Actions

Work Header

Победители

Work Text:

Therefore, I urge you, brothers and sisters, in view of God’s mercy, to offer your bodies as a living sacrifice, holy and pleasing to God — this is your true and proper worship.
Romans 12:1

Возможно, если бы они добирались до Америки кораблём, а не колдовскими путями, всё с самого начала не покатилось бы с горы быстро, как камень.
А может, и нет.

– Тоже мне, «Венера в мехах»!
– Почему в мехах, она же в халате?
Мадарао не надо было шикать, достаточно посмотреть, чтобы они заткнулись.
Эта женщина, «госпожа Рени Эпштейн», глава их проекта, как сказал провожатый из Центра, и правда была в халате, застёгнутом на все пуговицы, ослепительно белом и даже на вид хрустящим от крахмала. Почему Токуса обозвал её Венерой, Мадарао тоже не понял – если на то пошло, она больше походила на Геру.
Она стояла в пяти шагах и о чём-то переговаривалась с инспекторами, сопровождавшими Воронов, поглядывая на них со сдержанным интересом исследователя.
«Как учительница», – сказала бы Тэвак.
«Как лошадница на новый товар», – сказал бы Токуса.
К счастью, они уже молчали, но Мадарао знал и без того.
Сплочённость. Субординация. В их досье было много подобных слов – должно быть много подобных слов, иначе они не стояли бы здесь. Ребята в такой же форме, как у Линка, где бы он сейчас ни обретался, не провели бы их по коридорам Белого Ковчега, доставшегося Ордену благодаря мальчишке-экзорцисту, к которому приставлен этот самый Линк, и хватит, хватит думать о Линке.
Безоговорочная верность делу – Мадарао было интересно, написано ли в досье такое.
Рени Эпштейн кивнула и подошла к Воронам. Они стояли по струнке – все как один, Мадарао не надо было даже проверять.
Рени Эпштейн улыбнулась ему одними губами:
– Я хотела бы поговорить с вами, командир.
Кажется, от её ослепительно белого халата на самом деле пахло не крахмалом и хлором, а тяжёлыми сладкими духами. Кажется, этот халат был ей на размер мал.
Следуя за ней по коридору, Мадарао подумал, что зря он обращает внимания на такие глупости. Это бесполезное знание не изменит ничего.

Возможно, он ошибался.

***

В кабинете Эпштейн было стерильно чисто и почти ничего лишнего. На столе – ровная стопка папок, два телефона – один с Орденским крестом, второй с массивной золотой эмблемой Центра – и простая деревянная рамка с фотографией. Мадарао фотографии не было видно; не то чтобы его интересовало, на чьё лицо хозяйка кабинета мельком глянула, садясь за стол.
Не то чтобы его в принципе интересовала эта женщина.
Рени Эпштейн сплела пальцы у подбородка, рассматривая Мадарао куда внимательнее, чем тогда, в общем зале, и спросила совсем неожиданное:
– Вас не раздражает, что я не предложила сесть?
Мадарао ничем не высказал удивления, хотя вопрос озадачил его больше, чем если бы Эпштейн приказала разговаривать с ней, как с Его Святейшеством, преклонив колено.
Эта мысль даже не казалась Мадарао кощунственной – от Эпштейн веяло властью и, что более важно, наслаждением властью.
– Нет, госпожа Эпштейн.
– Мадарао, так? А что у вас с волосами?
– Тэвак. Моя сестра, – уточнил он, – заплела перед дорогой. На удачу.
– Я про цвет, – нахмурилась Эпштейн.
– А. Эксперименты с маскирующими «перьями». Не самые удачные.
– Тоже Тэвак?
– Думаю, запись об этом есть в наших данных, – бесстрастно ответил Мадарао. Люди, начинающие разговор с такой ничего не значащей ерунды, ему уже встречались. Они делали это, дабы изучить реакции собеседника, а потом спросить о чём-то действительно важном.
Что ж, в плане разнообразия реакций Мадарао был чертовски интересным экземпляром.
– Вам должны были достаточно подробно объяснить, на что вы подписались, командир. Поэтому ответьте мне на один вопрос, только хорошенько подумайте сначала, – она сделала паузу, в этой игре обязательны были такие вот многозначительные паузы. – Кто из вашей команды поляжет первым? Даст слабину, потеряет концентрацию, поддастся... тьме?
Последнее слово она выплюнула, точно косточку оливки.
Мадарао молчал.
Тэвак, конечно же, опять Тэвак, но эта учёная сошла с ума, если думает, что Мадарао скажет ей правду. Люди, задающие подобные вопросы, не умеют заботиться – они умеют давить, наблюдать и выбрасывать образцы, которые их чем-то не удовлетворили.
Он посмотрел на голема, лежавшего на полке рядом со столом; голем выглядел выключенным.
– Токуса, – ответил Мадарао. – Всегда был слишком эмоционален.
О своих он позаботится сам. Токуса никогда не возражал побыть приманкой.
Рени Эпштейн удовлетворённо кивнула.
– Можете идти.
Закрывая за собой дверь, Мадарао всё ещё чувствовал спиной внимательный взгляд.

