Actions

Work Header

Сири и Лулу: Joy Ride

Chapter Text

I said I know it's only Rock 'n Roll but I like it.
The Rolling Stones

На маленькой сцене, втиснутой между стойкой бара и стеной, бесновались «Silversnake», адепты глэм-рока местного пошиба, одна из тех крышесносных (и никому нафиг не всравшихся) локальных команд, что во множестве колесили по захолустным городкам со своими паршивыми песнями, паршивыми инструментами и паршивыми подружками. Музыка, сотрясавшая этим вечером стены низенького одноэтажного строения с мигающей неоновой вывеской снаружи, была на редкость дерьмовой. Но двадцать с лишним парней и девок — двадцать с лишним прыщавых, тупых, бухих идиотов в растянутых, когда-то черных, а теперь буровато-серых футболках — прямо-таки заходились в экстазе, дурея от скоростных гитарных риффов, уханья ударной установки и нового фронтмена «Снэйков» по кличке Лулу Слиппери. Лулу драл глотку, пытаясь перекричать остальных музыкантов (похоже, те до сих пор не врубились, что играют в сраной забегаловке для несчастной кучки фриков, а не на стадионе для тысяч фанов) — и голос вокалиста лишь изредка прорывался сквозь бурлящее варево звуков пронзительными, нехило бьющими по ушам взвизгиваниями.

Впрочем, с таким же успехом Лулу мог вообще не петь (блистательный, великолепный, восхитительный Лулу Слиппери из «Снэйков», влажная мечта всех девчонок с окрестных ферм и придорожных забегаловок) — черт возьми, его не слушают, его смотрят! Смотрят во все глаза — как Лулу в амфетаминовом вдохновении крутится на пятачке сцены, сучит ногами, обтянутыми змеиной кожей лосин, трясет длинными, прямыми, пергидрольно-белыми волосами и, выставив перед собой свою трость, выгнувшись «надрачивает» серебряный набалдашник в виде головы змеи, заставляя облепивших сцену девиц визжать и писаться от восторга. О да, они любили его, Лулу Слиппери, парня из ниоткуда, прибившегося к «Снэйкам» этим летом, — любили ровно до тех пор, пока не кончалось его маленькое шоу. И сейчас, возвышаясь над ними, как какой-то съехавший с катушек, обсыпанный блестками Иисус, Лулу имел их всех — имел по самые яйца.

Мощные волны угара, бьющие со сцены, сметали всё на своем пути — но только не компанию молчаливых ребят за барной стойкой. Трое парней в заношенных кожаных куртках и две девицы, такие же «поношенные», пили пиво, угрюмо посматривая на сцену. На спинах парней виднелись «цвета», блеклые на фоне сверкающих нарядов «Снэйков»: собачья морда с оскаленной пастью и надпись «Бешеные Псы». Они ехали весь день, собираясь присоединиться к основной колонне для пробега в честь Дня Независимости, и остановились отдохнуть и залить пивом пылающие от жары глотки. Двум Псам постарше, ясное дело, было не по нутру глазеть на это пидорское, по их мнению, представление, но жажда и зудящие от долгой езды яйца оказались сильнее неприязни к глэмерам и их поклонникам. В другое время и в другом месте они нахер раздолбали бы сцену вместе с теми мудаками, что на ней кривлялись, — вмазали бы их размалеванные рожи в стену разок-другой — «но не сегодня, старик, не сегодня, так что сбавь обороты — мы не должны просрать пробег из-за проблем с какими-то долбоебами в блестках». С этими словами один из Псов положил руку на плечо младшего приятеля, красивого черноволосого парня, горячего, как пекло, и злого, как черт. Звали его Бродягой Сири, а настоящего имени никто не знал.

Сириус смотрел на кривляющегося на сцене фронтмена «Снэйков» так, будто хотел прожечь в нем дыру. Палящее солнце, жар, пышущий от раскаленного асфальта, долгая поездка, которая вначале казалась крутым приключением, а под конец — адовой мукой, взвинтили нервы Сириуса до предела. Он заливался пивом, но никак не мог избавиться от комка злости где-то внизу живота — той злости, что скручивалась в нем уже очень давно и достигла предела, когда Сириус ехал по бесконечному шоссе на своем ревущем, пылающем хромом «чоппере», вибрировавшем у него между ног. Прошло около двух лет с тех пор, как Сириус ушел из дома — свалил из этой проклятой дыры, послав ко всем чертям чопорную суку-мамашу, братца, подлизу и дерьмоеда, и всё «благороднейшее и древнейшее семейство Блэков» — и, мать твою, Сириус никогда не жалел об этом, ни одной ебаной секунды не жалел. Наследство, оставленное дядей Альфардом, — храни Господь душу славного старикана! — быстро разнеслось по ветру, как разносится пыль, взрытая колесами байков, как рассеялся пепел волшебной палочки, которую Сириус торжественно сжег. От всей этой адовой прорвы денег остался только его верный «Харлей». Но зато, старик, у Сириуса теперь есть другое, есть нечто куда большее, чем деньжата дядюшки Альфарда и вообще все деньги в этом давно спятившем мире: свобода. Свобода, дорога и ветер, и «Бешеные Псы», и стрелка спидометра, дрожащая у отметки «90». Вот, старик, что значит жить на всю катушку.

