Actions

Work Header

Я выбираю тебя

Chapter Text

Ивайзуми всегда было интересно, кто выбирает тренировочные лагеря команде. Судя по всему, эти люди руководствовались принципом «преодоление во всем». По крайней мере, ехали они уже пятый час, и Ивайзуми одолевали самые зловещие предчувствия. В прошлый раз им пришлось играть на траве, а ночевать, как выразился тренер Мизогучи, на свежем воздухе. Еще раньше был неплохой зал, но в двадцати метрах от гостиницы проходила большая железнодорожная ветка, по которой пустили сверхскоростные поезда. В этот раз наверняка будет что-то еще более незабываемое.

Нещадно болела спина, пришлось в очередной раз поменять положение. Ойкава, который дремал, согнувшись в три погибели, завалился на плечо, и Ивайзуми пихнул его кулаком.

— Уже приехали? — сонно вскинулся Ойкава и тут же мучительно застонал, пытаясь вытянуть ноги.

— Нихрена, — буркнул Ивайзуми, автобус качнулся, бодро въезжая в поворот, а Ойкава возмущенно булькнул, когда Ивайзуми навалился на него всем телом.

Господи, когда это закончится. Он немного полежал, собирая остатки моральных и физических сил, оттолкнулся и сел ровно.

— Ты, между прочим, тяжелый, — разнылся Ойкава.

Ивайзуми щелкнул его по носу, но Ойкава только взглянул сонно из-под полуопущенных ресниц и улыбнулся.

— Ну извини, — все-таки сказал Ивайзуми и вздохнул. В конце концов, Ойкава не виноват, что может спать в любом состоянии и положении, а сам Ивайзуми никогда не высыпался во время пути.

— Разбудишь меня, как приедем. — Ойкава завертелся, словно кот, выискивая позу поудобнее, ткнулся Ивайзуми в плечо и так замер. А через некоторое время задремал.

Вот же повезло-то, он, наверное, даже стоя мог бы спать — как лошадь. За окном вставал рассвет, воздух посерел, и теперь можно было разглядеть, где они едут. Тянулись поля, хотя автобус вроде бы давно выехал за пределы Мияги; иногда мелькали небольшие аккуратные группы домов. Ивайзуми пошевелился. Смотреть по сторонам было скучно, да еще и торчащий вихор Ойкавы частично закрывал обзор. Ивайзуми прижал к упругую прядь — не то чтобы он увидел сильно больше, но надо было чем-то занять руки.

— Ива-чан меня трогает, — пробормотал Ойкава ему в плечо, и Ивайзуми вздохнул, отпихивая его от себя.

— Мне скучно, — сказал он.

— Тебе всегда скучно, — заметил Ойкава и потянулся. Потом посмотрел на часы и сказал: — Скоро должны приехать.

— Почему ты так решил?

— Тренер Мизогучи сказал, что на дорогу уйдет пять с половиной часов. Пять уже прошло.

Ивайзуми наклонился в проход и посмотрел вперед — со своего места ему было видно только плечо Мизогучи, но, похоже, тот тоже не спал. Словно почувствовав взгляд, Мизогучи обернулся, приподняв брови, и Ивайзуми постучал пальцем по часам.

Тот кивнул, зашевелился и встал. Автобус снова плавно накренился, Мизогучи ухватился рукой за спинку кресла, а Ойкава завалился на Ивайзуми.

— Ребята, подъем, объявление.

Сонный автобус, до того ровно гудевший тихими разговорами, словно вздохнул, зашевелился, Киндаичи вскинулся и заполошенно воскликнул: «Что? Я проспал?!», раздался смех.

— Говорите, тренер, — щедро разрешил Ханамаки, Мизогучи сдвинул брови, потом что-то кинул все еще сидящему Ирихате и прочистил горло.

— Мы уже подъезжаем, будем примерно, — он взглянул на часы, — через двадцать минут. Так что просыпайтесь, приходите в себя, если кто-то хочет в туалет — потерпите, лучше приехать пораньше.

— А если кому-то невмоготу? — тоненьким голосом поинтересовался Мацукава, было слышно, как заржал в кулак Ханамаки.

— Если кому-то невмоготу, — сурово обвел взглядом салон Мизогучи, — мы остановимся. Но этот человек после приезда носит из автобуса за всеми сумки.