***

– Кто... что это? – нарушил тишину Гоши.
– Это человек? – осипшим голосом спросила Тэвак. Она схватилась за руку Киредори, и Мадарао сделал мысленную зарубку поговорить с сестрой о проявлениях слабости при начальстве.
– Это Алма Карма, Чрево, – ответила Рени Эпштейн, к счастью, глядя не на них, а на запертое за стеклом существо, обмотанное проводами, датчиками и магическими печатями.
Сегодня Воронам устроили экскурсию, и Эпштейн была одета не в лабораторный халат, а в униформу Смотрителя – впрочем, такую же белую, но куда более парадную.
Рука (бежевая перчатка, перстень с чёрным ониксом) любовно погладила бок контейнера, Рени смотрела на Чрево с выражением, которое Мадарао не под силу было разгадать. Впрочем, одёрнул он себя, зачем даже пытаться?
– Проект «Третий экзорцист» подразумевает использование клеток акума, но клеток, по сути, выхолощенных. Что-то вроде «вакцинации», как это называют в последние годы, если конечно, вам известен этот термин. Благодаря Алме...
– Он был человеком? – с показным равнодушием (но ей, конечно, было далеко до брата) снова спросила Тэвак.
– Он был апостолом Бога, – обернувшись, холодно поправила Рени, – предназначение, о котором мечтает каждый.
Положение, как всегда, спас Токуса.
– Te gloriosus Apostolorum chorus, Te Prophetarum laudabilis numerus, Te Martyrum candidatus laudat exercitus, – нараспев продекламировал он, прижав руку к груди, обращаясь к Алме Карме.
Точнее, к Господу.
На самом деле, – к Рени Эпштейн.

***

– Есть кое-что, о чём вам наверняка не сказали, командир.
Она стояла спиной к Мадарао, опираясь руками о подоконник – если можно было так назвать узкий выступ, за которым в нише висела подсвеченная электрической лампочкой картина.
На картине – крыши и купола какого-то городка, концентрированно немецкого на вид.
– Возложенная на меня задача состоит не в том, чтобы исправить ошибки прошлого, а чтобы использовать их как можно эффективнее, к вящей славе Ватикана и с максимальной пользой для Ордена. Я не теоретик, командир.
Эпштейн отвернулась от «окна» и подошла к Мадарао, всматриваясь в его лицо.
– Я практик, и сейчас у меня есть возможности и материалы, благодаря которым Чёрный Орден может навсегда забыть о неудачах в войне с Тысячелетним Графом.
Слишком много упоминаний о прошлом, подумал Мадарао, слишком много для того, кто это прошлое якобы отпустил. Но голос Рени был густо пропитан уверенностью, и это пугало не меньше, чем завораживало.
– Ставка на кучку избранных – вчерашний день, издёвка над прогрессом, утешение глупцов.
Чёрный оникс – камень риторов, вождей и магов, блестящий жук в оправе из серебра, притягивал взгляд к ладони, поднятой в почти торжественном жесте.
– Поэтому вы, мои дорогие, станете первыми из Третьих экзорцистов, и вы же положите начало нашей победе.
– Как? – спросил Мадарао. На другую формулировку почему-то не хватило воздуха.
– Пока у нас есть только одно Чрево, которое не может дать много, – Рени презрительно изогнула уголок рта, – но если мои расчёты верны, вы точно так же, как и Алма, сможете стать источником модифицированных клеток. Вам знакомо понятие «геометрическая прогрессия»?
– Да, госпожа Эпштейн.
Чего-то такого он и ожидал. Всё же слишком легко их допустили к этой миссии. Несмотря на потенциальную опасность, невзирая на хвалебные отклики в досье – слишком легко. А вот теперь всё сходится... почти.
– Вы удивительный человек, Мадарао, – ладонь с чёрным жуком, замершим на пальце, коснулась его щеки, прочертила полосу вниз. – Я только что пообещала вам и вашим друзьям смерть, а вы невозмутимы, словно мы обсуждаем, какая завтра будет погода.
– На всё воля Божья, – заученно отозвался Мадарао. Смерть им пророчили столько раз, что страх перед ней потерял всякий смысл.
Рени приподняла пальцами его подбородок, словно хотела поцеловать – или, может, рассмотреть получше, и задумчиво произнесла:
– Вероятно, вы правы. – Потом добавила, убирая руку: – Можете идти.

***

Она наблюдала за тренировкой с галереи.
Она наблюдала за ними в Орденской столовой (Токуса успел подружиться с местным поваром и пересказывал одну из сотни известных ему баек; Тэвак умело изображала спокойствие).
Наблюдала за медицинским обследованием будущих «Третьих» – так их теперь называли и за спиной, и в глаза. «Вторым» был Алма Карма, но тот эксперимент все считали неудачным.
Конечно, всё это делала не одна Рени Эпштейн, но другие учёные и чиновники в принципе не были важны. Все так решили не сговариваясь. Слово «Сплочённость» можно было бы вышить у них на рукавах формы. Можно было бы даже нарисовать на коже вместо Вороновых меток.
«Она как белый ферзь», – сказал Киредори.
«Она как шулер, подобравший флэш-рояль», – сказал Гоши.
Потом они поспорили, какой картой она должна быть, но Мадарао уже не слушал. Хватит с него метафор.
И так легко было угадать, о чём они думают, ощущая присутствие этого белого накрахмаленного призрака рядом. Кем бы ни была Рени Эпштейн, Вороны были фигурками в её игре, а любой опытный игрок следит за тем, что у него в руках.
Не удивительно, что она возглавляла группу учёных, которые и поместили клетки Алмы Кармы в их тела. Такие люди никогда не боятся запачкать руки.
Самого ритуала Мадарао не помнил – только горящие нетерпением глаза Рени Эпштейн, а потом темноту. Вынырнув из сна, он даже не понял, что изменилось – если изменилось хоть что-то.
Кроме взгляда Эпштейн.
Ещё чуть-чуть, и Мадарао научится его понимать.

