Actions

Work Header

Стрессотерапия

Work Text:

Ойкава в ванной никогда не запирался, но Ивайзуми все равно постучал, прежде чем войти.

Позвал:

— Все в порядке?

Нет ответа. Ни голоса, ни всплеска: только негромкое мерное жужжание вентиляции.

— Я вхожу.

Снова тишина.

Дверь отворилась бесшумно, стоило потянуть за ручку; лицо обдало влажным, пахнущим мылом теплом. Ивайзуми немного помедлил на пороге и вошел.

Несмотря на чуть приоткрытое окно, воздух в маленькой комнате был тяжелым, густым, напитанным водой. Вода здесь вообще была повсюду: клубилась белесым паром, затягивала дымкой стекла и зеркала, мелкими капельками стекала по стенам и трубам. Ивайзуми почувствовал, как его волосы, подсохшие было, снова липнут ко лбу, а футболка становится влажной.

Ойкаву он заметил сразу, и беспокойство, шевелившееся внутри, тут же растаяло: тот лежал в ванне, откинувшись на мягкий подголовник, и просто спал. Грудь, полускрытая водой, мерно вздымалась и опадала, глазные яблоки быстро-быстро двигались под веками, но сон, похоже, выдался хорошим: вид у Ойкавы был довольный, расслабленный и безмятежный.

Стараясь не оскользнуться на мокром полу, Ивайзуми пересек ванную и присел на каменный бортик. Вгляделся в умиротворенное лицо. В последнее время Ойкава редко расслаблялся: приближались отборочные на межуниверситетский чемпионат и первые игры в основном составе, отдыхать было некогда, они оба неслись через нескончаемую череду тренировок, совершенно не жалея сил, и даже разговоры в последнее время почти полностью свелись к волейболу. И еще Ойкава, конечно, нервничал, хотя и старался этого не показывать — нервозность у него выливалась в дополнительные тренировки, просмотры кучи дисков с записями игр, бесконечное изучение всей доступной информации, которую только можно было найти о будущих противниках.

Ивайзуми улыбнулся. Он гордился Ойкавой, он любил его именно таким — почти фанатичным, упорным, раз за разом взлетающим над площадкой в подаче или блоке, делающим передачу — всегда четко выверенными, отточенными движениями, обманчиво-простыми и непринужденными. На площадке Ойкава двигался так естественно, что казалось, будто ему и тренироваться не нужно, будто все получается само собой. Первогодки смотрели на него во все глаза и вздыхали в раздевалке, что для такого нужен особый талант. Ивайзуми качал головой. Он знал, что стоит за этой непринужденностью, видел прямо сейчас, глядя на Ойкаву, который так вымотался на сегодняшней тренировке, что еле доплелся до дома, а потом заснул прямо в воде.

Протянув руку, Ивайзуми смахнул с его лба вьющуюся от влаги прядь. Не удержался: провел пальцами по чистой влажной коже над бровями, прочертил линию к виску. Ойкава не проснулся, но смешно сморщил во сне нос, нахмурился, помотал головой, промычал что-то нечленораздельное. Остановиться оказалось невозможно. Ивайзуми медленно повел линию ниже, по скуле к подбородку, оттуда к кадыку, и снова вверх — опять к виску, чтобы скользнуть потом пальцами за ухо, слегка надавить на чувствительную кожу, помассировать мочку, очертить все изгибы ушной раковины. Когда пальцы снова легли на скулу, веки Ойкавы дрогнули, он осоловело, еще через пелену дремоты, посмотрел на Ивайзуми, улыбнулся уголками губ, медленно моргнул.

— Ива-чан, — скорее выдохнул, чем произнес вслух, потерся лицом о расслабленную ладонь, довольно жмурясь.

Ивайзуми сглотнул, продолжая бездумно гладить его по лицу и уху. Под взглядом Ойкавы, открытым, чистым, теплым, он чувствовал себя человеком со снятой кожей. Каждое прикосновение ощущалось очень четко, пронизывало тело, мурашками растекалось по коже. Даже взгляд, и тот, казалось, был осязаемым. Ойкава просто смотрел, вздернув уголки губ, а у Ивайзуми внутри все дрожало и обрывалось, и сосало под ложечкой, и с сердцем творилось что-то невообразимое — его дергало, кололо, сжимало, будто кто-то когтистый перепутал сердце с тренажером для пальцев и знай себе стискивал в мощной лапе.