Раздался смех, Ивайзуми тоже фыркнул, вернулось хорошее настроение. Покосился на Ойкаву — тот сосредоточенно изучал экран своего телефона, потом что-то быстро написал и погасил экран. Опять, наверное, переписывается с кем-то из своих поклонниц. Эти готовы болтать с ним в любое время дня и ночи, даже в пять утра. По мнению Ивайзуми, это был сущий кошмар.

По бокам замелькали деревья, автобус затрясло, и Ойкава с любопытством сплющил нос о стекло.

— Я посмотрел по карте. Здесь нет ничего интересного, — сказал он, не отрывая взгляда от проплывающего за окном пейзажа.

— Железная дорога? — хмуро поинтересовался Ивайзуми.

— Нет.

— Моря тоже нет. И источников нет.

Ничего нет, и они едут прямиком в пустыню. Чудесно.

— Но хоть что-то там есть?

— Кафе, — пожал плечами Ойкава и поднял спинку кресла в вертикальное положение. — И заправка.

Ивайзуми тоже поднял спинку, потянулся и потряс головой. На утренней тренировке он будет как переваренная рыба — разваливаться на куски. Хорошо, если вечером удастся донести ноги до подушки. И хорошо, если по ночам можно будет высыпаться.

Автобус снизил скорость и сейчас катил, мелко подпрыгивая, между невысокими домами. Не останавливаясь, проехал центр поселка, водонапорную башню, углубился в лес и вдруг затормозил.

— Приехали, — объявил Мизогучи громко, и Ивайзуми удивленно посмотрел в окно. Стекол касались ветви деревьев, зеленые листья дрожали на ветру, но, за исключением низко гудящего мотора, вокруг царила тишина.

Ойкава зашевелился, и Ивайзуми вжался в кресло, давая ему протиснуться мимо.

— Куда же вы, капитан? — провозгласил Ханамаки, цепляя его за куртку, — негоже убегать первым с тонущего корабля!

Ойкава рассеянно улыбнулся и выпрыгнул наружу. А автобус сразу же пришел в движение: команда потянулась к выходу, переговариваясь и смеясь. Ивайзуми вышел последним — и от лесного воздуха сразу же закружилась голова, а утренняя сырость немедленно вцепилась в голую кожу. Ойкава выглядел до отвращения бодрым, и Ивайзуми отвернулся.

Его сумку из недр багажного отделения уже вытащил Киндаичи. Ивайзуми огляделся — а куда, собственно, идти-то?

— За мной, — скомандовал Мизогучи.

Ирихата о чем-то договаривался с водителем автобуса, Ойкава сонно насвистывал, Куними, кажется, спал на ходу. Они двинулись между деревьев по узкой петляющей тропинке, Ойкава шагал впереди так самоуверенно, как будто лично выбирал это место. Когда он резко остановился, идущий следом Мацукава красиво вписался ему в спину.

Ивайзуми ускорил шаг и протиснулся мимо столпившейся команды, встал рядом с Ойкавой и посмотрел. Молчание затягивалось.

— Ну, — сказал наконец Ивайзуми, — все могло бы быть намного хуже.

— Поезда тут точно не ходят, — подтвердил Ойкава и нерешительно пошел вперед.
Бывшая американская база была крошечной — когда-то тут располагались связисты и сейсмологи, потом они свернули свою работу и базу временно законсервировали, передав местному муниципалитету. Который, исправно следя за порядком, представления не имел, что с ней делать — расположенная в глуши, без удобных дорог, база не годилась даже как место отдыха.

Зато там было проведено электричество, имелась вода, надежная крыша, и — самое главное — очень приличный спортивный зал. Тренажеры — как и прочий инвентарь — конечно, вывезли, но Ирихата утешил — волейбольную сетку они с собой взяли, а крепить ее есть куда, он проверял лично.

И вообще, если место понравится, можно будет ездить сюда регулярно. Ивайзуми скептически смотрел на невысокую стену, украшенную колючей проволокой, и думал, что где-то здесь таится подвох. Впрочем, размышлять все равно не было смысла — они на месте.

Подвохи начались сразу же, едва они попали на территорию. Тощий старикан, оказавшийся сторожем и одновременно местным лесничим, выдал им ключи от помещений, показал, где брать воду и как включать электричество, а потом сел на велосипед и укатил, пообещав появиться через два дня — к их отъезду.