***

В её личных покоях обстановка была далеко не так аскетична, как в кабинете. Настоящие окна в этом месте уже сойдут за роскошь (за окнами – охранные столбы, оранжевая каменная равнина и выцветшее небо над ней; на окнах – охранные печати, тяжёлые парчовые гардины, по ткани змеится золотая вышивка). Что-то такое Мадарао и представлял.
– Как проходит адаптация?
Об этом всех их спрашивали по сотне раз на дню – словами, датчиками, иголками. Эпштейн следила за ходом эксперимента – ещё бы не следить – зачем же тогда?..
– Все показания в пределах нормы, – процитировал Мадарао сегодняшний отчёт.
– Я спрашиваю не как учёный... а как друг.
В это не поверил бы даже служка капеллы Сфорца, который, поговаривали, свалился в детстве с люстры, когда менял свечи, и с тех пор ходил блаженный и путал штаны с рубашкой.
Рени сидела, полуобернувшись, на стуле у трюмо и перебирала украшения, кисточки, тюбики и флаконы – о предназначении некоторых штук Мадарао мог только догадываться.
– Всё хорошо.
Всё и правда было так: никто из них не сошёл с ума, не превратился в акума, не умер и не был убит. Научный отдел и несколько чинуш из центра (никого знакомого, что интересно) не покладая рук разрабатывали техники использования их новых способностей, но даже скептики признавали, что это дело времени. Все они были окрылены успехом.
Все они.
Так им говорили – люди, которые называли отряд Мадарао «Третьими экзорцистами», трясли им руки и поздравляли, иногда рассеянно пытались взять образцы крови и кожи, не переставая улыбаться и рассказывать о научном прорыве и близкой победе.
– Я доверяю твоему мнению, Мадарао, – улыбнулась Эпштейн видной ему половинкой рта, накручивая на руку бесконечную нить синевато-серого жемчуга.
– Благодарю, госпожа Эпштейн.
– И думаю, в таком случае ты готов.
Она вынула из шкатулки что-то мелкое, подняла руку – ярко блеснул солнечный луч – и бросила ему. Мадарао словил, не успев даже рассмотреть, что это, а потом, за какую-то долю секунды до, успел понять, что впервые видит Чистую Силу, – и только после этого его накрыло волной трансформации.
Резкой болью по глазам, резкой тяжестью в левом плече, время будто замедлилось – и Мадарао падал, хотя стоял на месте, но падал-падал-падал, как было однажды, когда Токуса притащил неведомо где украденную бутыль мутно-жёлтой граппы, и Мадарао не заметил, как опьянел, пока не попытался сфокусировать взгляд, а мир вокруг ускользал слоями во все стороны сразу, и с тех пор Мадарао зарёкся пить, но вот, выходит, на всякую падаль ворон найдётся... Только сейчас мир ещё и терял цвета, и жемчуг, обнимающий запястье Рени Эпштейн, стал чёрным на фоне белой, как у утопленницы, кожи, – и это было неправильно чуть более, чем раскалённая капля силы в его руке.
Поэтому Мадарао приказал себе успокоиться (разве не это он умел чуть ли не лучше всего?), и через семьдесят восемь ударов сердца – иного способа считать время сейчас и не было – все показания в пределах нормы, или как там было.
Почти.
– Не думаю, что это был самый безопасный эксперимент, – медленно, тщательно выговаривая слова, произнёс Мадарао. Разборчиво вышло или нет, он не понял – кровь шумела в ушах.
Ему так хотелось сжать и раскрошить Чистую Силу, она не должна быть, она неправильна... но искажённая Тёмной материей рука, покрытая наростами – или лезвиями – уже даже не дрожала.
– Спасибо, господа, вы можете показаться нам, – обратилась к кому-то невидимому Рени Эпштейн. – И заберите частицу в лабораторию.
Три Ворона в полном облачении подошли к нему с разных сторон; догорающие, уже ненужные «перья» с незнакомыми Мадарао сложными знаками стелились у их ног. А он даже не почувствовал. Людей, которые могли вот так спрятаться, наверное, во всём мире было с десяток.
– Смотритель? – донеслось из-за двери.
– Всё в порядке, Стефан, – откликнулась Эпштейн. – Всё в полном порядке.

***

Минимальное допустимое расстояние до неактивной открытой частицы Чистой Силы, не вызывающее видимую реакцию акума-типа, было один фут девять дюймов.
До неактивной закрытой – три дюйма.
До активной – два фута ровно.
Для «Третьих» эти заумь означала, что при желании они могут спокойно полировать щёткой два шипастых полукольца на плечах генерала Сокаро, пока он не создал из них меч (или что это такое у генерала было) – вот для меча уже понадобится швабра.
Не то чтобы эта штука Токусы была слишком удачной, но сама способность шутить о таком действовала на остальных благотворно.
Минимальные показания мерили по Киредори – он реагировал сильнее всех, наверное, просто в силу комплекции и обмена веществ, у остальных цифры разнились. Они учились это контролировать – в конце концов, им предстояло работать с настоящими экзорцистами.
Рени Эпштейн была довольна.
– Зачем это нужно было делать в вашей комнате? – спросил Мадарао после бесконечных замеров, проверок и перепроверок (первым надоело генералу, он обозвал учёных «лабораторными крысами», сплюнул на пол и ушёл, после чего замерять оказалось почти что и нечего). Мадарао не понимал, почему Эпштейн не приказала ему дотронуться до Чистой Силы здесь, в этом царстве датчиков, охранных амулетов, где всё и вся можно проконтролировать – и остановить, если что-то пойдёт не так.
– Мне хотелось провести полевой эксперимент. Без подготовки, без страховки – ну, в твоём понимании.
– Зачем?
– Акума убивают людей, – улыбнулась Эпштейн, будто это казалось ей забавным. – Не говори, что тебе неизвестно значение слова «провокация». И не говори, что не подумал об этом, когда я позвала тебя к себе.
Сама она, несомненно, была в курсе, что такое провокация – достаточно оценить длину её юбки. В Ватикане в такой бы и на порог не пустили. Блудницей бы заклеймили. Мадарао понял, что пялится, и поднял глаза.
Рени всё так же улыбалась, откровенно, чуть ли с издёвкой.
Знала, что права.
– И кстати, зайди ко мне, когда вы закончите здесь. На этот раз в кабинет.
– Да, госпожа Эпштейн.