Медленно Ивайзуми скользнул большим пальцем к приоткрытому рту, с нажимом провел по нижней губе, и Ойкава тут же поймал его палец, прихватил зубами, втянул внутрь рта, толкнулся языком в подушечку. Руку словно обожгло кипятком, волна мурашек хлынула в локоть, а Ойкава чуть сжал зубы, почти до боли, отпустил, и сразу же начал зализывать укус — медленно, почти лениво. Ивайзуми наизнанку выворачивало от этой неспешности, и он сам поразился тому, насколько происходящее сводит его с ума, с какой легкостью лишает тех крох мыслей, что еще не успели улетучиться из головы после тяжелого дня. Все еще сонный, расслабленный, разомлевший от усталости и горячей воды, Ойкава будил в нем почти болезненную нежность, и оставалось только кусать губы, пытаясь справиться с нахлынувшим потоком чувств, от которого перехватывало горло, а сердце стучало быстро, сильно и мощно, и стук этот отдавался в висках, ушах, горле, внизу живота, даже между лопаток.

На языке крутилась тысяча слов, и хотя Ивайзуми не очень-то любил долгие разговоры, сейчас хотелось болтать без умолку, строчить словами, будто из пулемета, пытаясь рассказать Ойкаве, как же сильно он его любит, объяснить, что тот с ним делает, — но ни одно слово, ни одна, даже самая ладно построенная фраза, не смогли бы в точности описать, что творится с Ивайзуми, когда он ловит каждое движение глаз, лица, тела, отчего так дергает внутри, до невыносимой, выбивающей почву из под ног боли — и почему от боли этой хочется смеяться во все горло.

Вместо слов он просто наклонился, опершись рукой о противоположный бортик ванны, и Ойкава тут же сам подался наверх, навстречу, позволил втянуть себя в поцелуй — чувственный, долгий, неспешный. Торопиться не хотелось — не сегодня, не сейчас. Ивайзуми скользил языком по мягкой нижней губе Ойкавы, слегка покусывал ее, прихватывал верхнюю, а рукой водил по влажным плечам, поднимался по шее вверх, клал ладонь на затылок и перебирал тяжелые набрякшие волосы. Ойкава дрожал от прикосновений; руки его, горячие и мокрые, забрались под футболку, пальцы выписывали узоры на животе и боках.

Когда Ивайзуми ненадолго оторвался от Ойкавы, чтобы перевести дыхание, то просто подцепил повлажневшую ткань, стянул футболку через голову и бросил куда-то в сторону, не глядя.

Следом плеснула вода: Ойкава резко сел, прижался губами к голой коже прямо над кромкой штанов. Поцеловал напряженные мышцы, положил руку на живот. От него веяло жаром, кожа под ладонью мгновенно вспотела, в паху потянуло. Ивайзуми поерзал на бортике, нетерпеливо переступил ногами по полу, сам уже потянулся к завязкам на штанах, чтобы избавиться от лишней, мешающей одежды, но Ойкава оказался проворнее — резко дернул за завязки, приспустил штаны сразу вместе с трусами, стянул их почти до колен. И почти тут же накрыл член Ивайзуми ртом, обвел языком головку; горячая ладонь скользнула к яичкам, чуть их сжала.

Ивайзуми застонал. Чувство, что у него совсем нет кожи, вернулось: каждое касание, движение языка, пальцев ощущались так ярко, что перед глазами вспыхивали пятна. Он зажмурился, ловя ртом воздух, но лучше не стало, мир сузился до слуха и осязания, ощущения сделались только острее. Чтобы не сойти с ума, пришлось открыть глаза.

Ойкава больше не выглядел разморенным — он раскраснелся, подобрался, движения обрели привычную ладность и четкость. Даже минет он делал, как играл — собранно и технично. Только если на площадке Ойкава выискивал бреши в обороне соперников, то сейчас использовал все слабые места Ивайзуми, безошибочно зная, как поцеловать, лизнуть, погладить или надавить, чтобы тот захлебнулся воздухом и заскреб пальцами по каменному бортику. А еще Ойкава дразнился: втягивал головку в рот, щекотал языком; пальцы в это время массировали яички, чуть оттягивали их, сжимали — а потом он останавливался, выпускал член изо рта, убирал в сторону руку, и тогда из груди Ивайзуми вырывался протяжный разочарованный вздох, а все тело било крупной дрожью. Будто бы ничего не замечая, Ойкава гладил его по напряженным бедрам и животу, притягивал к себе за затылок, целовал, затем отстранялся, снова опускал голову между ног и как ни в чем ни бывало продолжал посасывать член — каждый раз, когда он так делал, у Ивайзуми воздух вскипал в горле, а удовольствие прошивало насквозь, проходило сквозь тело разрядом.