Так успокаивал себя Сириус, продолжая сверлить взглядом клоуна из «Silversnake», но комок злости, горящий и пульсирующий, всё разрастался. Сириус сжимал пивную бутылку, борясь с желанием разбить ее об голову того педика в выебистых шмотках, скачущего по сцене, — да похую, об голову любого, кто попадется на пути. Каждый из этих фриков бесил Сириуса настолько, что ему хотелось орать от злости. Тупые ублюдки, пускающие слюни на белобрысого недомужика в бархатном камзоле, кружевах и блестящей помаде.

Сириус допил пиво и с грохотом, потонувшем в завываниях шред-соло, поставил бутылку на барную стойку. Он и сам не мог понять, почему его так выбешивает этот тип. Чувствуя дрожащую, поднимающуюся изнутри злость, Сириус наблюдал за фронтменом «Снэйков», прищурив серые насмешливые глаза, казавшиеся совсем светлыми на фоне загорелой кожи. Лулу как раз начал свой коронный номер — под захлебывающееся гитарное соло имитировал еблю с басистом, — и зал ревел, визжал и топотал не то от возмущения, не то от восторга. Сириус ощутил, что раскаленный нерв, который сдерживал распухающий комок злости, готов оборваться. Соскользнув с табурета у барной стойки, Сириус привычным ленивым движением подтянул брюки — черные, кожаные, заскорузлые от грязи, пота и машинного масла — и с жесткой усмешкой оглядел толпу.

Один из Псов по-доброму пихнул Сириуса в плечо:

— Остынь, приятель.

— Я просто хочу отлить, — сказал Сириус.

Пидор в кружевах, еще минуту назад вертевший задом на сцене, куда-то делся, и злость, пульсировавшая в Сириусе, отпустила. Почесывая под ремнем брюк, он протиснулся к двери сортира. В нос тут же ударил едкий запах мочи. Сортир был тесным, зассанным, с треснутым умывальником у одной стены и тремя кабинками у другой. Фанерные стенки кабинок разбухли от сырости. Здесь горела мигающая тусклая лампа дневного света, и Сириус на пару секунд остановился, привыкая к свету после озаряемой яркими вспышками темноты бара. От музыки, бьющей из-за двери сортира, дрожали крашенные зеленым облупленные стены.

Первая кабинка оказалась занята: Сириус слегка пнул дверцу ногой в сапоге — дверца не подалась, а изнутри на Сириуса обрушился поток невнятной ругани. Сириус разобрал только: «съебись» и «пососи мой хуй», остальное потонуло в сдавленном кашле и таких звуках, будто кого-то нешуточно выворачивало наизнанку. Дверца следующей кабинки была распахнута, но там, нагнувшись над толчком, сидел на корточках тот самый сучий вокалист «Снэйков», бесивший Сириуса весь вечер. Сириус остановился, разглядывая его спину в серебристом бархатном камзоле. Трость с набалдашником в форме змеиной головы валялась рядом на зассанном полу. Поначалу Сириус решил, что «Снэйк» блюет, но потом разглядел: тот сделал на крышке унитаза кокаиновую дорожку и с шумом ее вдыхал. «Хренов торчок», — подумал Сириус. На ходу ему пришло в голову, что можно подобрать с пола змеиную трость и сломать ее о хребет хозяина, но Сириус уже прошел мимо, и ему было влом возвращаться.

Ввалившись в последнюю кабинку, он поднял носком сапога крышку унитаза. Расставив ноги и расстегнув молнию брюк (по традиции «Бешеных Псов», нижнего белья Сириус не носил — да и не было у него трусов), он стал мочиться, бездумно уставившись в исписанную всякой херью стену перед собой. Было слышно, как мощная струя бьет в унитаз. Дверцу кабинки он не закрыл (а нахуя?) и когда уже стряхивал с члена капли мочи, почувствовал, что кто-то пялится на него сзади. Не застегиваясь, Сириус повернулся.

Ага, так оно и было: у дверцы кабинки маячил фронтмен «Снэйков», с этим его бесящим, размалеванным, как у шлюхи, лицом и змеиной тростью. «Снэйк» пристально смотрел на Сириуса — вернее, на его член.

— Чего вылупился, ушлепок? Отсосать хочешь? — выплюнул Сириус — а Лулу, этот, мать его, ебанутый на всю голову псих, как по команде протиснулся в кабинку, уселся на унитаз — и правда заглотил член Сириуса.