***

– Все данные будут у вас к вечеру. К вечеру по Гринвичу... Спасибо. М-м, конечно.
Рени щурилась, как сытая кошка на солнце, механически поглаживая рамку фотографии – сегодня Мадарао было уже почти любопытно, кто на ней изображён.
Лгать себе, что его совсем не интересует эта женщина, становилось невозможно.
По всем канонам провокаций ей пора было достать из табакерки акума и посмотреть, как Мадарао справится с новым сюрпризом.
Вместо этого Рени Эпштейн спросила:
– Почему вы согласились участвовать в этом проекте?
– Предназначение, о котором мечтает каждый, – ничтоже сумняшеся процитировал Мадарао её собственные слова.
– А серьёзно? – и смотрела она по-кошачьи – и будто с той стороны, со дна реки. Мадарао никогда не нравились эти твари.
– Я отвечу, если вы тоже ответите мне на один вопрос, госпожа Эпштейн.
– Согласна. И можешь называть меня Рени.
Слишком легко она согласилась – но впрочем, что он теряет? О маленьких (в пределах нормы) нарушениях и странностях его группы и так написано в отчётах.
– Убивать акума лучше, чем убивать людей.
Эпштейн... Рени обдумала это утверждение, потом коротко рассмеялась.
– Даже если для этого надо стать почти акума?
– Да, госпожа Эпштейн. А почему в этом проекте согласились участвовать вы?
Она вздохнула – кажется, скучающе.
– Любой учёный был бы счастлив оказаться на моём месте.
– И только? – Мадарао тоже умел проникновенно смотреть.
– Мой отец мог бы мной гордиться.
– А ещё? – Мадарао опустил взгляд на стоящую на столе деревянную рамку.
– Тебе не откажешь в наблюдательности, – растеряв всю скуку, снова хмыкнула Рени. – Можешь посмотреть.
На фотографии были двое: красивая азиатка с надменным лицом и мужчина-европеец, выглядевший куда простодушнее спутницы. Может, благодаря улыбке, которая казалась живой, даже навеки застыв на бумаге.
– Так и не смогла понять, почему они дали себя убить, – задумчиво протянула Рени, и Мадарао подумал, что это первый раз за весь разговор, когда она говорит искренне. Или первый раз вообще. Он слушал, не перебивая. – С этой хвалёной Хранительницей, с Воронами, между прочим. В своём собственном доме... В каком-то смысле, Мадарао, проект «Третий экзорцист» восстанавливает справедливость. Должен же из Алмы Кармы выйти толк. Хоть как-то!
Рени Эпштейн снова рассмеялась – но теперь ему показалось, что она вот-вот расплачется, и лицо у неё при этом было совсем некрасивым. Чтобы не видеть его, Мадарао обогнул стол в два лёгких шага, наклонился и поцеловал её.
Интересно было, это другие духи или так близко они пахнут иначе – не сладким, а чем-то будто острым?
Интересно было, почему Рени его не оттолкнула.

***

Потом Мадарао долго поливал голову в просторной общей душевой. Вода лилась нехотя, хрипела, и плевалась, и воняла (кровью) железом – Североамериканское отделение, в конце-концов, находилось посреди пустыни, и с водой тут были перебои, несмотря на все дотации из Центра.
После этого он долго воевал с заклинившей защёлкой единственного в этом крыле (если можно так сказать о части пирамиды) окна с затемнённым стеклом – похоже, открывать их давно никому не приходило в голову. Наконец защёлка поддалась, Мадарао высунулся наружу, насколько позволяла узкая рама, и стал ловить ртом влажный безвкусный воздух. Смотреть отсюда было особенно не на что.
(Фальшивое окно за спиной Рени: затуманенные крыши неизвестного немецкого городка, узкий подоконник – едва ли лучшее место, как хорошо, что они хотя бы одного роста, руки в его волосах, руки на её бёдрах, Мадарао не знает, что на него нашло, Рени выгибается – почти покорно, очень властно.)
Потом Мадарао вернулся в отведённые Воронам комнаты (самые ближние к лабораторному отсеку) и спросил Токусу:
– Почему ты тогда сказал «Венера в мехах»?
(Рени не похожа на Венеру, какой её рисуют на картинах, – ни тонкости, ни нежности, ни взгляда с поволокой; у Рени сухая кожа в россыпи родинок и веснушек, тяжёлые груди с крупными тёмными сосками, тугие мышцы, железная хватка.)
– Это баба из книжки, – хмыкнул Токуса, – как Эпштейн на нас тогда смотрела, я и вспомнил. Та тоже была вся такая важная и себе на уме. Её ещё с Далилой сравнивали.
Токусе только дай рот открыть.
– Так что ты там осторожней.
– Чего?
Токуса продолжал ухмыляться, но глаза у него были серьёзные.
– Я, как говорил один наш общий знакомый, читаю в душах человеческих. А ещё, друг мой, у тебя шея расцарапана, а ни у кого тут нет таких опасных коготков, как у фройляйн Эпштейн.
(Она цепляется за одежду, шипит раздражённо, насаживается резко и сильно, прижимается и не отпускает, и не говорит ни слова, но приказывает всё равно.)
Рука Мадарао машинально дёрнулась вверх, чуть опередив мысль о том, что никаких царапин у них теперь быть не может, спасибо регенерации.
– Попался, да, – довольно оскалился Токуса. – В общем, если она будет соблазнять тебя мехами и предложит стать её рабом, ты сразу беги.
– Токуса. Пожалуйста, заткнись.
И всё же Токуса был самым странным человеком в жизни Мадарао: проявляя заботу, он всегда нёс такую удивительную чушь, что понять, что это вообще было, удавалось совсем не сразу.

