что он, наверное, и в самом деле боится ответа.
Она через силу улыбнулась ему.
— Злилась сначала. Я думала… — Она замолчала и мотнула головой. — Но мне кажется, ты был прав, что дал ему такую возможность.
Доктор не сводил с нее пристального взгляда.
— И оставил его там?
— Это был его выбор.
— Да. Его. — Он помолчал. — Ты можешь поплакать о нем.
— Он не умер.
— Но его здесь нет, — сказал он, слишком тактично. Она почувствовала, как на нее накатывает еще одна волна гнева, и быстро отвернулась, пока он не заметил это в ее глазах.
— Да, ну что ж, всё равно ведь всем нам рано или поздно придется тебя оставить, верно?
Розе не видно было его лица, но едва слышный вдох с кровати подсказал ей, что она попала в точку. «Есть», — подумала она и почувствовала себя до тошноты гадко.
Она хотела извиниться, но вместо этого сказала:
— Так куда отправимся?
Он соскользнул с кровати и подобрал свою обувь. Держа кеды в одной руке и не глядя ей в глаза, он приостановился у двери. Ей на секунду показалось (по напряженности в плечах и по тому, как дернулись его пальцы), что другую руку он сейчас протянет ей, но он не протянул.
— Есть кое-что подходящее на примете, — сказал он и вышел.