Он не знал, сколько это длилось — чувство времени и пространства окончательно исчезло, Ивайзуми точно плыл в тяжелом душном мареве, и ничего и никого вокруг не было, кроме Ойкавы, его рук, рта, его лица и тела. Может быть, вечер уже перетек в ночь, а ночь в утро. Может, уже закончился август, и начались отборочные, и где-то вовсю гремел чемпионат — а они все сидели в маленькой душной ванной, и Ойкава все дразнил его, доводил до исступления, до хриплых криков и стонов, до шума в ушах и цветных пятен перед глазами.

Нет, подумал Ивайзуми, с усилием собрав в кучу беспорядочные обрывки мыслей, ну какой чемпионат? Ойкава бы никогда в жизни его не пропустил. Да и он сам тоже.

Он же должен увидеть, как Ойкава взлетает над натертым полом арены, и еще должен принять от него мяч, и ударить так, чтобы блокирующие не успели даже опомниться. Но об этом он подумает потом, не сейчас, сейчас не время для волейбола.

Ойкава опять отстранился. Ивайзуми весь напрягся, и даже не застонал уже — захрипел, громко и протяжно. Безумно хотелось кончить, он уже долгое время балансировал на самой грани, но Ойкава прерывался ровно в тот момент, когда казалось, что еще немного — и все. Это выматывало, это было жестоко, и вместе с тем Ивайзуми думал, что готов провести так еще целую вечность, несмотря на то, что разочарование, накрывавшее каждый раз, когда Ойкава останавливался, было сродни самому глухому отчаянию.

Ивайзуми с нетерпением ждал, когда тот продолжит, но Ойкава продолжать не стал. Послышался плеск воды — он вылез из ванной. Перед глазами мелькнуло стройное подтянутое тело, взгляд тут же залип на длинных мускулистых ногах, покрытых тонкими светлыми волосками, на узких бедрах, талии, спине. Возбуждение, почти невыносимое, все еще туманило сознание, взгляд не успевал за быстрыми движениями; Ивайзуми понял только, что Ойкава что-то ищет в шкафчике над раковиной. Кажется, нашел — по крайней мере, назад тот вернулся с высоким пластиковым флакончиком. Моргнув, Ивайзуми опознал во флакончике смазку.

— Ты же не против, Ива-чан?

— Нет, — язык тяжело ворочался во рту, голос скрипел и срывался, будто у больного ангиной.

Соскользнув на пол, Ивайзуми нашарил свои штаны, подоткнул их под колени, уперся руками в бортик ванны. Ойкава за спиной длинно выдохнул, погладил его по ягодице, и от одного этого прикосновения Ивайзуми выгнуло, он почувствовал, как колени сами разъезжаются в стороны, и вскинул вверх зад.

В другой раз, наверное, он бы смутился своей позы, он до сих пор немного смущался в постели, оказываясь таким раскрытым, но сейчас Ивайзуми вело от желания продолжить, и когда Ойкава лизнул его между ягодиц, прямо по сжатой дырке, его всего затрясло. Ойкава, похоже, и сейчас собирался дразнить его до тех пор, пока в голове у него окончательно не помутится: он не торопился вставлять даже пальцы, а движения мокрого языка были такими хаотичными, с таким ломаным ритмом, что у Ивайзуми не получалось под них подстроиться. Каждое касание было неожиданным. Не видя Ойкаву, Ивайзуми не мог понять, что тот сделает в следующее мгновение — лизнет между ягодиц, поцелует бедро, тронет кончиком языка яички или попробует ввинтиться им в отверстие, немного раздраженное, чувствительное, пульсирующее. Когда Ойкава так сделал, буквально начав трахать его языком, Ивайзуми почти закричал. Он был уверен, что кончит прямо сейчас, еще до того, как тот прикоснется — если прикоснется — к до боли возбужденному члену.

Но Ойкава все-таки очень хорошо его знал. Оргазм уже подкатывал, в икрах и ступнях закололо, все тело напряглось, и Ивайзуми замер, предчувствуя оглушительный взрыв, когда Ойкава сжал пальцы вокруг его члена, почти у самого основания — и волна так и не взметнулась.

— Черт… — Ивайзуми вцепился в бортик, резко дернулся. — Черт, я не могу больше… Я сейчас умру…

— Ива-чан, ты бы себя видел… — голос Ойкавы, негромкий и тягучий, влился в уши. — Ты такой… — Ойкава навалился на него сзади, потерся скользким, хорошо смазанным членом между ягодиц, уткнулся носом в шею. — Такой… — поцеловав Ивайзуми в плечо, он отстранился, положил руки на бедра, член уперся в еще сомкнутое отверстие.

Ивайзуми обернулся через плечо ровно в тот момент, когда головка осторожно толкнулась внутрь — и увидел, как широко распахнулись глаза Ойкавы и как тот закусил губу. Сам он не мог уже даже стонать, во рту совсем пересохло, возбуждение мешалось с тяжелой, давящей усталостью — но стоило только бросить быстрый взгляд на лицо Ойкавы, как все чувства, приглушенные было физическими ощущениями, опять подступили к горлу. Стало трудно дышать, сердце прыгнуло в горло, забилось там с утроенной силой.

