Actions

Work Header

Танго на трех ногах

Work Text:

Шерлок

 

Казалось бы, чего проще – поставить чайник, как это делают тысячи людей. Миллионы каждую секунду. Заварку на дно, разбавить холодными сливками, подхватить кончиками пальцев два кубика из сахарницы, игнорируя щипцы. Сделать это, как миллионы других англичан прямо в эту секунду.

Сделать это, как Джон.

Хотя бы – сделать это, как Шерлок. Отметить уровень воды в чайнике, чтобы потом восстановить. Сыпануть щепотку целебных трав, которые миссис Хадсон хранит в круглой банке. Разбавить крепкой заваркой. Выпить залпом, сморщиться, вымыть чашку, тщательно вытереть и поставить на прежнее место.

Казалось бы.

– Миссис Хадсон! – кричит Шерлок. – Мой чай!

Она уже спешит по лестнице, c подносом на вытянутых руках: булочка с маслом, хотя он не просил, заварочный чайник, молочник, баночка джема и чашка.

– Незачем так кричать, дорогой.

В голосе ее – мягкий укор, хотя Шерлок предпочел бы твердый. Он предпочел бы чай, сделанный Джоном. Он хотел бы допить чай, остывший в его чашке на столе. Невозможно: слишком рискованно.

– Милый, тебе нужно что-нибудь поесть.

Ласковые обращения она использует в двух репликах из трех: «дорогой», «милый», затем просто «Шерлок». Для Джона – три из трех, ему сочувствия достается больше.

Нечестно; Джон, по крайней мере, остался жив.

 

Джон

Миссис Хадсон очень добра к нему, и это просто убивает. Джон предпочел бы, чтобы все кругом притворились, будто все нормально. Так было принято в его семье, но не в мире – вот почему на него валятся все эти: «Как ты, Джон?» и «Я могу чем-то помочь?».

В дни, когда он выглядит особенно жалко, миссис Хадсон зовет его «дорогуша».

В дни, когда ему особенно жалко себя, он лежит ничком на диване. Уткнувшись носом в диванную подушку, он дышит пылью и слабым запахом, который словами не описать.

– Прогуляйся, проветрись, – увещевает миссис Хадсон, – Нельзя же целыми днями сидеть дома!

Кажется, она хочет избавиться от него. Джон чувствует, как его скорбь нагнетает воздух, отравляет всех вокруг, действует на нервы. Ему так стыдно, но он ничего не может поделать. Он берет куртку и отправляется по привычному маршруту – вниз до Ридженс-парка, мимо собачей площадки, потом в метро и круг под городом. Под землей он чувствует себя чуть ближе к Шерлоку.

«Что ты наделал», – бормочет Джон сердито, стоя на эскалаторе.

Вернувшись, он долго стоит в сумерках на пороге гостиной, растерянно глядя на осиротевший диван. Потом падает на него, прижимает подушку к животу и закрывает глаза.

Здесь так пусто.

 

Шерлок


Когда Джон уходит, Шерлок выжидает еще с полчаса. Все чаще Джон возвращается, вспомнив про оставленный на журнальном столике бумажник или телефон, позабытый на полочке в ванной. Он становится таким рассеянным, что бросает пистолет на каминную полку, хотя прежде всегда был осторожен с оружием. Раньше запирал его от Шерлока. Возможно, теперь он оставляет его в качестве предложения.

Вызова.

Шерлок целых две минуты обдумывает эту мысль, согревая рукоятку в ладонях. Потом возвращает пистолет на прежнее место, стараясь не потревожить тонкий слой пыли на полке.

Шерлок не оставляет следов. Словно опытный вор. Высший пилотаж – украсть что-нибудь так, чтобы хозяин вещи заметил пропажу лишь спустя долгое время.

Сначала Шерлок хочет взять носок; старый и серый, он уже пару месяцев лежит под задней правой ножкой кресла, и вряд ли Джон когда-нибудь его хватится. Другое дело, что Шерлоку не нужен этот носок. К тому же, от него плохо пахнет.

Потом Шерлок хочет отрезать пуговицу. Джон всегда готов найти странным вещам обычное объяснение; так уж устроен его обывательский ум, схожий со всеми другими умами человечества. Пуговица гладкая и мелкая, ее можно хранить в кармане и все время носить с собой, ее можно зажимать и перекатывать между пальцами, это помогает думать. Да, пуговица – это большой соблазн.

Шерлок запрещает себе.

В конце концов, он вор куда более удачливый, чем заурядный похититель пуговиц. Его трофей впечатлит любого.

Он украл Бейкер-стрит, 221В.

Когда Джон уходит, Шерлок выжидает полчаса. Он стоит, глядя на экран телефона, пока цифры на нем сменяют друг друга. Затем фальшивый камин отъезжает в сторону, и Шерлок выходит в гостиную, покидая свое укрытие. Он падает на диван, подложив под голову подушку. Складывает ладони под подбородком. Улыбается.

Он дома.

Но как же ему скучно.

Джон

Сара предлагает ему отпуск, и Джон буквально умоляет ее не делать этот контрольный выстрел. Отпуск? Чтобы двадцать четыре часа в сутки были свободны для размышлений?

Читай: воспоминаний.

Читай: депрессии.

Он берет сверхурочные. Он задерживается в больнице, даже когда Сара буквально выталкивает его прочь.

– Иди домой, – велит Сара хмуро, пытаясь скрыть собственную неловкость. Однажды она предложила свою компанию, чтобы скрасить одиночество, и получила отказ. Потом сказала, что если Джону тяжело оставаться на Бейкер-стрит, он может пожить у нее некоторое время.

И снова получила отказ.

Больше ничего не предлагала.

Джон возвращается домой пешком, это занимает около двух часов. Он шагает без лишней спешки. Ночной воздух холодит щеки, машины скользят мимо сплошным темным потоком, изредка вспыхивая фарами. Джон держит руки в карманах и не думает ни о чем.

Если нога начнет болеть, он возьмет такси.

 

Шерлок

Один раз Шерлок не успевает уйти. Шаги гремят в прихожей, и Шерлок застывает посреди комнаты, с колотящимся сердцем и нелепым, растерянным выражением лица. Джон поднимается по лестнице, и у Шерлока есть еще чуть больше четырех секунд, чтобы метнуться в гостиную, нажать на кнопку за рельефом камина, нырнуть в укрытие и задвинуть камин на место.

Он не может сдвинуться с места.

Ключи звякают, когда Джон швыряет их на журнальный столик. Джон так близко Джон Джон Джон.

Джон пересекает гостиную и толкает дверь в свою спальню. Снимает, практически сдирает с себя свитер резким, злым движением. На секунду голова его застревает в вороте, но Джон быстро высвобождается. Он сворачивает свитер (ну кто сворачивает свитера!) и кладет его на полку в гардероб. Шерлок думает только о том, заметил ли Джон, что его клетчатой рубашки, его любимой клетчатой рубашки нет на плечиках.

Джон не замечает.

Он садится на кровать и пару секунд не двигается, расслабленно сгорбившись. Потом с тихим кряхтением стягивает тесные ботинки, потому что воспитанные люди не пачкают покрывало обувью.

Кровать скрипит и чуть прогибается под его весом. Шерлок лежит на спине под кроватью, глядя на выпуклость. Ее очертания чуть меняются, пока Джон ворочается с бока на бок. Когда он, наконец, устраивается с удобством, все затихает.