Во-вторых, выяснилось, что помещения проектировались по-европейски: маленькие комнатки-спальни, рассчитанные на двоих-троих, в которых было чертовски холодно и сыро. Во-вторых, готовить им нужно было самим.

— Первыми готовят Ханамаки и Мацукава, — объявил Мизогучи в общей комнате, заглянув в свой планшет.

— Мы все умрем, — громко и отчетливо проговорил Ватари.

— Я не проголодался, — в том ему сказал Яхаба, и тут же получил тычок в ребро от Мацукавы.

— Вы что, не верите в ваших семпаев? — сурово поинтересовался Ханамаки.

Яхаба в ответ посмотрел скептически и почесался. Ивайзуми вздохнул и пошел прочь.

— Это всего лишь завтрак, — сказал он. — Вряд ли они его испортят. Пойду, посмотрю, где нам спать.

Ойкава увязался следом. Они переходили из комнаты в комнату, и Ойкава все больше хмурился.

— Так, — сказал он, когда они закончили осмотр спальных мест. — Выносим эти дурацкие железные кровати из первой комнаты, она, кажется, продувается меньше всех.

— Мы будем как селедки в бочке.

— Это всего лишь одна ночь, — отмахнулся Ойкава. — Зато не замерзнем.

Как ни странно, поместились все, у стены даже осталась узенькая дорожка, чтобы можно было пройти к своему месту. Ойкава был так доволен, что хотелось дать ему пинка. При взгляде на расстеленные футоны смертельно захотелось спать. И Ойкава сразу начал тормошить, приговаривая:

— Не спи, Ива-чан, не смей закрывать глаза, — за что, в конечном итоге, получил по шее, зато спать расхотелось

Когда выяснилось, что Ханамаки с Мацукавой сносно справились с завтраком, Ивайзуми повеселел, а утренняя тренировка окончательно отогнала сонливость. После обеда они до самого вечера играли в двухсторонки, и только когда Ирихата объявил о том, что на сегодня — все, Ивайзуми понял, что валится с ног.

Он так устал, что не смог отбиться от Ойкавы, который притащил его за шиворот в столовую и объявил героем дня. По какой причине — Ивайзуми так и не понял, потому что слишком хотел спать, но справедливо рассудил, что если он сделает то, чего хочет Ойкава — например, поест, — то его после оставят в покое.

Прохладной воды в душе он даже не почувствовал, холода в комнате, где еще никого не было — тоже. Просто упал на свой футон, завернулся в одеяло и мгновенно уснул. Последней мыслью было что-то про будильник, но сил открывать глаза уже не было. Ойкава разбудит, не упустит такой шанс.

Он просыпался медленно, выплывая из пустого глубокого сна под бегущие по всему телу мурашки удовольствия. Так бывает, когда снится что-то хорошее, Ивайзуми всегда досадовал, что такие сны никогда не запоминаются — в сознании всегда оставалось только чувство глубокого счастья. В этот раз все было иначе. Прикосновения к губам, осторожные и мягкие, казались совсем настоящими, и Ивайзуми судорожно вздохнул, приоткрывая рот — а потом окончательно проснулся. В тишине заполненной спящими людьми комнаты над ним нависал Ойкава и целовал его.

Ойкава? Целовал его? Ивайзуми распахнул глаза, а Ойкава отшатнулся. В широко распахнутых глазах отразилась круглая луна. А потом он вскочил и бросился прочь. Ивайзуми сел на футоне, тупо глядя в стену перед собой. В груди стыла пустота, губы пощипывало, в голове ворочались мысли — тяжелые, как камни.

Ивайзуми прислушался к спящему лагерю — царила тишина, только за окном поскрипывала сетка, да раздавалось едва слышное дыхание спящей команды. Он потрогал подушку рядом. Холодная. Интересно, сколько Ойкава тут сидел?

Закрыв глаза, Ивайзуми упал обратно на футон. Если поспать, половина проблем решится сама собой — как-то так говорил отец. Хорошо бы.

Утро началось с доброго приветствия Мацукавы — тот стащил нагретое одеяло и провозгласил, что цвет команды не должен так сладко дрыхнуть, ибо его очередь готовить завтрак. Его и Ойкавы.