***

Несмотря на хвастовство Токусы, первым резонный вопрос – не слетела ли Рени Эпштейн с катушек – задал обычно сдержанный Гоши.
Они стояли на плацу, горячий ветер (осень в этих краях совсем не чувствовалась) трепал красную ткань накидок, будто штандарты. Сегодня мы просто сменим обстановку, сказала утром Рени.
Над ними нависло огромное полупрозрачное существо с пустыми глазами. «И поэтическими кудрями» – сказал бы Токуса, но он, поражённый зрелищем, нехарактерно для себя молчал, тоже глядя на новый подарок из ящика с чудесами Рени Эпштейн.
– Это акума? – спросила Тэвак. Она держалась молодцом, а вот Киредори выглядел испуганным.
– Нет-нет, милая, это не акума, – ответил незнакомый им человек в чёрной с золотыми нашивками форме (ещё один генерал, значит). – Рени, ну что, выпускать?
Рени кивнула – существо над ними развело тяжёлые руки, до того прижатые к плечам будто бы в защитном жесте, и вот тогда-то они наконец увидели настоящих акума.
Их было пять; круглобокие и медлительные, они были похожи на цыплят, которых квочка выпустила из-под крыла. Ну, только цыплята не стреляют отравленными пулями.
Тогда Гоши и задал свой резонный вопрос. А потом они бросились врассыпную, Токуса попытался открыть Дыру второго уровня прямо в воздухе, Гоши – просто «включить» руку, Киредори за его спиной подстраховывал защитными печатями, а Тэвак – маленькая тонкая Тэвак в это время уже убивала первого врага.
Застыв на вершине дуги-крыла в доброй дюжине футов над землёй, она поглощала тело акума – металлический шар корёжило и выкручивало со скрежетом, который перекрывал даже шум стрельбы, от него ныли зубы – и ещё что-то без названия глубоко внутри.
Маленькая тонкая Тэвак помнила, что кроме неё держаться на Крыле, созданном из полусотни бумажных перьев, так хорошо не умел никто, и потому сделала единственное, что можно сделать в таком случае, – задавила оставшихся акума Лапой зверя. А потом сама упала среди рассыпавшегося Крыла – но Мадарао поймал её над землёй.
Он всегда успевал её поймать.
Им удалось поглотить всех, пока акума снова не взмыли вверх – пришлось как раз по штуке на брата, будто всё было спланировано и отрепетировано заранее.
Рени Эпштейн, всё это время стоявшая рядом с Орденским генералом в защитном куполе, напоминающем большой светящийся куст, несколько раз хлопнула в ладоши – в наступившей тишине, полной тяжёлого дыхания, это прозвучало почти как выстрелы, и Мадарао даже успел инстинктивно дёрнуться на звук.
– Похоже, ты прав, – сказал Мадарао, повернувшись к Гоши, зачем-то на итальянском, хотя Рени Эпштейн и не могла слышать вопроса.

***

Да, похоже, Гоши был ещё как прав; чем, кроме этого, объяснить и случай с частицей (тебе ведь известно значение слова «провокация»?), и новый «полевой эксперимент», ради которого, как выяснилось, генерал Тьедолл полдня отлавливал акума в ближайшем большом городе, а потом его марионетка из Чистой Силы бережно тащила их через полпустыни? Не проще ли было привезти «Третьих» туда? И не рано ли было устраивать всё это вообще?
Вопросы гудели в голове Мадарао, пока лаборантка брала пробы крови и ткани и делала стандартные надрезы, засекая время регенерации (всё предплечье должно было покрыться шрамами от этой нудной процедуры, но шрамов не было).
Учёные делали вид, что ничего не произошло, хотя только позавчера «Третьи» под зорким присмотром впитывали новые клетки Чрева, тренируя технику «Дыры, поглощающей механизмы». Технику, которую доработали восемь дней как, подчинив силу акума смесью магии, концентрации и восточных асан.
А сегодня вот – полевой эксперимент.
Лаборантка улыбалась Мадарао чуть смущённо, но до него запоздало дошло: это не потому, что ей что-то кажется странным. Просто Мадарао ей нравился. Она была симпатичная, с ямочками на щеках и смешной чёлкой, но глядя на неё, он не чувствовал ровным счётом ничего.
«О, конечно, она же не безумная учёная, засунувшая в тебя мерзость, которая убьёт тебя в ближайшем будущем!» – сказал бы Токуса, и Токусе в его голове пора было уже заткнуться.
– Нет, не рано, – чуть удивлённо, с оттенком разочарования ответила Рени. – Вы же справились. Значит, всё было очень вовремя.
– А если бы не справились? – упрямо повторил Мадарао.
– Я говорила тебе, я практик! – теперь в её голосе прорезалось раздражение. – Меня не интересуют «если», меня интересует результат. И не только меня. Через два дня проверка из Центра, – как бы между делом добавила она.
«Нам отрепетировать пару гимнов?» – сказал бы Токуса.
(«Меня с ними не будет», – сказал бы Линк.)
Мадарао просто кивнул.
– Зайди ко мне потом, – улыбнулась Рени, и в её улыбке не было ничего от невинного смущения той девочки-лаборантки – только откровенное предложение и уверенность, что он согласится.
Вечером Мадарао был полон решимости спуститься в столовую, где генерал Тьедолл пытался насмерть закормить окружающих слегка горелым печеньем собственного приготовления, и просидеть с друзьями до отбоя, – но всё равно пошёл к Рени.