Так тихо, что слышно, как миссис Хадсон смотрит телевизор на первом этаже.

Так тихо, что слышно, как ездят машины на улице.

Так тихо, что слышно, как плачет Джон.

Резкие и прерывистые вздохи. Сдержанно, без всяких там легкомысленных стонов и хныканий. Без драматичных подвываний. Обычный джонов плач, сухие спазмы, что случались с ним после особенно жестоких кошмаров.

Шерлок закрывает глаза, подносит запястье к губам, чтобы не выдать себя ни звуком. Рубашка слегка велика ему в плечах, но зато рукава коротки. Тонкая клетчатая ткань намокает, когда Шерлок прикусывает ее, сжимает зубы.

Джон успокаивается. Очень медленно. Вот его дыхание стало глубоким и ровным. Через несколько минут раздается шорох: Джон вытирает лицо краешком покрывала. Кровать снова скрипит, когда он садится. Его ноги свешиваются вниз, и Шерлок глядит на них, повернув голову. Джон влезает в ботинки, подходит к шкафу и берет себе другой свитер.

Выходит из комнаты, тихо притворив дверь. Шерлок медленно отводит руку от губ. На языке у него остается пуговица с манжеты, гладкая и теплая.

Джон

Джон справляется очень хорошо, просто отлично. Он больше не спит на работе, да и дома почти не спит, но это даже к лучшему – больше времени на уборку. После того, как люди Майкрофта вынесли вещи Шерлока из квартиры, Джон решил, что это теперь безопасная территория. Ха! Он был очень наивен, и понял это, когда обнаружил в кувшине из-под сока улей с живыми пчелами.

Каждый свободный вечер он посвящает «чистке». К этому он готовится серьезно, как к настоящей военной операции. Надевает старую одежду, которую не жалко испачкать в гное, к примеру, и обрабатывает ее специальной жидкостью от возгорания. Потом цепляет прищепку на нос и надевает очки для дайвинга. Натягивает резиновые перчатки, глубоко вздыхает и идет на охоту.

У каждого должно быть свое развлечение, свое маленькое хобби.

Ему нравится находить опасные «сюрпризы» в самых неожиданных вещах. Шерлок был засранцем – и лучше бы миссис Хадсон не знать, каким! – но в одном ему нельзя было отказать.

В изобретательности.

Даже после смерти он по-своему помогает Джону. Развлекает его. Совсем как в прежние времена.

– Барабанные перепонки? Серьезно? – спрашивает Джон, открыв старый футляр для очков и разглядывая невнятные комочки на темном бархате. Усмехается себе под нос, почти готовый услышать что-нибудь вроде невозмутимого:

– Ну, разумеется, ты ведь не против?

Ничего такого он не слышит, конечно, но ощущение, будто вот-вот услышит, очень приятно.

В другие дни он встречается с друзьями, пропускает кружечку пива с Майком, к примеру, или даже с Грегом, когда у того находится время. Изредка ездит к Гарри, но это всегда заканчивается ссорой, чего Джон не выносит.

Все чаще он просто спускается к миссис Хадсон и смотрит вместе с ней какое-нибудь глупое телешоу. Они сидят рядом на диване, и, пока люди на экране сражаются за миллион, или свидание со звездой, или еще за что-нибудь такое же бесполезное, теплая ладонь домовладелицы ложится Джону на затылок в утешающем жесте.

 

Шерлок

– Рубашку надо постирать, – говорит Шерлок, проглядывая криминальную хронику. Джон оставил газету на столе, она была открыта на спортивном разделе, верхний уголок чуть смят. Шерлок осторожно переворачивает страницы, едва касаясь хрустящей бумаги.

– Я тебе не домработница, дорогой, – говорит миссис Хадсон, а Шерлок хмурится.

– И кто же вы?

– Что?

Она застывает с рубашкой в руках, вопросительно поднимает брови.

– Кто же вы? – отчетливо и нетерпеливо повторяет Шерлок. – Не домработница, но и не домовладелица, потому что я больше не плачу ренту. Так кто же вы мне?

Морщинки в уголках поджатых губ: неодобрение. Шерлок хмурится сильнее, потому что не собирался ее обижать, просто хотел выяснить.

– Постираю вместе с брюками, – решает миссис Хадсон, забирая корзину с грязным бельем из ванной.




Джон

Джон справляется замечательно, но люди почему-то все равно продолжают ему сочувствовать. Никто не сочувствует Майкрофту Холмсу! Это просто несправедливо; почему некоторым людям удается избежать этого, а другие должны получать сполна от друзей, знакомых и даже посторонних людей? Один бродяга дает Джону смятую двадцатку. «Держись, приятель».

Психотерапевт советует ему завести собаку.

Читай: друга.

Читай: шерлокозаменителя.

Это настолько нелепая идея, что Джон в тот же день едет в питомник. Он бредет мимо одинаковых клеток и чувствует себя ужасно: все собаки смотрят на него сочувственно, просовывают мокрые носы между прутьями, виляют хвостами и обрубками хвостов. Теперь уже он не может уйти без собаки, было бы просто подло. Джон берет бульдога, потому что на его морда абсолютно ничего не выражает.

Они приходят домой, и бульдог делает лужу посреди комнаты, а потом принимается лакать из нее, пока Джон ищет тряпку. Он сжирает две порции собачьего корма и кусает Джона за палец, после чего садится перед камином и гавкает на него три часа к ряду. Утомившись, засыпает после полуночи.

В три ночи пес приходит к Джону в спальню и забирается на кровать.

В пять утра его тошнит на одеяло.




Шерлок

Глупо. Так глупо. Сложнейшая комбинация решений, рискованная мистификация на грани фола, затем – месяцы пряток, и все это рушит собака. Глупо, так глупо.

Бульдог не двигается с места, когда Шерлок покидает свое укрытие. Только глухо рычит, когда Шерлок перешагивает его. И рычит чуть громче, когда Шерлок берет с журнального столика газету. Это ничего: Шерлок тоже умеет рычать.

Пес абсолютно бесполезный, уродливый и, к тому же, от него плохо пахнет. Шерлок искренне пытается понять мотивы, которые двигали Джоном. Но, как и в большинстве самых чудовищных преступлений, в основе этого не лежит ничего, кроме простой человеческой глупости.

А пребывание этого существа в их с Джоном квартире – преступление, здесь никаких сомнений.

Шерлок совершает обычный обход дома. Стоит перед зеркалом в ванной, глядя на расческу со светлыми волосками между зубчиков. Заглядывает в холодильник, где полки забиты невостребованными коробками с молоком. Распахивает шкаф, чтобы изучить поникшие крылья-рукава свитеров. Среди одинаково унылых серых и бежевых встречаются удивительные экземпляры. Как, например, тот, в котором Джон был на Рождество. Или другой, который Джон рискнул надеть на одно из свиданий. Или самый чудовищный из всех, Джон надевал его, когда хотел подразнить Шерлока.

Закрыв шкаф, Шерлок идет в спальню и немного лежит поперек кровати. Потом поправляет покрывало. Вышагивает по гостиной, измеряя шагами ковер. Шерлок не подходит к окнам, но двойные стекла пропускают обычный городской шум – шелест, с которым машины скользят по дороге, хлопанье голубиных крыльев, гудки и сирены. Если бы Джон оставлял окна открытыми, Шерлок ощутил бы серый, асфальтовый запах сырости. Полцарства за дозу Лондона.