При упоминании Ойкавы Ивайзуми дернулся, настроение, и без того не бившее фонтаном, упало еще на несколько пунктов. Сейчас произошедшее казалось сном, подернулось дымкой нереальности, словно все это случилось не с ним. Лучше бы Ойкаве не поднимать эту тему. Ивайзуми никогда не был трусом, но сейчас его не оставляла мысль, что между ними что-то неотвратимо ломается. Пока еще не поздно, можно сделать вид, будто ничего не произошло. Наверное.

Он молча выдернул одеяло из рук Мацукавы. С Ойкавой придется поговорить.

***

В маленькой кухне закипал большой чан с водой, на столешнице выстроились банки с овощами. Мизогучи сонно зевал, а Ойкава закладывал рис в большую кастрюлю. Ивайзуми хмуро сказал:

— Почему меня не разбудил?

Ойкава дернулся, и в кастрюлю высыпалась почти вся упаковка.

— Черт, — он в сердцах вытряс остатки риса и скомкал пакет.

Мизогучи засмеялся.

— Риса много не бывает, долей воды, останется на обед.

— Ива-чан, зачем ты пришел? Я сам справлюсь, — одновременно с ним произнес Ойкава.

— Ладно, ребята, — Мизогучи вытер руки полотенцем, — раз Ивайзуми все-таки проснулся, оставляю завтрак на вас.

Он протиснулся мимо, еще раз зевнул и закрыл за собой дверь.

На Ойкаве вместо фартука была повязана чистая футболка, сам он выглядел усталым и разбитым, под глазами залегли круги. Он плотно сжимал гбы и хмурился.

— Ты спал? — вырвалось у Ивайзуми.

Ойкава аккуратно уменьшил огонь под необъятной плитой, заглянул в кастрюлю и вытер руки о полотенце.

— Ива-чан, — тихо сказал он. — Нам нужно поговорить. Только не сейчас.

Заход — дрянь. Особенно от Ойкавы. Во рту горчило от мысли, что это — еще одна отсрочка момента, когда между ними все окончательно сломается. Он потянулся к плите и тут же получил полотенцем по пальцам.

— Руки прочь, — своим обычным тоном скомандовал Ойкава, — открывай банки и выкладывай в эти две миски овощи.

Ивайзуми только закатил глаза — ладно, ладно, то, что у него не получается рис, еще ничего не значит. Зато он, в отличие от Ойкавы, умеет готовить мясо. Мясо важнее. Они возились на кухне до тех пор, пока не подоспел рис. Проснувшийся лагерь наполнился руганью облитого холодной водой Киндаичи, тихим смехом Куними и ворчанием Мацукавы.

Завтрак начался по свистку, и Яхаба крикнул:

— Ложись, подача капитана!

Шутки про Ойкаву, который может метнуть котел, перепутав его с мячом, хохот и голодное недовольство — Ивайзуми казалось, что все идет как прежде. Пока Ойкава не задел его рукой и не шарахнулся тут же в сторону, едва не расплескав кипяток.

Сели они по разные стороны длинного стола, Ханамаки немедленно втянул его в разговор о достоинствах Кавасаки против Сузуки, и на какое-то время Ивайзуми выбросил Ойкаву из головы.

Но, едва началась тренировка, все стало хуже. Для начала Ойкава попросился играть за зеленых — и даже как-то смог убедить тренера, что это хорошая мысль. Ивайзуми, натягивая красную майку с первым номером, злился. Какого черта, они же собирались отрабатывать обратный крест. Яхаба выглядел удивленным, но спорить не стал.

«Красные» тренировочный матч выиграли, но больше из-за того, что у Ойкавы не шла игра, чем из-за собственных усилий. Второй состав выглядел раздосадовано, и Ирихата заставил Яхабу поменяться с Ойкавой местами.

После первого проиграного сета Ивайзуми подошел к тяжело дышащему Ойкаве, который стоял, упираясь руками в колени, и от души дал ему по шее.

Тот вскинул изумленное лицо, а Ивайзуми проворчал, не в силах смотреть в блестящие глаза:

— Играй давай, придурок, смотреть на тебя тошно.

— Ива-чан…

Слушать ничего не хотелось, поэтому Ивайзуми отвернулся и пошел прочь. Но после этого игра у них пошла как по маслу, Ойкава превратился в себя обычного, и теперь мячи не казались случайно брошенными глыбами камня.