Сириус прифигел. Он сказал про «отсосать» чисто фигурально — так же, как тот блюющий мужик из первой кабинки, — и хрена с два собирался на самом деле давать фронтмену «Снэйков» в рот. Сириус схватил Лулу за блестящие волосы — хотел оттащить от своего члена — но потом подумал: какого черта? Этот обдолбанный в хлам глэмер сосал грязный соленый хуй Сириуса так, будто от этого зависела его жизнь, и уже через пару секунд Сириус понял, что ни одна шлюха и ни одна байкерская «мамочка», которых он поимел за последний год, никогда не давала и, по ходу, никогда не даст ему такой встряски. Сириус захлопнул дверь, уперся в нее левой рукой, на правую намотал волосы «Снэйка» и со всей дури пихнул свой член ему в глотку. Лулу оказался прижатым к потному, заросшему густым черным волосом паху Сириуса и замычал — в знак протеста, что ли?

— Соси, сука, — подбодрил его Сириус сквозь зубы. — Блядь, сука, ебаный пидор… — кажется, это было не совсем то, что Сириус хотел сказать — он уже плоховато соображал; но Лулу, подгоняемый отрывистой бранью Сириуса, и в самом деле заработал как бешеный. Посмотрев вниз, Сириус встретился взглядом с его глазами, почти черными из-за расширившихся зрачков, увидел на своем члене руку «Снэйка» с накрашенными серебристым лаком ногтями, его лицо с потекшей «штукатуркой» и то, как он заглатывает член, размазывая по нему перламутровую помаду… «Бля-я-ядь», — выдохнул Сириус, прижимаясь пылающим затылком к холодной стене сортира.

Кто-то забарабанил в дверцу кабинки. Сириус с силой толкнул дверцу, попав «барабанщику» по ебалу, и крикнул, чтобы тот убирался ко всем хуям. Сириус уже почти кончил — дергал глэмера за белобрысые патлы, чтобы его рот оказывался под нужным углом, и, приподнимаясь на носки сапог, долбил его в горло сверху, как в пизду, — а тут какой-то хрен рвется в кабинку и орет что-то про копов. Какие, к черту, копы?!

Навалившись на Лулу (и чуть не вдавив его обтянутую змеиной кожей задницу в унитаз), Сириус схватил его за уши и спустил ему в рот не вытаскивая — прямо в горло этому сукиному сыну. Клянусь, пару секунд у глэмера был такой вид, будто сперма вот-вот полезет у него из ушей, — да-а-а, старый добрый Бродяга Сири залил ему полный бак под завязку.

Вытащив член, он вытер его об припухшие (не то от ебли, не то от дешевой помады) губы «Снэйка» и вправил мокрый член в брюки. Сириус толкнул дверцу кабинки, ожидая увидеть того придурка, который барабанил в дверь, но в сортире никого не было. Слегка пошатываясь, он вышел из кабинки, открыл кран и плеснул холодной воды себе в лицо. Как-то раз один старый сорокалетний педик купил Сириусу пиво за то, чтобы Сириус позволил ему отсосать, — но этот чокнутый глэмер там, в кабинке, был чем-то совсем, совсем другим. Сириус чувствовал себя так, будто проскочил на вираже на скорости восемьдесят миль в час. Он стоял над умывальником, загоняя воздух в горящие легкие, и просто охуевал от мысли, что ебля в рот в кабинке сортира оказалась круче, чем всё, что он испробовал в своей проклятой жизни.

Сириус даже не сразу услышал голос за спиной, сипловатый и надорванный:

— Эй, парень… Слышишь? Там реально копы, — это Лулу, выползший из кабинки, открыл дверь сортира, выглянул в бар и тут же захлопнул дверь, дернув задвижку.

Сириус оглянулся. Глэмер ухмылялся (в размазанной помаде и с подтеками серебряной подводки — настоящий клоун) — похоже, полицейская облава казалась ему смешной до усрачки. Хренов псих.

— Я валю через окно, — объявил он — и дерганой, как будто танцующей, походочкой прошествовал к противоположному концу сортира. — Ты со мной?

Сириус подумал о своих друзьях там, в баре, — они сидели перед самым входом, и копы наверняка уже их замели — о симпатичной девчонке-малолетке, которую они этим утром подобрали на дороге… А потом подумал о копах, которые с цепи срывались, стоило им увидеть «цвета», ебучие ублюдки, — они прямо кончали, когда кто-нибудь из «Бешеных Псов» попадал им в руки. Им ничего не стоило засадить Сириуса — да и любого из Псов — за решетку из-за какой-нибудь несчастной пары неоплаченных штрафов, а у Сириуса не было никого, кто внес бы за него залог… «К черту ребят, — сказал себе Сириус, — к черту пробег и к черту всех Псов. Я съебываю отсюда».

Как раз в этот момент Лулу разбил заколоченное окно набалдашником трости.