Пару часов Шерлок посвящает интернету. В его тайной комнате нет компьютера. Вряд ли Джон, с его техническим слабоумием, способен заметить соседствующее соединение, но лучше не рисковать. Шерлок, как обычно, проверяет блог. Надеется на какие-нибудь закрытые записи, что-нибудь личное, обращенное к нему. Ему мало речей Джона у надгробного камня. Ему всегда всего мало. Иногда Шерлок проглядывает комментарии, скупо улыбаясь самым глупым. Их становится все меньше. Шумиха вокруг его скандального самоубийства стихла, а ничего нового Джон не пишет. Творческий кризис, вероятно.

Миссис Хадсон приносит обед, и когда она перешагивает бульдога, тот не рычит.

С наступлением сумерек стены комнаты окрашиваются в серый. Шерлок неподвижен в своем кресле. В полумраке не слышно ничего, кроме тиканья часов на каминной полке. На секунду Шерлоку кажется, что комната пуста. Словно его не существует. Словно его смерть была непоправимой, и все, что есть теперь – только иллюзии умирающего мозга.

Шерлок встает и направляется к себе. Смена Джона закончилась десять минут назад.

Пес просыпается и кидается на него. Вгрызается в лодыжку.

Бульдог подпрыгивает, и лает, и его мелкие глазки пылают дьявольской злобой. Если у этой собаки нет бешенства, Шерлоку очень повезло. Угомонить животное нет ни малейшего шанса.

Время утекает. Подступы к нише за камином перекрыты. Шерлок может справиться с арабскими террористами, китайской мафией, всей королевской ратью и одним гениальным психопатом, но не с питомцем Джона. Сломать ему позвоночник? Это будет слишком очевидной уликой. К тому же, Джон расстроится.

Внизу хлопает дверь, и Шерлок практически в балетном прыжке пролетает над бульдогом. Острые зубы клацают в дюйме от штанины. Камин встает на место медленно и плавно, и все это время собака заходится лаем, не решаясь пересечь невидимую черту между гостиной и тайником.

Шерлок слышит, как Джон беззлобно ворчит, поднимаясь по лестнице:

– Хватит, уймись, сейчас покормлю.

Он слышит, как шуршат пакеты из супермаркета.

Камин отсекает его от гостиной на Бейкер-стрит, погружает в темноту.

– Да что с тобой? – слышит Шерлок сквозь лай. – Сейчас пойдем на прогулку! Ну же! Заглохни ты, наконец!

Собака переходит на басовитое рычание. Шерлок прижимается лбом к шершавой каменной стенке. Он слышит, как Джон кряхтит, опускаясь на колени. Голос его совсем близко.

– Вот так. Хороший пес.

Шерлок наклоняется, чтобы стереть кровь с лодыжки.




Джон

Джон получает приглашение на годовщину со дня смерти Шерлока. «Несколько близких друзей», сказано в письме. Шерлок бы долго смеялся.

Джон не хочет идти, долго сомневается, но потом решается. Устраивает встречу Анджело. Джон чувствует себя немного обязанным из-за всех этих бесплатных ужинов.

В тот день идет дождь, и миссис Хадсон бесконечно долго выбирает, какие же сережки ей надеть.

– Возьмите любые! – раздраженно советует Джон, стоя у порога с двумя зонтами. – Неужели вы думаете, кому-то есть дело?

Миссис Хадсон молчит в такси достаточно выразительно, чтобы Джону стало тошно от собственной грубости. Он хочет извиниться, но вместо этого просит водителя притормозить и выходит кварталом раньше.

– Мне нехорошо, я лучше пройдусь.

– Ты уверен, милый? – миссис Хадсон опускает стекло, выглядывает из машины. – Мы можем дойти вместе. – Ее обиды как ни бывало. Вместо этого – безграничная жалость, и Джону больше не стыдно за свою резкость.

– Нет. Нет, – бормочет он, хлопая по багажнику кэба, словно по крупу коня. – Я скоро буду.

Как только машина скрывается из виду, начинается дождь. Разумеется, оба зонта остались в салоне. Джон стонет: он чувствовал себя достаточно жалким, а траурная прогулка под ливнем превращает ситуацию прямо-таки в эпизод из кино. Джон всерьез подумывает о трусливом побеге. Он мог бы вернуться на Бейкер-стрит. Или заглянуть в любой паб поблизости. Сегодня Джон с большим удовольствием предпочел бы общество Гарри; Сары; кого угодно, не имеющего прямого отношения к Шерлоку Холмсу.

Год назад Джон стоял у могилы, поддерживая миссис Хадсон под локоть. Он все еще носил с собой пистолет, и вглядывался в лица таксистов, и просматривал газеты, особенно – объявления на последней странице. Там попадалось много странных, загадочных. Джону казалось, если Шерлок решит связаться с ним, он выберет какой-нибудь экстравагантный способ, но достаточно простой, чтобы можно было догадаться.

Прошел год, и Джон устал ждать чуда. Устал верить в Шерлока Холмса, бессмертного и непобедимого. Его жизнь достаточно долго вращалась вокруг гениального детектива. Джон решает, что с него достаточно. Как бы там ни было, Шерлок не вернется.

Высоко вздернув подбородок, он шагает к кафе Анджело. Стеклянные витрины мутные от потеков дождя. Вход для посетителей закрыт. Джон может разглядеть силуэты внутри, но и только. На стене противоположного дома начертано желтой краской: «Я верю в Шерлока Холмса». Джон часто встречает подобные надписи; таблички в руках бродяг, граффити на стенах. Кажется, он невольно дал девиз подпольному движению поддержки.

Звякает колокольчик, и Джон отступает в тень. На крыльце кафе стоит Грегори Лестрейд. Щелкает зажигалкой, прикрывая ладонью огонь. Джон бесшумно разворачивается и идет прочь. Есть другие способы пережить этот день. К примеру, посмотреть «Аббатство Даунтаун» в обнимку с Глэдстоуном. Почитать книгу. Вздремнуть в кресле у камина.

Это не кажется предательством по отношению к памяти Шерлока. В конце концов, Шерлок начал первым.




Шерлок

Когда Шерлок понимает, что прошло уже полтора года, он перестает дышать. Ненадолго; срок недостаточный, чтобы началось кислородное голодание мозга, но достаточный, чтобы потемнело перед глазами.

Полтора года странной полу-жизни в тайнике за камином. Полтора года со дня выстрела. Шерлок помнит смоченные кровью волосы на затылке. Он должен был убедиться, что это не трюк, не какой-нибудь номер, прежде чем исполнить свой собственный. Шерлок помнит, как осматривал тело Мориарти, словно очередную жертву на месте преступления.

Он перебрался на Бейкер-стрит, как только появилась такая возможность. Майкрофт был против, разумеется, но он всегда против. К этому легко привыкнуть. Куда сложнее оказалось привыкнуть к тесному, душному заточению. К бездействию.

От скуки его спасла игра. Эти сложные манипуляции; находиться рядом и не выдавать своего присутствия. Достаточно тонкий юмор, чтобы Шерлок его оценил. Достаточно жестокий эксперимент, чтобы Шерлок им увлекся.

Шерлок не считал дни поначалу. Что толку? Он был уверен, что вскоре Майкрофт со всем разберется. В конце концов, ему остались сущие мелочи. Теперь, когда голова зла отсечена. Шерлок забыл, что зло обладает физиологией гидры.