***

Рени Эпштейн не нравилась ему: она не была мила, не была особо красива, она явно слетела с катушек, спасибо за формулировку Гоши, – хотя, может, в Чёрном Ордене все были такие, не удивился же генерал Тьедолл просьбе наловить акума, словно бабочек сачком.
Рени была непонятна, чужда и явно опасна – всё это и питало его интерес. В бесконечных отчётах об эксперименте такое называли «раздражителем».
Возможно, это было единственной причиной.
Если бы Мадарао не знал себя слишком хорошо, он бы, наверное, не сразу заметил, как его привычное спокойствие стало... чуть более спокойным. Он мог бы сказать себе: дело в перестройке организма, все показатели в норме.
Потом ему стали сниться сны.
В этих снах Мадарао видел, как его кожа превращалась в хитин, твердела и белела, и каждый волосок поднимался, становясь шипом. Кости дробились и срастались острыми изломами, пальцы удлинялись и сплетались, как кривые корни, а когда Мадарао смотрел на себя в зеркало (зеркало находилось всегда) – у него было лицо Алмы Кармы. Шипы вырастали вверх и прорастали внутрь, и жилы внутри зудели и лопались, будто прогнившие водопроводные трубы. Он глотал собственную кровь, и она была тёплой и сладкой.
Мадарао не знал, существуют ли такие акума или такие чудовища.
Ещё в этих снах Мадарао убивал людей.
Ему не казалось, что эти сны – плохие. Просыпаясь, он смотрел на руки – они были совершенно обычные – и ему было всё равно. Однажды он заметил, как то же делает Киредори.
Киредори вкололи меньше всего клеток, но радужка у него из светло-зелёной с недавних пор стала тёмно-красной, как запёкшаяся рана, а под глазами залегли тени. У него были самые высокие показания по реакциям (и пробные разрезы заживали быстрее, чем у остальных), но выглядел он самым больным.
Мадарао думал, что если спросить, Киредори скажет: «Оно жрёт меня изнутри».
Или так: «Нас ещё толком не выпустили из лаборатории, а я уже чувствую, что пара поглощённых акума – и кому-то из вас придётся «поглощать» меня».
Мадарао думал, что если всё будет так идти и дальше (а с началом настоящих миссий – гораздо быстрее), превращаясь в Чрево, каждый из них примет это как данность. Пока у Кире был его страх, у Мадарао – его интерес. На сколько их хватит, он не знал. Возможно, такие предположения были в отчётах, но Токуса пока ни о чём не рассказывал (Токуса прятался лучше всех и пролезть мог куда угодно, как индийский мангуст по кличке Проныра, подаренный кардиналу ди Медичи, и он читал все бумаги, которые только мог). Мадарао подозревал, что некоторые данные Рени Эпштейн хранит даже не в кабинете, а в собственных покоях.
Возможно, это было ещё одной причиной, почему он раз за разом туда возвращался.

***

Мир, сжатый до горячего шара в паху, был прост и понятен, как просты были движения Рени, капли пота, стекающие по её вискам, влажные звуки и приглушённые стоны.
Не нужно было думать ни о чём, вцепляясь рукой в её короткие волосы, не нужно было пытаться остановить камень, так быстро катящийся с горы.
Уже потом, лёжа рядом с Рени на широкой, слишком мягкой кровати, Мадарао подумал: может, все эти бесконечные вопросы – сколько им осталось времени? успеют ли они что-то изменить? стоит ли что-то менять? – только побочный эффект эксперимента. Раньше он не был склонен к пустым размышлениям.
Но, конечно, спрашивать об этом у Рени он не стал. Вместо этого спросил другое:
– Эти осколки Яйца, или как вы его называете, – откуда они? Атака на Европейское отделение?
– Какая осведомлённость. Не лезем в пасть ко льву, предварительно не пересчитав все зубы?
Мадарао слегка пожал плечом. Рени замолчала, и когда он уже решил, что она не собирается отвечать, произнесла задумчиво:
– Эта женщина... ной. Она удивительная. Она вела себя, как Эндрю. Она была Эндрю, ходила с нами на совещания и в столовую, и никто ни о чём не догадался, пока она сама того не захотела, – кажется, в голосе Рени звучало скрытое восхищение – или это была ненависть?
Мадарао не перебивал, хотя предпочёл бы, чтобы в рассказе была хоть какая-то последовательность.
– Она ранила мальчика из научного отдела. А могла ранить меня или Бака. Или убить, если уж на то пошло. У них нет с этим проблем. В каком-то смысле мне как учёному куда понятнее акума. Поэтому я знала, что у меня всё получится, и старший инспектор Леверье не зря доверил проект именно мне.
Она так увлеклась, что, конечно же, не заметила, как дрогнули его веки при упоминании этого имени.
– Ли всегда был слишком мягок, что уже говорить о сопляке Баке. К тому же, опыт – опытом нельзя пренебрегать...

