Actions

Work Header

Посторонний

Chapter Text

 

Они были ещё живы, когда Логан почуял запах.

Пахнет, пахнет близкой смертью — аромат влажной земли, разрытой могилы, едкий смрад разложения, сладкий и ядовитый. Запах червей и тьмы. Запах агонии. Запах плодородной почвы. После стольких лет диктатуры Стражей временами ещё попадались люди, клявшиеся, что в загробном мире их будет ждать Бог на перьевой подушке. Росомаха невесело смеялся: может, и так, парни, но отчего-то райские кущи дурно пахнут тухлым мясом.

Неужель вы не чуете?

Неужель не свербит в носу?

Вот опять завоняло... Чертовски сильно. Ему уже было ясно: все умрут. Сейчас. Ещё минута, ну максимум — две.

Бедная Китти. Её он жалел больше всех. Взрослая женщина, но в мыслях Росомахи — всё ещё тринадцатилетний ребёнок. Трогательный, едва оперившийся несмышлёныш. Как ты серьёзна сейчас, как бледна. Конечно, не чуешь никакой близкой смерти. Куда тебе... Жизни осталось ровно на один чих, но ты сильна и отважна. Ты всё ещё веришь, что не умрёшь. Останешься жить — пусть даже так, в обществе Стражей, пусть в этой загноённой реальности, зато — жить, жить...

Да, горько сказал Росомаха самому себе. Жи-и-ить. Беспутно перекачивать кровь. Чуять, как она течёт по венам, как эта водичка струится в тебе несмотря ни на что. И рад бы сдохнуть. Так нет же — кровища всё течёт. Не кончается, сука. А ведь давно пора.

Китти наклонилась и зашептала ему в ухо. Поднесла ладони к вискам. Вся съёжилась, приготовилась. Боль пронзила Росомахе виски, и тут же, без передышки, лопнули огромные двери. Краем глаза он успел увидеть, как в храм ворвались Стражи. Магнето вдруг схватил Ксавье за руку, и Чарльз наивно заслонился от Стражей. Даже сейчас он верил, что сможет всех спасти.

Потом все осветилось.

Он летел куда-то... летел сквозь время, сквозь память, сквозь материи, страны и города. Пахло палёной человечиной, как в Нагасаки.

Из последних сил напряг память: что мне сказала Китти перед тем, как её сожгли? Вдруг это показалось чертовски важным.

«Думать о хорошем»? Нет, уже поздно.

«Будет немного колоть» — вот что она сказала.

Моя девочка, да ты промахнулась. Ни черта не знаешь о боли.

И хорошо. И правильно.

Пожалуйста, не знай.

 

 

Постепенно, нехотя, с опозданием... боль уходила. Логан точно не знал, когда это случилось.

Теперь он был в безопасности. Милосердная тьма обволакивала, как утроба. Ровно и ласково билось сердце, не тормозя и не торопясь: бух, бух, бух. Зачем торопиться? Тебя нигде не ждут.

Но всё же... Всё же.

Во тьме он покачивался и плыл, будто в лодке Харона, — из ниоткуда в никуда. Пришла блаженная мысль: неужели я всё-таки умер? Может, меня тоже сожгли Стражи? Не осталось никаких чувств, даже самых простых: вкусов, запахов, ощущения тела. Там, где Логан оказался, часы не тикали, и он не знал, как долго длилась тьма.

Но вот темнота дрогнула, течение времени остановилось, и Логан открыл глаза.

Над головой завис потолок, неряшливо побеленный в мелкую трещинку. В углу, на стыке с карнизом, потолок подтекал, тая рыжими разводами по стене. Старые обои, поклеенные в десяток слоёв, вздулись буграми и холмиками. Грязные занавески, как призраки, болтались туда-сюда.

Это не было похоже на рай.

На ад — тоже.

Он лежал на кровати, пригвождённый чьим-то тяжёлым горячим телом. Все суставы сладко и нежно ныли. Нет, смертью тут не пахнет... Пахнет городом, сексом, пылью, абсентом и травкой. Логан неловко и грузно повернулся, стряхнув с плеча чужую расслабленную руку. Рядом лежал небритый патлатый парень и сопел, уткнувшись в прокуренную подушку.

Так.

Погодите.

Замедлимся на минутку.

События между шестидесятыми и семидесятыми он помнил смутно, как сквозь запотевшее стекло. Набор пунктов с пометками. Война во Вьетнаме — галочка. Спецслужбы — галочка. Пьянки — галочка. Бабы — галочка.

А вот патлатые мужики в своей постели — это уже сюрприз.

Несколько секунд Логан тупо всматривался в спящее полупьяное лицо. Оно ничего ему не сообщило. Что ж, сказал он себе, трахать мужиков — это не так уж плохо. Скажем, это не худшая вещь из того, что ты натворил.

Он сел и огляделся. Дым стоит столбом. Надо хоть форточку открыть, что ли. Встал с постели и уставился на своё отражение в зеркале.