Со временем он начал делать пометки на стенах. Ему нравилось представлять себя отшельником. Шерлок считал дни ожидания, но не свои, а Джона. Отмечал только те дни, когда Джон вспоминал о Шерлоке. Когда выдавал свою тоску. Улик было предостаточно. Скоро вся стена покрылась доказательствами верности Джона. Шерлоку нравилось проводить рукой по шершавой известке.

Полтора года. Шерлок часто представлял, как он умрет. Представлял себе похороны и все прочее. В детстве он делал это из мстительного удовольствия: ему нравилось думать о плачущей мамуле и Майкрофте в тесном похоронном костюмчике. Он представлял, сколько горечи и раскаяния будет в словах Майкрофта, обращенных к мертвому братику. Впрочем, когда Шерлок очнулся от своей первой передозировки, близкий к смерти, как никогда, Майкрофт не выглядел подавленным. Злым – возможно. А раскаиваться пришлось Шерлоку (он этого терпеть не мог).

Размышляя о неизбежной гибели за пару часов до прыжка с крыши, Шерлок думал о Джоне. Забавно. Он потратил драгоценное время, обдумывая дальнейшую судьбу человека, от которого услышал вердикт: «Ты машина! Бездушная машина!». Останется ли Джон на Бейкер-стрит, или снова начнет искать жилье? Сможет ли найти себе приличного соседа после всей этой шумихе в прессе? Ему ведь не по карману отдельное проживание. Продолжит ли Джон сотрудничать с Ярдом самостоятельно? Он, конечно, не самая светлая голова, но ведь и проводники света тоже необходимы. Одно Шерлок знал точно: в мире осталось множество его должников, и они смогут помочь Джону, если появится необходимость. В память о великом детективе-фальшивке.

Полтора года проходит, прежде чем Джон соглашается принять у себя одного из таких должников. Это Мэри Морстен, молодая вдова. Шерлок помнит то дело; утонувшие сокровища и прочие занятные детали. Он сразу узнает ее голос, скрючившись на полу в своей комнате – у него абсолютный слух и идеальная память, но дело даже не в голосе, а в самой интонации. Миссис Морстен всегда говорила на удивление плаксиво.

Миссис Морстен сожалеет, что не сумела как следует поблагодарить Шерлока.

– Понимаете, я была так растеряна, а мистер Холмс… он, ну…

– Не располагает к благодарностям, – сухо подсказывает Джон, в его голосе звучит насмешка. Шерлок поднимает уголки губ. Да, похоже на правду. С какой стати он должен быть вежливым с клиентами даже после того, как раскроет их дело?

– Я уверена, что он где-то скрывается, – говорит Мэри с пылким убеждением. – Это часть его гениального плана, я знаю! Такой человек, как мистер Холмс, не мог просто взять и умереть – он обязательно продумал детали, обхитрил всех.

– Он прыгнул у меня на глазах, – говорит Джон, и его голос лишен всякого выражения. Звенящая тишина наполняет комнату. Шерлок прислушивается, пока не раздаются тяжелые шаги. Потом грохочет чайник. Мэри Морстен воркует над собакой: очевидно, она пришлась по душе этому чудовищу.

Джон возвращается, Шерлок слышит дребезжание чашек на подносе. Взял чайный сервиз, тот, что без блюдец – Шерлок тренировался в стрельбе по летающим мишеням.

– Вы видели его тело? – спрашивает Морстен, у этой девицы никаких понятий о приличиях. Даже Шерлок восхищен. А Джон – Джон должен выставить ее прочь, но почему-то не выставляет. Он слушает все ее нелепые версии и вздорные теории заговора. И Шерлок слушает тоже, пока ему не надоедает. Тогда он вставляет наушники; концерт Стравинского звучит на минимальной громкости, но этого достаточно, чтобы заглушить стук пульса в ушах.

Мэри Морстен приходит все чаще, и Джон каждый раз находит время для беседы. Шерлок силится припомнить, как она выглядела. Во вкусе Джона? Но он не знает, что за вкус у Джона. Его девушки обычно довольно скучные, но вряд ли это осознанный выбор – скорее, статистическая неизбежность. Мэри кажется умеренно помешанной, но чем реже она говорит про великого и ужасного Шерлока Холмса, тем дольше паузы в разговоре. Вот только гостья не спешит уходить, а Джон не вставляет идиотских замечаний про погоду.

Чаще всего они сидят в гостиной, но иногда уходят в спальню, и это выводит Шерлока из себя. Оттуда ничего невозможно расслышать, ни словечка.

Когда близится вторая годовщина смерти, миссис Хадсон осторожно уточняет, можно ли ей сдать вторую комнату.

– Видишь ли, дорогой, – виновато говорит она, – Джон спросил меня, а я сказала, что хочу немного подумать. Но на самом деле, я решила сначала обсудить с тобой.

– Мне это безразлично, миссис Хадсон, – рассеянно лжет Шерлок. Он лежит на ковре в гостиной, изучая все примятости и соринки, чтобы детали восполнили то, что Шерлок не мог увидеть своими глазами. Он фантазирует о дырке в стене – совсем крошечной, где-нибудь на уровне глаз – но это слишком опасно. Глэдстоун временами снова принимается лаять на камин, и Джон когда-нибудь поймет, что тому есть причина.

– Ты точно будешь не против? – кажется, миссис Хадсон сама против, но не решается отказать «дорогуше» Джону, ведь он так много страдал. – Скоро ведь ты вернешься, и тебе понадобится свободная комната.

– Рано или поздно, – поправляет ее Шерлок. – По поводу «скоро» я бы не был так уверен.

Он трогает вмятины на ковре. От маленьких острых каблучков.

Так на Бейкер-стрит переезжает Мэри Морстен.




Джон

Джону трудно привыкнуть спать с кем-то. Нет, не в плане секса, но в плане ночных кошмаров. Он бы предпочел, чтобы Мэри возвращалась в свою постель, но было бы грубо предложить ей подобное.

Иногда сама мысль, что Мэри спит там, наверху, в Запретной Спальне, наполняет Джона острой болью. Болью и удивлением. Он не думал, что это случится. Что ему удастся.

По утрам они едят тосты и разговаривают, Мэри болтает ногами под столом, Джон разгадывает кроссворд в газете, а Глэдстоун жует диванную подушку, после чего трахает ее. Это похоже на настоящую семейную идиллию.

Иногда они гуляют с собакой в парке, иногда смотрят кино, иногда просто занимаются каждый своими делами, но Джон постоянно ощущает присутствие Мэри, присутствие другого человека совсем близко, в соседней комнате, в ванной, за спиной. Это странным образом напрягает и успокаивает одновременно.

При первой встрече Мэри показалась Джону одной из тех странных личностей, что связаны с Шерлоком. Удивительно, сколько знакомств он успел завести, и скольким людям помочь. Каждый раз, когда Джон об этом думает, ему хочется позвонить Салли Донаван и ткнуть ее носом в этот факт. Мэри очень красивая, Джон заметил с первой же секунды, и, помнится, подумал: «Почему вокруг Шерлока всегда было столько красивых женщин?». Это кажется очень несправедливым, ведь Холмс был даже не заинтересован. Вряд ли он толком заметил, какого цвета у Мэри глаза (светло-серые, с черными крапинками у зрачка). Мэри говорит глупости, они тем ужасней, что Джон и сам эти глупости прокручивал в голове раз триста. Он уже пережил этот этап, возвращаться к нему не хочется, спасибо большое. Шерлок умер, конец истории.