***

– Она мне не нравится, эта твоя Венера, – снова завёл волынку Токуса, когда они переодевались в парадную Вороновскую униформу.
Ни присутствие Киредори с Гоши, ни показательное игнорирование Токусу ничуть не смущало.
– Она всё время смотрит, будто мы грязь под ногами. На Пека похожа. Помнишь Пека?
– Нет.
– Ну очкарик из Центра, он же был в последней комиссии, которая нас пять дней мурыжила, как ты мог забыть?
Мадарао правда не помнил никаких Пеков – Токуса помнил всех за него. Иногда Мадарао думал, что это Токусе нужно было пойти по штабной линии, не Линку. Говард всё принимал близко к сердцу, Токусе было бы проще на подобной должности. Со временем он бы стал хорошим инспектором, но, конечно, ни у кого из них не было выбора – ни у кого, кроме Линка, а тот уже давно всё решил.
– Все они одинаковые, – вклинился Киредори. – Мы идём или нет? Фу, воротник крахмалом воняет. Ненавижу крахмал.
У Киредори особенно обострилось восприятие запахов, у всех остальных – слух. Ещё у него и у Гоши стали вертикальными зрачки, а радужки расплылись мутными пятнами, но видели они так же хорошо, как и раньше. На вопрос, почему всё так происходит, учёные разводили руками – мол, индивидуальные особенности и вопрос времени. Иногда казалось, что знают они не больше, чем сами «Третьи».
Проверка из Центра, обещанная Рени, прошла на удивление скромно – акума была одна, и та снулая из-за щитов искателей, державших её на месте. При важных Ватиканских шишках Рени Эпштейн, похоже, не собиралась рисковать.
Они «поделили» этого акума на двоих с Токусой, вышло не сложнее, чем разделить обед. В каком-то смысле, это и был обед.

***

Он снова шёл к Рени, когда заметил в коридоре сестру. Тэвак стояла у окна – того самого, с защёлкой которого Мадарао воевал три недели назад (ему казалось, прошло дней пять). То ли совпадение, то ли что-то почувствовала. Из них всех Тэвак легче всего удавались магические техники Воронов, и порой Мадарао думал, что у сестры есть способность ощущать потустороннее. Например, угадывать, где были её друзья – и в особенности Мадарао.
– От тебя пахнет её духами, – сообщила ему Тэвак, не оборачиваясь даже на звук шагов (месяц назад она бы не услышала – ни шаги, ни почти что фантомный запах). И продолжила совсем о другом: – А дядя Фруа рассказывал нам вчера про фабрику акума. И откуда взялась эта скорлупа для нашего проекта. Её собрал...
– Линк.
Мадарао не был уверен, пока не произнёс вслух – а когда произнёс, всё будто встало на свои места. Что-то щёлкнуло в небесных сферах, круг замкнулся.
На всё воля Божья.
– Я по нему скучаю, – сказала Тэвак. – Как думаешь, мы встретимся, когда нас отправят в Европейское отделение?
– Да.
Тэвак кивнула, всё так же глядя сквозь коричневое стекло вдаль. Мадарао, наклонившись, легко поцеловал её сухие волосы.

Этой ночью ему приснилось, как он убивает Линка.
Линк что-то кричал про выхолощенные клетки акума, про ненастоящую, стерильную тьму, и пытался убежать, но Мадарао догнал его. Он положил раскрытую ладонь – совершенно человеческую – между его лопаток, и это прикосновение сорвало сначала ткань, потом кожу, мышцы, кости. Техника «Поглощающая дыра», подумал Мадарао. Она ему приснилась, чтобы подсказать: такое ведь можно проделывать не только с акума. Можно открыть Дыру где угодно – на земле, в воздухе, в человеке.
Ты только попробуй.
Утром он впервые за долгое время помолился. А ещё – порадовался тому, что хоть этот сон кажется ему неправильным. Надолго или нет, он не знал.

***

Потом то ли в этой части света кончились акума, то ли кончилась фантазия у руководителей проекта, но от «Третьих» почти отстали. Осмотры проводили, как и прежде, но не было никаких новых сюрпризов – неожиданных проверок, стаи акума в уборной, яда в супе или незапланированной встречи с генералом Сокаро (вернее, его оружием). Ещё чуть-чуть, и, Мадарао опасался, Токуса заскучает. Когда Токуса скучал, он нарывался на неприятности. Гоши ходил за ним по пятам, как гора, преследующая пророка Магомета, – тоже знал, что бывает, и знал, что лучше им всем обойтись без этого.
Кто знает, что бы случилось, если бы в начале декабря Рени Эпштейн не сообщила: им наконец пора заняться делом. К этому дню Токуса успел только соблазнить двух лаборанток и дорисовать три десятка похабных виньеток к эскизам генерала Тьедолла. В общем, легко отделались.
Где-то тогда, может, по указке Рени, их всех перестали называть «Третьими» и стали обращаться «господа экзорцисты». Звучало глупо.
На последнюю проверку, которая на самом деле была просто парадным построением, явился даже старший инспектор Леверье (с помощником, но его Мадарао не знал). Леверье выглядел довольным, но Рени почему-то нервничала и даже накричала на беднягу Стефана при всех, когда он не вовремя сунулся к ней с каким-то отчётом. Потом она долго беседовала с Леверье наедине.