Ойкава входил очень медленно, осторожно. Ивайзуми безумно хотелось податься ему навстречу, прекратить эту долгую пытку, но он сдерживался, чтобы не сделать им обоим больно, и только хватал ртом воздух, слишком тяжелый и влажный, чтобы им можно было свободно дышать. Пот лился по лицу, спине и груди, член пульсировал и ныл, отверстие сжималось и разжималось, а когда член Ойкавы задел внутри чувствительную точку, Ивайзуми коротко вскрикнул. Он выпрямился, откинулся спиной на грудь Ойкавы, и Ойкава тут же обхватил его поперек живота, стиснул пальцы на боку, шевельнул бедрами.

Два стона слились в один, горячее рваное дыхание обожгло ухо, мягкие губы коснулись мочки.

— Ива-чан, Ива-чан, Ива-чан… — Ойкава мелко двигал бедрами, дрожал и повторял его имя, точно какую-то мантру. Ивайзуми просто нащупал его руку, переплел пальцы, сам несколько раз толкнулся бедрами вперед-назад — с силой, так, что к стонам и бормотанию Ойкавы прибавились влажные шлепки. Этот громкий, непристойный звук стал последней каплей. Ивайзуми почувствовал, что по ногам ползет вверх волна колких горячих мурашек, стиснул в кулаке член, и тут же низ живота скрутило, мурашки хлынули вверх по позвоночнику, к затылку и вискам, перед глазами вспыхнуло, и он кончил, громко застонав и дернувшись всем телом. Сперма выплеснулась тугой струей, мутными каплями осела на бортике ванны и полу.

Ойкава кончил следом за ним: с силой толкнулся в последний раз, до боли вцепился в Ивайзуми, прикусил ему плечо — и остановился, мелко дрожа.

На пол они так и повалились — вместе, не в силах больше даже стоять.

Если я сейчас умру, лениво подумал Ивайзуми, бездумно глядя в потолок, то даже не стану об этом жалеть.

***

Умереть, к сожалению, ему так и не удалось — пришлось подниматься, скрипя зубами и проклиная идею заняться любовью в ванной, через целый коридор от спальни, путь до которой теперь представлялся невероятно далеким и сложным. Ойкава, судя по всему, был с Ивайзуми согласен, поначалу он вообще отпихнул протянутую руку и заявил, что будет сегодня спать тут.

Ивайзуми несколько секунд даже всерьез раздумывал над этим предложением, пока наконец где-то в глубине души не поднял голову жестокий и беспощадный голос разума.

До кровати они добирались, спотыкаясь и держась друг за друга, будто пьяные. Ноги не хотели идти; уставшее, вымотавшееся тело отказывалось повиноваться, очень хотелось упасть на пол, да так и заснуть, и будь что будет. Подгоняло только осознание, что завтра с самого утра идти в зал, а значит, нужно как следует выспаться в удобной кровати.

В спальне было прохладно. Сухой, немного пыльный воздух после духоты ванной показался чуть ли не живительным. Даже немного прояснилось в голове — по крайней мере, Ивайзуми хватило ума поставить будильник, хотя Ойкава, уже забравшийся под одеяло, пробурчал, что замечательно встанет и без всякого будильника.

Ойкава всегда утверждал, что у него прекрасные внутренние часы, но почему-то, несмотря на них, просыпал в два раза чаще, чем Ивайзуми, а поднимать его рано утром приходилось и вовсе едва ли не пинками.

Вытащив из шкафа чистую пижаму, Ивайзуми влез в штаны и тоже забрался под одеяло. Закинул руку на плечо уже посапывающего Ойкавы, вторую просунул под подушку и блаженно закрыл глаза. Очень хотелось спать. В голове было почти пусто, все мысли окончательно выгорели, осталась только одна — яркая, обжигающая, переворачивающая все внутри. Мысль, которая всегда вертелась где-то на краю сознания, с которой он просыпался и засыпал, тренировался и выполнял кучу совершенно разных вещей — мысль естественная и привычная, родившаяся в его голове еще давным-давно, но до сих пор, даже спустя несколько лет, так и не утратившая своей силы.

— Я люблю тебя, — не в силах промолчать, выдохнул Ивайзуми, чувствуя, как накатывает дремота. — Боже мой, как же я все-таки тебя люблю.

Он уже падал в крепкий, здоровый, спокойный сон, когда зашуршало одеяло, и где-то на краю слуха послышалось сонное и очень, очень тихое:

— Я тоже.

fin