Но Мэри упряма и не знает милосердия. Она убеждает Джона, что нужно надеяться, обязательно надеяться. И верить, верить в Шерлока Холмса. Словно он чертова фея Динь, что оживает, стоит только детишкам со всего света поверить в нее и хлопнуть в ладоши трижды.

Джон готов сбить себе руки до мяса, до костей. Но он и пальцем не пошевелит, потому что тело Шерлока лежало на мостовой, и его кровь запачкала Джону брюки, когда тот бухнулся на колени, чтобы нащупать пульс (которого не было).

Почему Джон продолжает слушать Мэри? Почему позволяет ей приходить, даже когда обсудить им больше нечего? Не только из-за ее красоты. Возможно, ему просто хочется услышать сказку, любимую сказку, одну и ту же, снова и снова. Как в детстве, когда мама брала до дыр зачитанную книжку «Приключения Кролика Роберта», и Джон шевелил губами в такт знакомым наизусть строкам.

Послушать Мэри, так Шерлок где-то здесь, совсем близко. Возможно, его дух витает на Бейкер-стрит. Недовольный, разочарованный людской глупостью, а также тем, что Джон выбросил все эксперименты из холодильника.

Однажды Мэри сидит на диване в гостиной, и держит кружку с чаем, и говорит, и глаза ее сверкают, а лодыжки скрещены, и Глэдстоун спит на ковре возле ее ног. И Джон подходит, чтобы поцеловать эту женщину. А потом они оказываются в постели, и все это кажется страшной ошибкой ровно до следующего раза, и следующего, и еще одного. Мэри говорит, что проездом в городе, а Джон просит ее переехать к нему. Это безумие. Джон боится, что она уйдет, и он снова утонет в тишине опустевшей квартиры.

Мэри соглашается, и это безумие, точно безумие. Но у них все получается, все идет хорошо.

До поры до времени.



Шерлок

Однажды Шерлок должен ошибиться. И ошибается. Это неизбежно: после месяцев, лет бдительности. В один из дней, когда квартира пустеет, а Шерлок даже не хочет выходить из-за стены. Когда он сидит и смотрит перед собой, отупевший, легкий от голода и бессонницы, мигрени и духоты.

Он заставляет себя говорить с миссис Хадсон; принимать пищу, как лекарство; смотреть на свет; читать газеты; чистить зубы. Все те маленькие мелочи, служащие напоминанием, что он жив. Два года бесплотного существования в виде призрака. Шерлок бы не поверил раньше, вздумай кто предсказать ему такой печальный удел. Два года молчаливого и неподвижного бездействия. Намного, намного хуже смерти – так бы он решил прежде. Но не теперь.

Голос Джона звучит обманчиво спокойно. Тот мирный тон, которым Джон пользуется, когда злился из-за пустяков. Что-нибудь вроде свиного рыла, засорившего слив в ванной.

– Ты брала мою кружку?

– Что? Нет.

– В ней чай.

– Я не трогала ее, Джон. У меня есть своя. И я знаю, что ты сходишь с ума, если…

– Я не схожу с ума.

– …пользуются твоими вещами.

– Мне плевать, если ты берешь мой зарядник или…

– Всего-то один раз! И ты до сих пор ворчишь!

– …что угодно еще, просто это…

– Я не брала твою дурацкую кружку!

– …в некотором роде память, и мне не нравится…

– О, ну какой же зануда!

Джон умолкает. Да, это оскорбленное молчание. До чего знакомо.

Та кружка – белая, с эмблемой Нотумберланских стрелковых войск – обычно стоит в шкафу над раковиной. Джон редко ей пользуется. Если и случается, то потом он всегда прилежно отмывает и прячет драгоценность обратно. Шерлок может раздобыть двадцать таких же на ebаy.

Все дело в сантиментах.

– Просто не бери ее больше, ясно? Это все, о чем я прошу, – наконец яростно и тихо говорит Джон.

Джон не любит, когда трогают его вещи. Была у Шерлока такая привычка.

– В последний раз: я к ней даже не прикасалась.

– Так что, это миссис Хадсон тайком пьет у нас чай? Или, может, Глэдстоун?

И Джон издает неприятный смешок; ничего веселого в ситуации Шерлок не видит. Он допустил ошибку. Это всегда раздражает. Но удивительно, до чего остро реагирует Джон – когда-то он смиренно терпел куда более грубые нарушения права частной собственности (а также личного пространства и тайны переписки).

– Что происходит? – спрашивает мисс Морстен, и не похоже, что она настроена на ссору. Долго нет ответа. Шерлок уже собирается вернуться к прерванному занятию – он тренируется выпутываться из узлов и вязать те, из которых выпутаться уже невозможно – когда слышит совсем близко:

– Шерлок из нее пил. Постоянно. Меня это бесило.

О, Джон.

– О, Джон, – произносит Мэри.

– Он брал мой компьютер без спроса, рылся в вещах, одалживал телефон, книги, пистолет… но сильнее всего я злился, когда он пил из моей кружки. Это слишком… слишком личное.

Практически поцелуй.

– О, Джон, – повторяет Мэри, а Шерлок затягивает новый узел.

– Думаешь, он где-то здесь? В городе? – спрашивает Джон. – Я не свихнулся, верно? Если не ты, и не я, и уж точно не миссис Хадсон… это мог быть только…

– Джон, успокойся. Пожалуйста, перестань так нервничать, ты меня пугаешь.

– Он пробрался в дом, он был здесь, я это чувствую… подушка! Взгляни, разве мы не оставляли ее на другом конце дивана?

– Ты ведь только что сидел с ней в обнимку!

– Нет, нет. Он точно был здесь. Он пытался подать знак, оставить какую-то подсказку…

– Ну да, в виде остывшего чая.

– Ты разве не понимаешь?

– Давай успокоимся и все хорошенько обдумаем.

– Что здесь обдумывать? Ведь ты же сама, ты сама говорила, что веришь…

– Да, но я…

– Чай сладкий! Могу поспорить, два кусочка, без молока – это был он!

Слабые потуги к дедукции. Шерлок усмехается, хотя это больше походит на лицевой спазм. Шнур туго стягивает предплечье, останавливая приток крови.

– Только послушай себя!

– Почему ты не можешь просто согласиться со мной? Ведь это возможно. Он мог вернуться. И если бы он вернулся – если бы он вдруг оказался… если бы он мог… он бы пришел сюда.

– Спустя два года.

– Что с того?

– Выпить чаю.

Шерлок прижимает пальцы к запястью. Он не помнит, как Джон проверял его пульс. Короткие, деловитые касания – тысячу раз прежде, некоторые случайные, некоторые намеренные. Шерлок помнит их все. Кроме того единственного, сразу после падения. Тело было чужим. Пальцы Джона скользнули по коже, прежде чем его оттеснили прочь. Шерлок проваливался в темноту и боролся с ней. Его куда-то несли. Пальцы Джона на его запястье – было или не было? Шерлок не может сказать с уверенностью. Но если бы и так? Отсутствие пульса – кого оно убедит? Такие мелочи.

Дышать скучно.

Жить скучно.

Чай был дрянной – вот Шерлок и не допил.

– Я думал, ты действительно веришь в то, что говоришь о нем. Думал, это было искренне.

– Так и было.