И все же все было иначе. Раньше Ойкава был рядом — впереди или позади на шаг, а то и плечом к плечу, но сейчас он намеренно держался подальше. Перешучивался с Ханамаки и Мацукавой, подбадривал первогодок, долго разговаривал с ребятами из второго состава. Короче говоря, находил массу дел, чтобы поменьше быть рядом с Ивайзуми. Когда-то тот думал, что это недостижимая мечта, но сейчас у него было просто поганое настроение из-за этого отдаления.

Автобус подъехал, когда начало смеркаться. Первогодки таскали баулы в багажник, водитель скучающе курил, присев на корточки, тренеры о чем-то переговаривались в сторонке, а старик-сторож, розовея лицом, весело прокручивал на пальце увесистую связку ключей.

А Ивайзуми думал, что они в кои-то веки хорошо потренировались, и зал хороший. И никаких поездов, и даже, черт возьми, никто не отравился. Только подвох, которого он все время ожидал, оказался в другом. А еще его накрыло понимание, что поговорить с Ойкавой придется. Ивайзуми не был идиотом, а Ойкава никогда раньше не опускался до дурацких однополых шуточек. Но мысль о том, что лучший друг влюблен в него, все равно в голове укладывалась плохо. Господи, Ойкава, что с тобой не так?

Когда водитель покосился на часы и встал, все потянулись к дверям автобуса. Ойкава где-то затерялся, хотя он обычно проскальзывал первым, что занять место у окна, и они все время переругивались. Не то чтобы Ивайзуми любил сидеть возле окна, но это было делом принципа. Но Ойкавы не было, а значит, у Ивайзуми был шанс. Он плюхнулся на первое попавшееся место у окна, откинулся на спинку и достал наушники. Автобус медленно заполнялся, неожиданно показались какие-то незнакомые люди. Как выяснилось — местные, которых водитель согласился подхватить до Сендая, а Ойкавы все не было.

Когда он появился, почти все места были заняты. Он неуверенно застыл в проходе, озираясь, и после толчка Ханамаки влетел на сиденье рядом с Ивайзуми.

— Заснул? — спросил тот и принялся пробираться дальше, они с Мацукавой вечно садились на самые последние места.

— Ива-чан занял место, — заныл Ойкава, и Ивайзуми вздохнул.

— Ты бы еще дольше шел, и вообще стоя бы ехал.

Ойкава, вопреки обыкновению, ничего отвечать не стал, просто закрыл глаза и перевел спинку с горизонтальное положение, от чего Ватари, сидящий позади, раздраженно пнул кресло:

— Капитан, рано спать, имейте совесть.

— Ойкава-сан очень устал, — сообщил Ойкава, не открывая глаз. — Ойкава-сан будет отдыхать.

Ивайзуми отвернулся к окну. Он бы сказал, что Ойкава-сан просто давно не получал по шее, но сейчас это казалось неуместным и почему-то грубым. Ойкаву не хотелось трогать, словно он был стеклянным.

А когда автобус тронулся, он задремал, и Ивайзуми в очередной раз позавидовал его умению спать в любом месте и в любом состоянии. У него самого даже после двух дней интенсивных тренировок спать в автобусе все равно не получалось.

За окном темнело, обочина быстро мелькала размытыми полосами света, которые превращались то в светящиеся вывески, то в фонари, когда автобус притормаживал. Первогодки переговаривались, их тихие возбужденные голоса плавали где-то на периферии сознания, и Ивайзуми почти не вслушивался: «А я ему…», «…а если бы Ватари-сан…», «у Ивайзуми-сан подача, как…», «не знал, что Ойкава-сан…».

Ивайзуми, оказывается, тоже ничего не знал о своем друге. Он покосился на спящего Ойкаву — ресницы вздрагивали, когда на лицо падал мелькающий свет.

— Ойкава, — позвал Ивайзуми.

Тот некоторое время продолжал лежать неподвижно, потом открыл глаза. Облизал пересохшие губы, сказал хриплым голосом:

— Не могу уснуть.

Раньше Ойкава всегда приваливался к плечу Ивайзуми и сладко сопел, согревая своим дыханием. Предлагать что-то такое сейчас казалось форменным свинством. Ивайзуми вздохнул.

— Чем скорее мы поговорим, тем будет лучше.

Ойкава вздрогнул, на мгновение его глаза сделались больными, а потом он сжал губы и кивнул.

— Если хочешь, зайдем ко мне.

Ивайзуми задумался.

— Во сколько мы приедем?

— В четыре… в пять утра? — пожал плечами Ойкава. — Не знаю.