Тело как тело. В нём почти ничего не изменилось. Трусы неизвестно где, штаны — тоже. Если и были сомнения насчёт вчерашней ночи, теперь их не стало вовсе.

Логан выглянул в окно и увидел улицу старого доброго Бруклина, забитую старой рекламой и новенькими «Мустангами».

Мать твою.

Твою мать.

Парень на кровати пошевелился и перевернулся на другой бок. В отражении зеркала Логан увидел его бледную спину с круглой родинкой под лопаткой. Покрывало сбилось. Из-под него виднелись худосочные ягодицы и мягкая ложбинка на пояснице.

Джинсы он нашёл под батареей. Пряжка щеголяла цветочками. Будь прокляты хиппари и их чёртова мода. Трусы не нашлись. Росомаха натянул джинсы на голое тело, осторожно застегнул ширинку и обошёл кровать. Парень в постели что-то промычал, открыл глаза и уставился Логану в пах.

— Доброе утро, пупсик. Просыпайся и уматывай.

Парень сел, растирая ладонью лицо. У него была странная манера потирать виски. Логан не мог вспомнить, у кого он уже видел этот отточенный жест.

— Чёрт... Который час?

О, эта мерзкая неловкость после случайного секса: доброе утро, хочешь кофе, я обязательно тебе позвоню.

И, конечно, утро вовсе не доброе, никакого кофе не будет и никто не позвонит. Но протокол требует: нужно что-то сказать. Хоть как-нибудь поддержать беседу.

К чёрту эти реверансы. Не до них сейчас.

— Время сматываться, — сказал Росомаха. — Собирай манатки и проваливай. Дверь там.

Парень посмотрел на дверь, потом на Логана. Голубые глаза в красных прожилках не питали ложных иллюзий. Было видно: ему погано. Погано уже очень давно и, кажется, надолго.

Логан прикинул: травка — понятно, но что ещё — ЛСД, метафметамин, героин? Он плохо помнил, чем ширялись в эти времена, но в том, что перед ним наркоман, не сомневался ни на минуту. На обнажённых руках хорошо видны кровоподтёки вокруг вен — верные соратники иглы и жгута.

— Чем колешься?

Парень спустил ноги на пол. Растрёпанные пряди скрывали его осунувшееся лицо.

— Прости?

— Чем колешься, спрашиваю.

— Не твоё это дело.

— Завязывай с этим дерьмом, или через десять лет помрёшь от СПИДа. Всех твоих выкосит. Гробовщики разбогатеют, как маклеры.

— Через десять лет... что?

Какая нелепость. Росомаха вдруг понял, что не знает точно, куда попал. Окей, Америка, Нью-Йорк, Бруклин. Но какой месяц, день? Господи, да хотя бы год.

— Ну, может, не через десять лет, а даже раньше.

Парень сипло засмеялся.

— Хорошо же тебя накрыло... Подай мне брюки.

— Сам найдёшь, не маленький.

Наркоман несколько секунд смотрел на него, прищурившись. Логану отчего-то стало не по себе.

— Ты не в настроении.

— Ага. И так уже лет сто, — ответил Логан, разглядывая узкую улочку за окном, кирпичные стены и растяжку с рекламой колы на соседнем доме.

Какой живой, бешеный мир... Всё целёхонькое. Кирпичи только-только начинают крошиться. Пройдёт всего пятьдесят лет, и от этой улицы не останется даже камушка. Даже одной травинки. Сплошное пепелище до самого горизонта. Даже реклама колы отдаётся ностальгической болью под ребром.

Да, старик. Какой же ты древний. Древний, как мамонт. Как долбаный саблезубый тигр.

Нужно отделаться от этого торчка и поехать в школу.

Но торчок до сих пор возился на постели и вставать, кажется, не спешил.

— Ты что, ещё здесь?

— Окажи мне услугу, — сказал он. Росомаха недоумённо оглянулся.

— Услугу?

— Будь добр, позвони одному человеку. Это мой друг. Назовёшь адрес, он приедет и заберёт меня.

— С какой стати ему забирать тебя? Сам ты свалить не можешь?

Наркоман опять зыркнул на Логана, на этот раз — почти угрожающе.

— Я прошу не так много, Джеймс.

Логан поднял брови.

— Ты к кому обращаешься?

— К тебе, конечно. Вчера ты назвался Джеймсом. Или имя ненастоящее?

Логан вздрогнул: а ведь когда-то я и впрямь был Джеймсом Хоулеттом. Какое старое, почти чужое имя.

— Ладно. Диктуй номер.

Наркоман продиктовал. Логан не стал записывать, понадеялся на память.

—У кого-нибудь в этой дыре мобильник есть?

—Что?

Блядь, мысленно выругался Росомаха. Соберись, мужик. Какие мобильники? Они и в будущем-то почти перевелись, а в прошлом их и подавно искать не стоит.

— Я спрашиваю, откуда можно звякнуть.

— На углу здания есть телефонная будка.