– Тебе лучше уйти.

Пальцы немеют. Шерлок распутывает узел с закрытыми глазами. Проводит онемевшей ладонью по своей щеке. Словно чужое прикосновение. Словно кто-то есть рядом – здесь, по эту сторону стены, в его мире.

«Пора выбираться, – думает Шерлок, – Я теряю рассудок», – и целует свою ладонь.

– Знаешь, теперь я вспомнила, – говорит Мэри, прежде чем уйти. – Я и правда случайно взяла твою кружку. Перепутала по ошибке, вот и все.

Вот и все.



Джон

Мэри только выходит за дверь, а Джон уже хочет бежать следом. Извиняться. Он сам толком не знает, что на него нашло – из-за какой-то ерунды, мелочи! Ведь все только наладилось, стало более-менее нормальным. Джон перестал вскакивать по ночам. Приглядываться к людям в пальто. Черные пальто – они кругом; высоких мужчин предостаточно. Джон проходит мимо, даже не поворачивая головы.

И вот – из-за чертовой кружки. Просто все вышло слишком внезапно, слишком болезненно – как в старые времена, когда Джон находил ополовиненные посудины тут и там, на подоконнике, на подлокотниках, под кроватью… знакомая картина, и она выбила Джона из колеи.

Элла бы назвала это рецидивом.

Джон не бежит извиняться потому, что чувствует смутное облегчение. Он рад, что может спокойно провести вечер в молчании, наедине с самим собой. Посмотреть передачу или побродить в интернете, ничего особенного. Мэри – красивая женщина, рядом с ней нужно держать марку. Это утомляет.

Джон невесело усмехается. Кажется, он начинает понимать Шерлока. Социальные отношения – такая морока! И тоска. Особенно когда речь идет о романтике. Удивительно, что люди идут на это добровольно. Джон представляет себя ворчливым стариком, с газетой и в халате, приросшим к креслу на Бейкер-стрит. Полная пепельница леденцов, книги и музыка. Он мог бы стать затворником. Миссис Хадсон будет приносить ему суп и сладости к чаю. А остальных он будет звать идиотами.

– Только ты и я, мой верный друг, – бормочет Джон, обращаясь к Глэдстоуну. Тот снова занял свой пост у камина. Он смотрит на каминную полку тревожным собачьим взглядом.

– Да, знаю. Сейчас уберу на место, – Джон снимает с полки кружку. Медлит секунду, прежде чем отпить остывший чай. Черный, сладкий.

– Гав, – говорит Глэдстоун, и Джон гладит его босой ногой по спине.

– Ничего страшного. Такое бывает. Завтра позвоню Гарри. Не собираюсь становиться старым затворником – это слишком жалко.

– Гав, – повторяет Глэдстоун чуть громче.

– Да, ты прав. Я веду беседу с собакой. Уже достаточно жалок.

Весь вечер Джон пытается отвлечься от тяжелых воспоминаний, но мысли о Шерлоке никак не покидают его. Он понимает, что уснуть не получится, так что смотрит телевизор до поздней ночи. Пьет пиво. Пытается придумать себе хобби на будущее. Может быть, станет выращивать кактусы. Или усы.

Глэдстоун, тем временем, никак не оставит камин в покое. То и дело он начинает лаять – это наверняка беспокоит миссис Хадсон. Джон зовет собаку к себе на диван, даже машет косточкой, но Глэдстоун не покидает свой пост. Джон припоминает, что пес все время торчит возле камина, рычит на него или таращится в стену над каминной полкой по нескольку часов к ряду. Выключив телевизор, Джон поворачивается и смотрит на бульдога. Размышляет. Сводит концы с концами.

Потом резко вскакивает на ноги.

– Ну, конечно же! Шерлок! Сукин ты сын!

Джон восхищенно смеется. Глэдстоун радостно гавкает – ему нравится это настроение.

– Что же там такое? Кусочек мяса? Нет, оно бы протухло и воняло. Может, что-то вроде собачьей валерьянки? – Джон не способен четко соображать, его язык немного заплетается, но пьянит скорее ликование, чем выпитый алкоголь. Он близок к разгадке – до чего волнующее чувство. Теперь Джон понимает Шерлока, с этой его экстатической реакцией на озарения.

Еще один сюрприз от Шерлока – то, что Джон не разыскал в первые месяцы после… в первые месяцы. Казалось, он выгреб все – и образцы кожи из-под ванной, и личинок из молочника, и даже сигаретную заначку, вшитую в абажур. Но ведь всегда есть что-то, не так ли? Может даже, не просто привет из прошлого. Какой-нибудь знак, подсказка… кружка – это только первый шаг, а теперь… теперь… даже трудно предположить. Но все это не случайно, нет никаких случайностей. Шерлок все предугадал – и даже то, что Джон заведет собаку. Он надеялся, что если Джон сам не обнаружит тайник, за него это сделает пес.

В конце концов, что такое проводник без света?

Миссис Хадсон в легкомысленной пестрой сорочке, прикрывает ладошкой рот, широко зевая.

– Что такое, дорогуша? Затеял ремонт в ночное время?

– Хочу кое-что проверить, – от нетерпения Джон едва ли не подпрыгивает на месте. Он бы подпрыгнул, если бы не боялся выглядеть смешным. Его бедная миссис Хадсон – едва не засыпает, привалившись к дверному косяку. Джон хочет обнять ее и закружить по комнате. Сказать ей по секрету, что Шерлок вернулся. Он бы сказал, если бы не боялся выглядеть сумасшедшим.

– Но, честное слово, я понятия не имею, есть у меня кувалда или нет. Там, в бойлерной, были какие-то инструменты… – жалобно говорит она, машет рукой. – Кто их знает? Обычно я просто вызываю ремонтников. У них с собой эти смешные чемоданчики – знаешь, такие, из пластика. А в прошлый раз даже… – она снова зевает, подняв ладонь с растопыренными пальцами, а Джон мчится вниз по ступенькам. В подвале сыро и темно, как и полагается. Джон запинается обо что-то, с грохотом обрушивает какую-то шаткую конструкцию и сдирает кожу на плече о шершавую стенку. Ему кажется, что из темноты на него кто-то глядит. Ерунда.

Когда, наконец, Джон возвращается в гостиную, Глэдстоун нетерпеливо подпрыгивает у его ног. Кувалда неподъемная, рукоятка оставляет занозы. Джон примеривается к стенке, прежде чем сделать решающий удар. Он размахивается.

– Не помешал? – бесцветный голос за спиной, и бесцветный мужчина в костюме аккуратно переступает через бульдога. – Перепланировка? – интересуется Майкрофт равнодушно. Джон беспомощно моргает. В присутствии этого человека весь хмель слетает прочь, словно Холмс – воплощенная в плоть и кровь пощечина. Даже смотреть на него невыносимо.

– Шерлок вернулся, – бормочет Джон, и сам слышит, как невнятно это звучит.

– В каком вы виде, – морщится Майкрофт. – Положите это. – Кувалда стукается о пол. Джон аккуратно прислоняет ручку к стене. – Взгляните на себя, доктор Уотсон. Мне казалось, вы это уже преодолели.

– Это все из-за кружки, – Джон позволяет увлечь себя прочь из комнаты. Майкрофт ведет его в спальню, не придерживая за локоть, а просто задержав пальцы в дюйме от его локтя. Прикосновение, которое никогда не состоится. Джон садится на кровать, смотрит снизу вверх.