— Тогда я иду к себе, переодеваюсь и заворачиваю к тебе. До занятий будет три часа, все успеем обсудить.

— Ладно, — Ойкава, повернув голову, смотрел в чернильное окно, в котором отражался салон автобуса.

— Спи теперь, достал, — это прозвучало грубо, но Ивайзуми и в лучшие-то времена не особенно умел проявлять сочувствие.

Ойкава лишь улыбнулся в ответ и прикрыл глаза. Кулаки отчаянно зачесались — что это еще за скорбная морда и жертвенная фигня? Конечно, если Ойкава и правда влюблен в него, это беда, но не надо при этом делать такое лицо. Сразу хочется двинуть.

От злости горели уши, чертов Ойкава. Чертов, чертов Ойкава, еще и сидит тут с несчастным видом. Ивайзуми глубоко вздохнул. Может быть, они поговорят, и все окажется не так страшно, мало ли что ему в голову ударило, все увлечения Ойкавы проходили очень быстро, Ивайзуми-то знал.

И противный голос нашептывал, что теперь он еще знает, почему. Это было несправедливо. Зачем Ойкаве понадобилось тянуть к нему руки? И сколько раз он так делал — смотрел или целовал? Ивайзуми спустился на кресле, вжал голову в плечи и закрыл глаза.

Ойкава тоже не спал. Ивайзуми слышал его дыхание, и злость почему-то не уходила.

Автобус притормозил, высаживая первого из учеников; до их с Ойкавой домов он докатил только через двадцать минут. К тому времени салон наполовину опустел, хорошо, что по понедельникам у них нет тренировок, вечером Ивайзуми придет из школы и сразу ляжет спать.

Когда они остановились на перекрестке, Ивайзуми хотел было пихнуть Ойкаву, но тот быстро встал, потянулся, пожелал всем хорошего дня и начал пробираться к выходу. Ничего не оставалось, как идти следом, Ойкава выглядел отвратительно веселым, аж зубы сводило от такого притворства. Больше всего Ивайзуми не любил, когда Ойкава вел себя вот так — когда все хреново, но надо улыбаться.

Они выпрыгнули на тротуар, вытащили свои сумки и помахали вслед отъезжающему автобусу. Дальние дома еще скрывала серая дымка ночных облаков, но город уже просыпался. Ойкава пинал свой баул, и Ивайзуми никак не мог разглядеть выражение его лица — он все время отворачивался. В горле неприятно першило, а грудь стягивал тугой обруч.

— Сейчас, — тихо проговорил Ивайзуми. — Мы поговорим сейчас. Потому что ты меня достал, Ойкава.

На какой-то момент он испугался, что не сдержится, скажет, как он хочет, чтобы все оставалось как прежде, а этого идиотского поцелуя не было.

— Хорошо, Ива-чан, — покорно согласился Ойкава. — Идем.

Они медленно добрели до детской площадки. Сколько себя Ивайзуми помнил, она всегда была забита малышней и молодыми мамами. Дети возились, бегали, сновали между раскрашенных фигур и качелей. И сейчас, пустая, она была почти не узнаваема.

Они бросили сумки у невысокой горки с гладкой, словно отполированной поверхностью, Ойкава оперся спиной о ее бок и опустил голову. Ивайзуми уперся коленом рядом и заложил руки за голову.

За то время, что они знакомы — хотя ладно, надо называть вещи своими именами, за то время, что они дружат — между ними случалось разное. Они сорились и мирились, попадали в переделки и переживали общий триумф. Ивайзуми до сих пор помнил, как в младшей школе Ойкава не раскололся, что это Ивайзуми брал машину отца, а Ойкава в этом не участвовал. Их тогда наказали обоих, а все потому, что Ойкава первым добежал до врезавшейся в столб машины и залез в салон. Тогда-то Ивайзуми и понял, что Ойкава хоть и придурок, но с ним можно иметь дело. Ойкава был единственным, кому бы он доверил все, что угодно. И после ссор они только крепче мирились. Но такого не случалось никогда — это была ведь не ссора, а… Непонятно что.

Ойкава все ниже вешал голову, и Ивайзуми, вздохнув, начал первым.

— Почему ты меня поцеловал? — и торопливо добавил, пока не передумал: — Ты что, влюбился в меня?