Росомаха нашёл под завалами рубашку и куртку. Узорчик на рубашке назойливо мельтешил перед глазами. Дрянные, дрянные времена.

— Как его зовут, этого твоего друга?

— А?

— Имя у него есть?

— Хэнк.

Логан застегнул рубашку, набросил на плечи куртку и порылся по карманам: где же сигары? А вот они. Прекрасные сигары, кубинка. Не какая-нибудь отрава. Есть вещи, которые не меняются, и за них можно продать душу.

— Здорово. А фамилия?

Наркоман скривил губы.

— Хэнк Маккой.

Логан сунул сигару в зубы и так и застыл.

— Маккой?..

— Пожалуйста, просто позвони ему, и обойдёмся без церемоний.

Логан глядел, как наркоман, свесив ноги на пол, раздражённо пытается подобрать с пола свою одежду. Какие неловкие, скованные движения — будто им что-то мешает. Логан ещё не задал вопроса, но уже знал ответ. Было смешно и дурно. Губы пересохли.

— А тебя-то как звать? — спросил он вслух, по-детски надеясь: вдруг пронесёт.

— Меня зовут Чарльз, — устало ответил наркоман. — Не мог бы ты поторопиться? Я страшно хочу домой.

Подумать только. Не пронесло.

 

 

Ладно, подумал Логан.

Ладно, я подумаю об этом потом. Скажем, завтра.

Он шумно вдохнул, затрепетав крыльями носа, и ещё громче выдохнул. Внимательно посмотрел на свою куртку — куртка новёхонькая. Чем бы он ни занимался в эти годы (а чем, кстати?), деньги были. Наверняка и тачка была.

В правом кармане Логан нашёл ключи. В качестве брелока на них болтался складной ножик с гравировкой: «ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ В ЗАДНИЦУ».

Никаких сомнений — ключи его.

— Сам тебя отвезу.

— Позвони Хэнку. Он приедет.

— Я слышал. Не буду звонить никакому Хэнку. Одевайся.

Смотреть на голого Ксавье ему теперь было почти неловко. Чарльз унизительно наклонился, подбирая с пола майку, рубашку и джинсы. Пока он пыхтел, с усилием натягивая штанины, Росомаха отошёл в сторону, закурил и спросил:

— Не знаешь, чья это квартира?

Ксавье чуть с кровати не навернулся.

— Ты сказал, что твоя.

— Серьёзно? — удивился Росомаха и прикусил язык. — Давай шустрее.

Тут же обругал сам себя: тупица, болван, идиот. Не надо с ним так. Это всё ещё Чарльз Ксавье. Твой друг, самый добрый друг. Пусть наркоман, пусть молодой, с похмелья, но всё же это Ксавье.

И ты... с ним...

Нет, не думать.

Лучше думать о квартире, не прислушиваться к пыхтению и не принюхиваться к запаху секса. Ну и дыра. Кабина самолёта и алтарь в монастыре — и те были уютнее.

У той реальности было оправдание: конец света, нашествие Стражей, тоталитаризм, война. В этой реальности причин для запустения нет. Тем не менее квартира выглядит скверно. Стоптанный ковёр под ногами такого цвета, какой невозможно определить на глаз. Пыльная тахта в углу, побитый шкаф, тумбочка, заваленная коробками из-под сигар, дедушкино кресло и проигрыватель для пластинок. Каким-то чудом за креслом завалялась книжка — «В дороге», Джек Керуак. Вот те на. Логан в упор не помнил ни книги, ни квартиры.

Он открыл шкаф и быстро обшарил полки. Сплошные джинсы-клёш и рубашки в цветочек. Какой позор. Закрыл шкаф. Оглянулся. Ксавье, уже одетый, выжидательно сидел на кровати.

— Ты не мог бы?..

Проклятье. Здесь же должна быть коляска, почему её нет? Логан подошёл и рывком поднял Чарльза, собираясь взвалить тело через плечо.

— Ты что делаешь? — вскрикнул Ксавье. Росомаха от неожиданности едва не уронил его на пол. — Я могу сам дойти!

— Сам?

Он сердито поморщился.

— Просто дай опереться о плечо.

Логан поставил его на ноги, и Чарльз — черт возьми! — удержался. Это так удивило Росомаху, что в первую минуту он не нашёл внятных слов. Ксавье ухватился крепкой ладонью за его плечо и поковылял, прихрамывая.

— Ты... ты что, ходишь?

— А ты наблюдателен.

На нём тоже были джинсы-клёш. Это даже не смешно.

Квартира располагалась на втором этаже старого дома. На лестничной клетке пахло пивом и кошками. Логан чихнул и мрачно подумал: как разбаловала меня жизнь под чужим крылом. Уже позабыл, как прозябал большую часть прожитых лет. Забыл, на что эта жизнь была похожа, чем она пахла, какой была на вкус. Забыл, как болтался неприкаянным то тут, то сям. Как искал смерти. Как жаждал избавления от самого себя.