– У вас был тяжелый день. Вы много выпили.

– Фантастика! Но как, Холмс?!.. – злобно гримасничает Джон, завалившись набок. Он кое-как вынимает из-под себя одеяло, чтобы завернуться в него с головой.

Слышит, как мерно и ровно звучат шаги Майкрофта – словно тиканье стрелок. Глаза закрываются сами собой. Все произошедшее кажется абсурдом, нелепостью, выдумкой.

«Утром первым делом позвоню Мэри», – решает Джон.

«И все-таки, какого черта здесь делает Майкрофт?» – спохватывается он, почти заснув. Ему кажется, что Глэдстоун снова лает в гостиной, но проверить это не осталось никаких сил.

Наутро телефон Мэри отключен, и Джон думает, что это к лучшему.




Шерлок

Его перевезли на Бейкер-стрит, когда раны затянулись. Майкрофт считал это плохой идеей. До сих пор считает. Что он может понять?

Это – единственное, что не дает Шерлоку свихнуться. Спасение и наказание в одном флаконе.

Здесь, в его душном укрытии, всегда мало света. Иногда он зажигает экран своего новенького мобильного телефона, но чаще сидит в темноте. Таращится на стены. Думает. Он думает безостановочно, и больше нет никаких отвлекающих факторов – всех этих разговоров, телефонных звонков, необходимости двигаться куда-то, встречаться с людьми глазами. Ничего подобного. Теперь его разум свободен, защищен от посторонних деталей толстой стеной. Барокамера для самосозерцания. У Шерлока достаточно времени, чтобы понять то, чего он понимать не хочет.

Каждая вылазка наружу – игра. Танец, который он знает в совершенстве. Грандиозный обман: вот он, Джон, совсем рядом, и даже не догадывается. Его свитер на спинке стула – обмякшие рукава, Шерлок касался их. Расческа Джона, с которой Шерлок аккуратно снимает свои волосы, воспользовавшись. Его утренняя газета с кроссвордом, который Шерлок разгадывает мысленно, заполняя клетки невидимыми буквами. Нетронутый кроссворд, который Джон никак не может решить.

Они так близко, что едва ли не сталкиваются в коридоре. Со временем Шерлок рискует все сильнее. Он позволяет себе это, потому что слишком долго осторожничал. Иногда он находится снаружи, когда Джон дома. Ступает беззвучно по пятам. Стоит за диванной спинкой, когда Джон дремлет перед телевизором. Сидит под дверью, когда Джон принимает душ. Слушает его фальшивое пение.

Каждый из них движется по своей траектории. Шаг в шаг, они синхронны, как пловцы. Самый грациозный и самый нелепый танец на свете; танго на трех ногах.

Это спасает Шерлока от безумия скуки.

Но тем сложнее возвращаться в свой застенок. Там нечем дышать. Все время хочется курить. Иногда хочется закричать – так сильно, что щекочет в горле. Хочется дать о себе знать. Я здесь. Я здесь, Джон. Шерлок крепко сжимает губы. Он отвлекает себя, проводя мысленно химические опыты. Что-нибудь простое, с окислением или пенной реакцией. Ему всегда нравилась пена.

Майкрофт был против, но уступил. Он уступает в малом; такая у него стратегия. Майкрофт взял все под свой контроль, как всегда и мечтал. Он имел на это право: Шерлок не справился. Проиграл. Попросил помощи. И теперь Майкрофт с удовольствием ее оказывает. «Не беспокойся об этом», – сказал он. «Я разберусь». Старший брат.

– Слишком долго, Майкрофт, – Шерлок не поднимает глаз, когда камин отъезжает в сторону. Майкрофт – силуэт в сияющем проеме. За его спиной бубнит телевизор. Рычит пес.

– Ты почти раскрыл себя.

– Два года, Майкрофт, – говорит Шерлок. – Ты сказал, что разберешься с этим.

– И я разбираюсь. Сеть Мориарти – масштабная организация.

– Я справился бы быстрее.

– Не сомневаюсь. Но сейчас важно обеспечить твою безопасность. Именно от нее зависят жизни твоих друзей.

– У меня нет…

– Твоя задача сейчас – не привлекать к себе лишнего внимания. Знаю, это должно быть невыносимо для человека, который фактически питается вниманием.

Голос Майкрофта звучит едко. Его поза; складки на брюках; его вид. Должно быть, он чертовски устал. Сколько сейчас времени? Середина ночи. Едва не опоздал. Джон и кувалда. Шерлок почти надеялся, что Джон ударит. Пробьет эту чертову стену. Но Майкрофт успел и уладил все, как обычно. Водитель ждет внизу. Наверняка Майкрофт заснет по дороге домой, а он ненавидит спать в автомобиле. Спать сидя. Он измучен; очередной глобальный кризис, или Майкрофт действительно выполняет свое обещание?

«Я во всем разберусь».

– Твои подсказки облегчают поиск, – говорит Майкрофт. – Думать ты можешь и здесь. Осталось совсем недолго.

– Старая песня.

– Имей терпение, Шерлок! – Майкрофт сжимает зонт. Глэдстоун рычит на заднем плане. Все недовольны. Джон крепко спит в своей комнате. На животе, согнув одну ногу и сунув руки под подушку. Шерлок знает; он наблюдал. – Тебе надоело, я знаю, но постарайся хотя бы ради доктора Уотсона. Твоя выходка…

– Я просто забыл вылить чай.

– Мои люди разыскивают Морана. Он последний.

– Это вышло случайно.

– Веди себя тихо, Шерлок. И скоро ты сможешь вернуться.

«Я никуда не уходил», – думает Шерлок. Все это время. Джон будет в ярости. Вряд ли он сможет оценить гениальную дерзость этого хода.

Майкрофт помог Шерлоку перебраться на Бейкер-стрит в один из дней, когда Джон был на дежурстве в клинике. Перед этим Майкрофт сообщил Джону, что заберет вещи Шерлока. Они не покинули квартиру. Скрипка в чехле. Книги. Череп. Бессмысленный хлам. Майкрофт старался облегчить его участь. «Ты можешь выходить, когда никого нет». Слушать шум Лондона, прячась за занавеской. Скука.

Майкрофт уходит, камин встает на прежнее место. Шерлок сворачивается в клубок на полу.

Он должен выбраться.

Кружка – всего лишь случайность.



Джон

Джон тяжело просыпается утром. Он лежит под одеялом, полностью одетый. К счастью, Майкрофт не стал утруждаться и раздевать его. Джон пьет воду из-под крана. У него дикий вид. Мэри пришла бы в ужас. Даже миссис Хадсон сперва пугается.

– У меня есть травы, – сочувственно говорит она, – тонизируют, знаешь ли.

Травы уже не помогут. Но Джон все равно благодарит. Он долго смотрит на кувалду, прислоненную к стене в гостиной. Глэдстоун лакает из лужи в коридоре.

Джон хочет выйти – в магазин, на прогулку, куда угодно – но остается дома. Ему кажется, он уйдет, и пропустит появление Шерлока. Нельзя этого допустить. Джон смотрит скучные передачи по телевизору. Про то, как животные едят друг друга. Он все время оборачивается, чтобы взглянуть на кувалду.

Зачем приходил Майкрофт? Что ему понадобилось? Ведь не мог же он заехать просто так. Через столько лет. Нет, определенно. Сначала кружка, потом старший Холмс.