На миг показалось, что Ойкава сейчас расхохочется, скажет — здорово я пошутил, Ива-чан — но только на миг. Ойкава вскинул голову, и Ивайзуми с досадой пнул горку. А потом еще раз. Дерево скрипнуло, звук прокатился по всей площадке.

— Прекрати, Ива-чан, — теперь Ойкава смотрел сердито. — Весь район перебудишь. — А потом вдруг покраснел. — С поцелуем… Извини, это случайно вышло. — Он цеплял пальцы «замком» и выгибал ладони, и Ивайзуми не мог оторвать взгляда от его рук. Сам Ойкава мог сочинять, сколько угодно, но его руки не врали никогда. Сейчас они жили собственной жизнью — дерганой, переломанной и суетливой. — Я никогда раньше так не делал, правда, не знаю, что на меня нашло, почему именно тогда. Ты же крепко спишь, я иногда смотрел на тебя, знаешь, когда можно не скрываться, вдруг кто-то подумает не то, ладно, я, а ты-то… Ты мой лучший друг.

Ивайзуми почему-то думал, что Ойкава сейчас расплачется. Но тот продолжал говорить, негромко и монотонно, глаза были сухие и блестящие, и от этого было хуже. Но хуже всего было от осознания, что он ничего не может сделать. Он не может заставить Ойкаву перестать чувствовать, он не может дать ему то, чего он так хочет. И от этого было неожиданно больно. Даже от понимания, что Ойкава умудрился влюбиться в него черт знает когда — на первом году средней школы, — не было так больно. Сказать было нечего, все казалось каким-то глупым. А еще Ивайзуми даже не представлял, оказывается, сколько для него значила дружба с Ойкавой. Если представить на миг, что Ойкава возьмет и переведется в другую школу — в животе сворачивается холодный узел.

Они проговорили почти два часа, и это был самый тяжелый разговор в жизни Ивайзуми.

— Пошли, — сказал он, когда Ойкава, выговорившись, устало закрыл глаза. — Родители волнуются, два раза сообщение присылали.

Ойкава достал мобильник, посмотрел на экран и что-то быстро написал.

Они двинулись вперед, Ивайзуми загребал носками кроссовок песок, а Ойкава шагал следом.

— Ива-чан.

— М?

— Мне стало легче.

— Поздравляю, — мрачно ответил Ивайзуми.

Ойкава засмеялся, и захотелось дать ему по лбу.

— Ты ведешь себя так, будто влюбленность — что-то вроде инвалидности, — заметил Ойкава.

— В меня — да, — отрезал Ивайзуми.

— Знаешь, я больше всего боялся, что нашей дружбе придет конец, — голос Ойкавы все-таки дрогнул, и Ивайзуми поморщился — ну что за идиот.

— Одним недостатком больше, одним меньше — не имеет значения, — с досадой сказал он. И все же сказал то, что не давало покоя во время разговора: — Я ничего не могу тебе дать, Ойкава. Извини.

— Я знаю, — легко отозвался тот. — Иначе я бы давно уже что-нибудь сделал. Ну, ты понимаешь…

— Признался бы?

— Да, — в голосе наконец-то почувствовалась улыбка.

— Ладно, с этим разобрались, — с души свалился огромный камень, и даже дышать стало легче. — Тогда давай быстрее.

— Ива-чан, — тон Ойкавы резко изменился, и Ивайзуми обернулся. Ойкава стоял, широко расставив ноги и сжав кулаки, утренний ветерок трепал мягкие пряди, и выглядел он так, будто в одиночку собрался победить Шираторизаву. — Я тебя люблю.

— Ну, эээ, ладно, — ошарашено проговорил Ивайзуми. — Я должен что-то ответить? А я тебя — нет.

— Это жестоко, Ива-чан, как ты можешь? — разнылся Ойкава, пристраиваясь рядом.

Ивайзуми хищно усмехнулся:

— Я все могу.

А потом они поняли, что забыли на площадке сумки, и за ними пришлось возвращаться. Ойкава, наконец, получил по лбу, потому что это он во всем виноват, но в отместку поставил ножку, и Ивайзуми едва не пропахал носом асфальт. Ойкава смылся домой, а Ивайзуми, добредя до своей двери, наверное, именно в тот момент понял, что ничего не случилось — Ойкава все эти годы оставался собой, и он, к счастью, останется собой, а это главное. Разница только в том, что раньше он не знал, а теперь знает.