Полюбуйся теперь, зверюга, — как тебе это зрелище? Отрезвляет, не так ли?

Чарльз не высказал удивления, не поморщился от антуража, не фыркнул. В нём или осталось какое-никакое чувство такта, или не осталось ничего. Безразличным взглядом скользнув по парковке около дома, он уверенно поковылял к огромному и изрядно побитому «Шевроле». Логан послушно шёл рядом, подставляя плечо. Он ещё издали изучал машину. Конечно, тачка потаскана, но что за красотка — мощная, огромная, сочного синего цвета, такого пронзительного, что хочется зажмуриться на свету.

— Твоя машина?

— Нет, твоя, — отозвался Чарльз. — Ты меня на ней вчера привёз.

— А.

— Ты хоть что-нибудь сам о себе помнишь?

Логан против воли засмеялся. Чарльз взглянул недоумённо.

— Я сказал что-то смешное?

О, учительские нотки в голосе. Хоть что-то есть общего у двух Чарльзов. В груди благословенным теплом шевельнулось знакомое, светлое, доброе. Что-то из старой жизни.

Хватит, мужик. Угомонись.

— Да ничего. Дежа вю. Забей.

Что ж, тачка — блеск. Тут Росомаха не оплошал. Интересно, куда потом делась эта машина? Проиграл в споре? Продал? Разбил?

Ничего не щадит время.

Они сели и поехали. Логан с удовольствием вытянул ноги. Он любил старые американские машины нежной любовью — за размах, за мощность, но главным образом за то, что мог влезть в них, не сгибаясь в три погибели. Ксавье он посадил на соседнее сиденье, и тот не проронил ни слова.

Водить было непривычно. Давно не садился за руль. Трудно даже вспомнить примерный срок. Логан ехал, старательно обдумывая, как подойти к теме будущего в разговоре с Чарльзом, но мысли упорно сворачивали на известную тропинку.

Подумаю об этом завтра, уколол Росомаха сам себя. Как же. Хуёвая из тебя получилась Скарлетт О’Хара. Совсем никудышная.

Я спал с ним в семидесятых, только подумайте... Я с ним спал. Как получилось, что я этого не помню?

Ксавье, сукин сын. Выходит, ты вернул мне не всю память. Кое-что ты оставил при себе, и ничего в душе не шевельнулось. Зато какие красивые слова ты говорил, пока оставался жив: свобода мысли, право собственности, фу-ты ну-ты. Годами промывал мне мозги своими идеалами — Логан, не делай то, не делай сё, будь паинькой, стань благородным, спаси планету. Люди созданы равными, мы принадлежим только самим себе, у нас есть право всё о себе знать. Такими глупостями ты забил мне башку на ура. И я поддался.

Зачем я это сделал? Чтобы после стольких лет узнать, что ты лгал мне за здорово живёшь?

Предупредил бы, что ли.

Сказал бы: Логан, отправляйся в прошлое, но ты должен знать, что однажды мы с тобой трахались. Я тогда сидел на наркоте, стрижку и душ считал моветоном и прозорливостью не отличался. Тем не менее, ты запал на меня даже в таком неприглядном виде.

Интересно, почему? А?

Ты и я, Логан.

Как тебе такое?

Росомаха злился на Чарльза, которого не было — мёртвого старика, заживо сожжённого в нелепой антиутопии, именуемой будущим. Молодой Чарльз в это время прислонился лбом к стеклу и пустыми глазами буравил дорогу и деревья, плывущие за окном.

Что ж, по крайней мере, сейчас лето. Травка, солнышко, птички поют, цветы цветут.

И очень душное лето. С ума сойти.

На одном из перекрёстков Логан притормозил, ожидая зелёного сигнала светофора, и пока стоял, разглядывал жёлто-красную афишу с золотыми арками: «ПОПРОБУЙТЕ НАШ НОВЫЙ БУРГЕР — БИГ-МАК!».

Вдруг навалилась зверская, нечеловеческая тоска. Таким был мир до Стражей — жарким, цветастым, аляповатым, со вкусом нового бургера на зубах. Работали светофоры, гудели клаксоны, яростно-синие «Шевроле» колесили по дорогам Нью-Йорка. Люди просыпались, покупали кофе, по вечерам наведывались в бар, играли в бильярд, затевали драки. Люди пили, кололись, трахались с кем попало. Влюблялись, женились, рожали детей, смотрели футбол и ток-шоу, ездили в отпуск, чтоб поглядеть на Гранд-Каньон. Носили брюки-клёш и немыслимые хаера.

Перед глазами против воли встало бледное, худенькое личико Китти. Росомаха когда-то клялся, что поведёт её к алтарю. Она очень просила: Логан, пожалуйста, не будь ты таким букой, это много значит для Питера и меня. Он отмахивался: мелочь пузатая, вертихвостка, фурия, куда тебе замуж, ты едва из пелёнок вылезла. Никак не мог примириться, что Китти уже не тринадцать лет.