– Это все неспроста, – говорит Джон. Ему плевать, что камеры все записывают. – Называйте меня идиотом, но я способен сложить два и два.

Звенящая тишина служит ему ответом. На экране звери беззвучно убивают друг друга. Глэдстоун спит, свернувшись под креслом.

Кувалда притягивает взгляд. Нужно вернуть ее на место.

Джон ходит по комнате туда и обратно. Потом берется за длинную деревянную рукоятку. Ночью кувалда казалась легче. Теперь Джон с трудом ее поднимает. Он размахивается. Ждет, что что-нибудь случится. Снова появится Майкрофт, зазвенит телефон, что-нибудь.

Тишина.

Джон сметает все с каминной полки. Всякие безделушки, некоторые покупала Мэри. Джон всегда любил порядок, любил, когда лишние вещи не засоряли поверхность. При Шерлоке кругом тоже всегда было много хлама. На каминной полке обычно лежали распечатки, фотографии, огрызки яблок. Сейчас – винтажные подсвечники. Джон сметает их на пол. Все звенит и рушится.

Джон машет кувалдой, как безумный. Он бьет по спинке дивана. Другой удар приходится на журнальный столик. В щепки! Джон кричит от страха и ярости. Невозможно. Невозможно. Он думал, что все прошло; что все наконец-то успокоилось внутри. Черта с два.

Телевизор разбивается, громкий хлопок, сноп искр, едкий запах наполняет комнату. Кувалда лежит на полу. Улика, орудие. Черная на светлом ковре. Ладони Джона в занозах. Он сползает по стене рядом с камином. Так и не решился ударить по ней.

Скорчившись, Джон трет лицо ладонями, загоняя занозы глубже.

– Ты ведь не фальшивка, Шерлок, ты не можешь быть фальшивкой, и ты не умер, – шепчет Джон сбивчиво. – Ведь так, правда же?.. Скажи мне, что я не псих. Скажи мне, что я не сошел с ума.

– Ты не сошел с ума, – раздается из-за стены.

Джон зажимает уши руками.


Шерлок

Шерлок вцепляется в миссис Хадсон, кружит ее по комнате.

– Вы должны помочь, не отпускайте его, нельзя!

Джон сказал, что больше не может оставаться на Бейкер-стрит. Сказал, что должен уехать куда-нибудь на время; подальше отсюда. Но это же невозможно!

– Невозможно! – почти кричит Шерлок, потеряв всякое самообладание. Миссис Хадсон гладит его по спине, пока он не встряхивает ее, крепко схватив за плечи. – Он должен оставаться здесь! В любом другом месте будет опасно. Я… присматриваю за ним.

– Ты доведешь его, – жалобно возражает домовладелица. – Бедный мальчик, что с ним творится! Он сделает что-нибудь страшное, если так будет продолжаться.

– Задержите его, – шепчет Шерлок, глядя на старушку сверху вниз. Его глаза широко распахнуты. Он должен выглядеть безумцем, он чувствует себя больным. Что-то сотрясает тело; лихорадка, сожаления. Жажда действия. – Еще пара дней. Я что-нибудь придумаю. Все закончится – уже скоро. Только заставьте его остаться.

Верная, надежная миссис Хадсон. Соучастница. Она умело разыгрывает обострение – ее бедро совсем измучило, не дает жизни. Миссис Хадсон стонет так жалобно, так тоненько – так могут только женщины ее возраста. Джон на время откладывает свои переживания, погружаясь в чужие.

– Ваши травы, – говорит он, рассерженно поджимая губы после каждого слова (Шерлок не видит, но знает), – все это самолечение… шарлатанство!

– Джон! – ахает миссис Хадсон возмущенно, но покорно принимает приглашенного доктора, знакомого Джона.

Дом заполняется суетой и шумом. Никогда бы Шерлок не подумал, что один небольшой мужчина может производить столько шума (хлопают дверцы шкафов, топот ног на лестнице и в гостиной, грохот, с которым отодвигают мебель – что происходит?). Что один небольшой мужчина может быть сразу повсюду. Занимать столько места (например, в жизни другого мужчины).

Джон покупает мазь и сладости для миссис Хадсон, носит ей подушки – все, что нашел в доме, словно собрался городить мягкое гнездо; разворачивает такую деятельность, что утомляется даже Шерлок, подслушивающий в прохладном полумраке своего убежища. К чему столько паники? Никто не умер. Но Джон переживает так, словно их домовладелица при смерти.

Он всегда таким был. Еще в тот день; в миссис Хадсон стреляли! Она в больнице! Что значит – ты не поедешь? Смешной, наивный Джон Уотсон. Так легко провести.

Миссис Хадсон не знает стыда, но даже ей становится совестно, раз она отправляет Джона передохнуть. Он падает в мягкое кресло. Комната залита золотым светом – солнце закатывается, вот-вот упадет за крышу соседнего дома. Шерлок видит свою тень, растянувшуюся по полу. Он выбрался из тайника пару часов назад, пока Джон бегал в аптеку. Пообедал и пролистал газету. Спустился к миссис Хадсон, чтобы уточнить некоторые детали. Поцеловал ее руку – благодарный, как никогда прежде.

Эти два дня. Необходимы.

Все закончится завтра.

Шерлок встает за спинкой кресла. Так близко. Глядит на затылок Джона, аккуратно подстриженный. На его опущенные плечи. На кончики ушей, виднеющиеся между коротких прядей. Седины стало больше. Шерлок хочет прикоснуться, протягивает руку.

Почти касается.

Джон открывает глаза – это ощущается каким-то особым образом. Он открывает глаза и садится прямо. Воздух в комнате застывает, падает в легкие кусками, обломками. Шерлок стоит неподвижно, бесшумно, его сердце почти не бьется. Тлеет.

Джон не поворачивается. Напряженный, закаменевший, он смотрит прямо перед собой. Их тени сливаются на полу, тают, когда солнце закатывается за крышу.

Джон закрывает глаза, зажмуривается крепко, сжав руками подлокотники. Шерлок бесшумно выходит из комнаты. Он спускается вниз, стягивает с вешалки куртку Джона, наматывает на горло чужой шарф. Руки нелепо торчат из рукавов, обнажая запястья. Шерлок переступает порог дома, вдыхает морозный воздух.

Он готов к последнему раунду игры; к схватке. Он был готов уже давно, но слишком боялся проиграть. Теперь не боится ничего. Он заполнен изнутри этим – золотым светом, минутами тишины в их гостиной. Молчанием, с отзвуками затихшей музыки. После танца, который только что закончился. Подняв голову, Шерлок смотрит в камеру, установленную на противоположном доме. Затем прячет руки в карманы и шагает вниз по Бейкер-стрит.



Джон

Джон засыпает в кресле. Наутро ужасно болит шея и раскалывается голова. Джон трет глаза, лицо, кожа кажется чужой – будто маска из грубой резины. Джон встает на ноги и потягивается, хрустит позвонками. Надо бы проведать миссис Хадсон. Надо бы приготовить кофе. Джон поворачивается и застывает.

Камин не на месте.

Собственно, на месте камина проем. Ведущий в темную комнатку. Глэдстоун уже там, сверкает из темноты глазами. Джон стоит на пороге, на границе темноты, и смотрит внутрь. Странно, но он почти ничего не ощущает. Он не удивлен. Будто всегда знал.

Он улыбается.

Внизу кто-то звонит в дверь.