Колосс и Китти уговаривали его месяц и наконец уговорили. Учтите, сказал им Логан, если вы разбежитесь, я прокляну вас до конца времён.

Но они не разбежались. И не поженились.

...Бог мой, фурия, как же я тебя подвёл.

Думай о хорошем, Логан, ответила Китти. Будет немного колоть.

Ни с того ни с сего жутко захотелось притормозить и попробовать этот сраный Биг-Мак, но он не остановился.

— Нужно поговорить, — сказал Логан вслух, закурил и выдохнул дым в окно. Ксавье оторвался от разглядывания пейзажа.

— Позволь мне предвосхитить беседу. Не нужно никаких продолжений. Мы встретились, провели вместе ночь, ты подбросил меня до дома. Буду признателен, если этим всё и ограничится. Ты не знаешь меня, я не знаю тебя.

Логан стиснул зубы.

Спокойно, браток.

Думать о хорошем.

— Дело в том, что я тебя знаю.

— Неужели? — без интереса сказал он.

— Тебя зовут Чарльз Ксавье.

— Вау. Ты просто глаза мне сейчас открыл.

Нихуя себе! Язвительный наркоман Чарльз Ксавье. Интересные коленца выкидывает житуха, когда ты уже и удивляться-то разучился. После стольких лет.

— Я знаю тебя лучше, чем ты можешь представить.

— Зелёный свет.

Росомаха бросил взгляд на светофор, тронулся с места и упрямо повторил:

— Я тебя знаю. Всё знаю. Или почти всё.

Ксавье вяло хмыкнул.

— Мой день рождения.

— Что?

— Когда я родился, ты помнишь?

— Помню, — искренне ответил Логан. — Отлично помню.

— И когда же?

— Шестого апреля тридцать второго года.

Он вскинул брови.

— Рассказать поподробнее? — предложил Росомаха, выравнивая руль. — Захватывающая история. Время стояло холодное, пляжный сезон на Лонг-Айленде никак не открывался. К девятому месяцу твоя мать изрядно утомилась таскать в брюхе этакое сокровище. Стала раздражительная, нервная, на всех рявкала почём зря... Это было такое время. Люди ещё не знали о Великой Депрессии и Второй мировой, но нутром чуяли, что добром дела не кончатся. В психушках расплодились невротики, шлюхи и разорившиеся маклеры. Как сейчас помню: их лечили электрошоком и прогулками на свежем воздухе. Дикость какая, да?.. Но к апрелю распогодилось. Я как раз приехал в Большое Яблоко. Канадская разведка держала меня в своих рядах на случай особых заданий. Резни, в основном. Меня в те времена это не парило. За день я перерезал всех, кого мне велели, и оставшиеся три дня не просыхал в пабах. После убийств жутко хочется напиться... Ходил на Бродвей. Была постановка не помню уже о чём. Кабаре какое-то... юбки, девки, бухло рекой. Подцепил там одну рыженькую, поехали кататься по побережью. Мотоцикл, помню, был, но не помню, куда потом делся. Мы тормознули около кустов — рыжая оказалась не из строптивых, — и пока ахали да охали, в трёх километрах от наших кустов родился ты.

— Само собой, — процедил Ксавье.

— Гляжу, ты не удивился, что я бывший наёмник. Выходит, и раньше знал. Неужто я тебе вчера рассказал?

Ксавье не пошевелился.

— Ах да, — сказал Росомаха. — Мы встречались в начале шестидесятых. Ты приходил вербовать меня. Это я помню хорошо. А ты помнишь?

— К чему эти маловероятные байки о кустах и весне тридцать второго?

— Это не байки, а сущая правда. Если хочешь, даже покажу тебе те кусты. Отличные кусты. Как раз будем проезжать мимо.

Наконец до Ксавье дошло.

— Я ведь не назвал тебе адреса.

— И не утруждайся.

— Кто ты такой?

— Знаешь, профессор, будет проще, если ты прочтёшь мои мысли. Не мастак я такие штуки объяснять.

И тут он попал в яблочко. Весь предыдущий разговор не выбивал Ксавье из шаткого равновесия, а эти слова явно дали под дых.

— Останови машину.

— И что ты сделаешь — сбежишь? Хватит, Чарли. Потерпи двадцать минут, мы приедем — и я объясню. В школе есть что-нибудь пожрать?

Он как-то странно посмотрел на Логана.

— Ну, еда какая-нибудь. Я бы сейчас яичницу зарубал, что скажешь?

— Яичница есть. Школы нет.

— То есть как — нет?

— Откуда ты знаешь про школу?

— Я первым задал вопрос.

Ксавье опять отвернулся.

— А знаешь, мне плевать.

— Погоди-ка. Ты же ничего не понял.

— И не хочу понимать.

Он от чего-то отмахнулся, как от назойливой мухи, наклонил голову набок и задремал. Или сделал вид.

Да, дела.

 

 

 

Скоро Логан понял, о чем шла речь. Школы действительно больше нет. Не нужно быть гением, чтобы докумекать.

Особняк обтрепался, словно годами чах на отшибе цивилизации. Лето стояло горячее и засушливое. Август, что ли? Похоже на то. Трава выгорела на солнце и неопрятно примялась. Её никто не стриг. Некогда за этим садом ухаживали — хлопотали над клумбами, подстригали кусты, лелеяли пышные белые гортензии, чистили фонтан. Теперь всё стояло потрёпанное и неприкаянное. Кто-то явно предпринимал попытку привести лужайку в порядок, но отчаялся и побросал инструменты где попало. Логан чуть не наехал шинами на грабли и секатор. Некогда красивый фонтан потрескался и позеленел от высохшей тины. Сквозь трещинки в мраморе бесстрашно пробивался колючий плющ и вился по округлым каменным бокам.

Логан припарковал «Шевроле», вклинившись между полудохлой гортензией и фонтаном. Камушки застучали по днищу машины. Логан заглушил двигатель и вышел под палящее солнце.

— Постучи и подожди, — сказал Чарльз. — Хэнк открывает не сразу.

Гравий хрустел под подошвами ботинок. Логан поднялся по крошащимся ступенькам и постучал в мощную деревянную дверь. Выждал несколько секунд, потом хлопнул кулаком ещё разок, уже громче.

Дверь приоткрылась, и в темной щели проёма мелькнули чужие глаза.

— Вам чего?

— Здравствуйте, — сказал Логан, — не найдётся ли минутки поговорить о господе нашем Иисусе?

Дверь попыталась закрыться, но Росомаха её придержал.

А нехилая силища у этого парня. Хэнк Маккой и во времена Логана был скалой, а уж по молодости и вовсе не плошал.

— Полегче, Зверь. Я тебе подарочек привёз.

— Не понимаю, о чем вы, — просипел Хэнк из-за двери.

— Всё ты понимаешь. Открой.

— Уходите, или я вызову полицию!

— Да ты что, — восхитился Логан. — Какой молодец.

Он рывком навалился, дверь распахнулась, и Хэнк отлетел на пару метров.

— Только не бузи.

Генри Маккой поднялся и отряхнулся. В тёмном холле его высокая фигура казалась картонной. Хэнк вышел на крыльцо. Росомаха вытаращил глаза от удивления. Он ожидал увидеть мохнатого синего монстра со звериным рылом. Вместо этого перед ним стоял ботаник в больших очках, до того хилый, что дунь — и улетит.

— А ты, я гляжу, позднего развития.

Глухой рык дал понять Логану: ботаник не так уж прост.

— Ладно тебе, Хэнк. Я пришёл с миром.

На миг глаза Хэнка пожелтели. Лицо налилось кровью. Раздувая ноздри, он отчаянно боролся с самим собой и наконец победил. Бледность вернулась к нему, а вокруг глаз проступили синюшные круги.

Росомаха против воли вспомнил то, что вовсе не хотел вспоминать — как Зверь мучительно умирал. Все знали, что он не жилец. С такими ранами не выкарабкиваются, даже если в тебе триста фунтов животных мускулов. Будь он человеком, давно бы уже помер, но из человеческого в Хэнке Маккое оставалась только душа, и эта душа хотела покоя.

Он лежал в углу, от него пахло палёной шерстью. Левая половина звериной морды стала обожжённым месивом из мяса и костей. Правая половина глядела на Логана единственным уцелевшим глазом, жёлтым и круглым. Вдруг тонкий рот со свистом открылся и спокойно сказал: дружище, не заставляй меня умолять.

Росомаха кивнул и расчехлил когти.

Когда-то Хэнк был хилым ботаником, жалким гиком, куцым очкариком, не стоящим и секунды внимания.

Но Логан неизменно видел его великим, как атлант.

Зверь глянул во двор и увидел Чарльза в машине. Чарльз вяло ему помахал. Тут же что-то стало с лицом Хэнка: ещё минуту назад оно трещало по швам от ярости. Но ярость ушла. Угрюмый и осунувшийся, Хэнк пошёл к машине так, будто каждый шаг весил тонну.

— Помочь? — спросил Логан.

— Вы уже помогли.

— Не понял?

— Езжайте домой.

— Никуда я не поеду.

— Мне придётся настаивать.

— Ты, похоже, не в курсе, с кем имеешь дело.

Хэнк хмыкнул, притормозил и развернулся.

— Я вполне понимаю, с кем имею дело.

— Неужто?

— Думаете, вы у него один такой?

Вопрос поставил Логана в тупик. Он недоверчиво наклонил голову и несколько секунд пристально рассматривал нервное лицо Хэнка.

— Я вас разочарую. Таких много. К несчастью, профессор не в самой лучшей форме, и ему, кажется, всё равно, с кем...

— С кем что?

— Вы сами знаете, что.

Росомаха разозлился, хоть и знал — зря.

— Ты думаешь, я тут бегать за ним буду? Типа как за бабой, что ли?

Хэнк повёл плечом.

— Не знаю, как у вас это происходит...

— У кого это — у нас? Язык-то попридержи.

— ...но вы уже за ним бегаете, — закончил Маккой. — Отпустите мою руку.

Логан запоздало сообразил, что держит его за рукав, и послушно отпустил.

— Так. Ладно. Начнём с начала. Ты всё не так понял.

Хэнк, не слушая, зашагал к машине, открыл дверь и стал вытаскивать Чарльза. Чарльз ухватился за его плечо и поднялся на свои ненадёжные ноги.

— Чувствуешь что-нибудь? — спросил Хэнк.

— Пока да.

— Давай, надо дойти до дома. Я увеличу дозу.

Логан остолбенело смотрел, как Маккой тащит Чарльза через двор и помогает зайти в дом. Ноги Чарльза едва волочились. Ему становилось всё хуже. В тёмном холле Хэнк аккуратно привалил Чарльза спиной к стене, и Ксавье сполз на пол, сипло дыша.

— Вы ещё не ушли? — спросил Хэнк у Логана. Логан зачем-то помотал головой.

— Хэнк, пожалуйста...

— Сейчас принесу.

Зверь скрылся под лестницей. Несколько секунд его не было. Ксавье даже не посмотрел в сторону Росомахи. Когда Хэнк вернулся, в руках у него был жгут и шприц. Ксавье с готовностью закатал рукав.

— Как интересно, — подал голос Логан. — Он тут обдалбывается, как сумасшедший, а ты, выходит, его дилер?

— Чарльз, кто это? — спросил Хэнк.

— Один мой знакомый мутант со скверным характером. Ради всего святого, Джеймс или как там тебя... Уйди.

Но было поздно: Логан вызверился. Происходящее мало напоминало ему то, о чём толковал профессор в будущем. Какой Траск, какие Стражи? Больше всего это смахивало на дурное ретро-кинцо — знакомых актёров нарядили в нелепые шмотки, и вот они кривляются, изображая драму про наркоманов-битников.

Он ещё не понял, что кривляния не было. И актёров — тоже.

— Знаешь, я бы и рад свалить. Ей-богу, затрахался. Но ты взял с меня слово, что я хотя бы попытаюсь. А я не привык тебя подводить. Так что давай собери гениальные мозги в кучу и убери свои прибамбасы. Дела не терпят.

— О чём это он? — недоумённо спросил Хэнк.

— Его и спроси.

Да пошло всё к чертям, подумал Логан.

— Чарли, я из будущего, — сказал он вслух. — Ты отправил меня сюда, потому что только я мог выдержать путешествие. Остальные не сумели. Ты ещё не знаешь этого, но мир изменится. Вот-вот произойдёт событие, из-за которого в будущем грянет война, и я должен не дать ему случиться.

Логан ожидал, что они онемеют, а потом засыплют его вопросами. Вышло иначе. Хэнк и правда замолчал, потрясённо выпрямившись. А вот Ксавье, тихо хмыкнув, изрёк:

— И грянул гром, — и стал затягивать на предплечье жгут.

Безумие, думал Логан. Форменное безумие без прикрас.

— Ты что, не слышал меня? Я из будущего!

— И я искренне с этим тебя поздравляю... Иди и меняй своё будущее как заблагорассудится. Только без меня.

Пришла пора лишиться дара речи.

— Чёрт, Чарли, я тебя не узнаю.

— Ты не просто не узнаёшь. Ты меня вообще не знаешь.

— Ошибочка, профессор.

Ксавье утомлённо прикрыл глаза — мол, как ты меня заёб своей неумелой лирикой. Иди уже, Росомаха. Иди и не возвращайся.

— А что же остальные?

— А?

— Ты сказал — остальные не сумели.

— Они погибли.

— Кто — они?

— Мутанты, Чарльз. Все до одного.

На миг на лице Ксавье промелькнул ужас. Он быстро переглянулся с Хэнком.

— Как это понимать — мутанты погибли?

— А которое из двух слов тебе непонятно?

— Я... я не совсем уверен, что уловил смысл...

— Мать твою, Чарли, да соберись же! Посмотри на меня. Я похож на того, с кем ты вчера трахался?

Хэнк вздрогнул и отвёл глаза. Скулы у него порозовели, но Росомахе было плевать.

— Посмотри и скажи: похож?

— Вчера ты вёл себя... несколько иначе.

— Потому что вчера, мать твою, я был на пятьдесят лет моложе.

Рука Чарльза сама собой потянулась за шприцом. Хэнк тихо сказал:

— Погоди.

Они вели между собой бессловесный диалог, сокрытый от посторонних глаз: Хэнк умолял, Ксавье содрогался. Этот ожесточённый спор длился всего несколько секунд. Потом Ксавье сдался и поднёс палец к виску. На его лицо хлынуло выражение муки. Он широко распахнул глаза, дёрнулся, будто под током, и быстро убрал руку.

— Не врёт.

— Сразу бы так, — сказал Логан. — Теперь слушай сюда. В семьдесят третьем году Мистик прикончила Траска. Они забрали её, и это позволило им сделать Стражей. Мы должны помешать ей, и без тебя я не обойдусь, Чарли.

Воспалённые веки Ксавье моргнули раз, другой.

— Ты сказал, в семьдесят третьем? — переспросил Хэнк.

— Все верно. Не обижайтесь, ребята, но времени рассусоливать у нас нет.

— Решил явиться заранее?

— В каком смысле — заранее?

— Сегодня девятнадцатое августа, — с расстановкой сказал Хэнк, — семидесятого года.

В висках глухо стучал пульс. С ужасом Логан только что понял: Китти испугалась и промазала. Фурия погибла, а он остался — здесь, в августе тысяча девятьсот семидесятого, на три года раньше, чем нужно.

И он не вернётся назад.

 

 

Пока он рассказывал, Ксавье туго перетянул жгут, ткнул остриём иглы в вену и плавно ввёл инъекцию. Глаза у него закатились, мышцы лица расслабились. Закрыв глаза, он медленно дышал, и Логан не был уверен, что Чарльз его слышит.

Но когда Логан снова заикнулся о Мистик, он тут же отозвался:

— Мы ничем не можем тебе помочь.

— Конкретно ты очень даже можешь. Церебро уже изобрели?

Хэнк и Чарльз опять обменялись взглядами. Это начало утомлять. Быть чужим среди своих он давно разучился.

— Я давно не отлаживал его, — сказал Хэнк.

— Так пойди и отладь. Найдём Мистик, остановим её и предотвратим конец света. Я вам за это даже проставлю пиво в баре. Какое пиво нынче пьют?

Хэнк нахмурился. Ну вот, даже пошутить безобидно нельзя. Какие все нервные в этом семидесятом году.

Чарльз отделился от стены и стал подниматься по лестнице на второй этаж. Ноги у него теперь работали без осечек. Будто и не было проблем.

— Эй, профессор, ты что, не слышал меня?

— Слышал.

— И что скажешь?

— Ничего не скажу. Хэнк, будь добр, проводи нашего гостя домой.

Проклятый торчок Ксавье не укладывался в голове у Логана. Ссутуленная спина мерно поднималась на второй этаж. Только что он услышал о Стражах и смерти, о Мистик, о Траске, о том, как всё поглотит огонь. Но ничего не изменилось.

— Послушай, сынок... Может быть, тебе кажется это забавной шуткой, но я здесь не для того, чтобы подтирать сопли какому-то торчку.

— Ну так не подтирай.

— А я-то думал, что огребу проблем с Эриком.

Хэнк выдул воздух из лёгких, снял очки и потёр переносицу. Ксавье медленно развернулся.

— Прости?

— Я сказал — с Эриком.

— Забудь об этом.

— Что я слышу. Похоже, ты у нас мастер забывать. Тебе дозу дай — сам себя забудешь.

Ксавье тихо и мрачно засмеялся. Зловещий смех эхом оттолкнулся от стен. Отсмеявшись, Чарльз молча покачал головой и пошёл по ступеням дальше.

— Сукин сын, да что с тобой не так? — крикнул Логан ему в спину. — Ты что, не понимаешь, что без тебя они все умрут?

— Со мной они тоже умрут, разве нет?

— Чего?..

— Ты отправился сюда, потому что они погибли. Если верить твоим словам, я в этом участвовал. Можешь сделать вывод самостоятельно?

Он уже скрылся из вида, но Логан продолжал сверлить взглядом лестницу.

— Со мной или без меня, но они умрут, — удаляясь, подсказал Чарльз. — Предпочту, чтобы это случилось без меня.

Звуки шагов затихли, и Логан осознал, что уже несколько минут стоит недвижимо, прибитый к полу, как казённый столик. Чарльз уже ушёл. От него в холле остался запах кожи, табака и вчерашнего алкоголя. Росомаха оглянулся на Зверя, и Зверь тускло хмыкнул в ответ.

— Что с ним случилось?

Хэнк опять вздохнул, ещё горше.

— Пойдём на кухню, — кивнул он и на всякий случай спросил: — Ты ведь не разгромишь тут всё?

Да уж было бы что громить... Логан знал этот дом. Любил его. И не узнавал. Всё покрылось тоской и пылью, пауки плели под потолком витиеватый белый узор.

Я уже был здесь, с досадой подумал Росомаха. И жизнь эту проживал, и пиво такое пил, и брюки-клёш носил, с теми же спал и то же самое ел. Я видел это дрянное кинцо и хорошо помню, чем там все кончилось.

Все умерли — вот чем.

На кой чёрт мне показывают это ещё раз? Чтобы я что-то с этим сделал? Типа, спас. Выручил. Направил на нужный путь. В теории звучит здорово, но беда в другом. Нянька-то я херовая. Я и в школе преподавать не мог. Кому угодно доверяли воспитание детей, даже Китти. Даже Бобби. Даже вшивому Скотту Саммерсу.

Но не мне.