По-видимому, разговор произвёл на неё большое впечатление: даже в постели Рени продолжала вещать всё о том же.
– Только представь, – сказала она, – ещё немного, несколько лет, и им просто придётся сдаться.
Мадарао представил ровные ряды Воронов в боевом облачении, представил Тэвак, зафиксированную за лодыжки и запястья на операционном столе, Тэвак с животом, вздувшимся, будто она готова понести, и отрешённым лицом Мадонны. Представил Рени, склонившуюся над ней.
– Мы сможем спасти мир, – сказала она.
Лично Мадарао считал, что мир спасти невозможно – но это не значит, что не стоит пытаться. Обсуждать это с Рени он не собирался.
– Необходимо пожертвовать малым ради благой цели, – сказала она, Мадарао подумал, может, она цитирует ему инспектора Леверье – или ещё кого-то. Такие слова всегда приходят от кого-то.
– Ты ведь понимаешь? – Рени провела пальцами по его щеке, по подбородку, вниз по шее. – Вы ведь вызвались добровольно.
– Да, – ответил Мадарао сразу про всё.
Лично он считал, что, отправляясь спасти мир, себя спасти невозможно, но и это предпочёл оставить несказанным.
– Мы живы, только потому, что он это позволяет, – вдруг произнесла Рени, отвернувшись в сторону, и так, будто ей перехватило горло.
Он – это Тысячелетний Граф, догадался Мадарао.
– Глупости, – наугад ответил он, потому что что-то такое наверняка и стоит ответить женщине, с которой только что занимался любовью, а она после этого вдруг вспомнила о Тысячелетнем Графе.
Токуса в его мыслях одобрительно показал большой палец.
– Раньше мне иногда казалось, что надежды нет, – прошептала Рени, уткнувшись лбом в плечо Мадарао, – но теперь я лучше знаю. У меня всё получилось.
Он погладил Рени по взъерошенным влажным волосам, поборов желание обхватить её голову рукой и давить на виски с двух сторон, пока кость не проломится. Это не его желание было, это тьма внутри говорила. Мадарао пообещал себе, что поддастся ей последним.

Его разбудил не звук, а движение воздуха рядом – Рени встала и, набросив на плечи халат, ушла в кабинет, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Это был первый раз, когда Рени попросила его остаться на ночь. Одним слитным движением Мадарао скатился с кровати на шершавый толстый ковёр и, пригибаясь, добрался до стены напротив окна. Там, под двумя чуть более тёмными, чем остальные, деревянными панелями, должен был быть сейф. Если Рени и хранила какую-то информацию, то в нём. Панели отошли с тихим шорохом, и за ними и правда оказался вмурованный в стену стальной ящик.
Этого в досье не было, но Мадарао мог вскрыть практически любой замок. Этот, с поворотными рычагами, показался ему даже слишком лёгким – теперь Мадарао мог слышать щелчки внутри механизма просто так.
Рени в кабинете разговаривала с кем-то по телефону, может, должна была связаться с Центром, когда удобно им.
Мадарао открыл створку сейфа, и мутного заоконного света хватило, чтобы понять: там ничего нет. Никаких документов, никаких ответов. На второй полке, такой же пыльной, как нижняя, стояла маленькая резная статуэтка – кажется, утки.
Мадарао закрыл сейф и осторожно задвинул панели обратно.
– Нет, – послышалось из кабинета, а потом Рени рассмеялась (или всхлипнула). Мадарао собирался вернуться в постель, но почему-то сделал шаг к двери, и она заскрипела, медленно распахиваясь ему навстречу. Рени не заметила, она сидела у зеркала, крепко сжимая в руке телефонную трубку, и лицо её в свете жёлтой лампы было, как у трупа.
Мадарао не сразу понял, что слышит голос не из аппарата, а будто внутри себя, где-то под рёбрами. Этот голос, густой, насмешливый и добродушный, заполнил его грудную клетку, и не слышать его было не возможно.
Голос говорил:
– Чудненько, чудненько, конкуренция так хорошо способствует развитию науки, моя милая Рени. Не меньше, чем страх, не так ли?
Рени что-то ответила, но Мадарао не разобрал – мир сузился и замкнулся на одном этом голосе, переливающимся внутри, как вода. Как кровь.
– Я могу одолжить вам ещё что-нибудь, – поднималось волной вверх, выше, в горло, под черепную коробку – бим! бом! – как набат, нет, это барабан... – Творцы ведь должны делиться друг с другом. А у тебя так прекрасно получилось.
Sancte... Michael Archangele – вспоминать слова было сложнее, чем плыть против течения, – defende nos (вдох) in proelio. Сontra nequitiam (выдох) et insidias diaboli...
– Какие глупости, – прогудел голос, и это уже было ему. – Привет! Привет.

***

Он проснулся, как обычно, рано и выскользнул из комнаты, не став будить Рени. Тренировки своим он устраивал каждое утро и каждый вечер – всё-таки охотиться на акума для них было ещё непривычно. Всё шло так быстро, что Мадарао и не знал, успеет ли это вообще стать привычным. Сны вот уже стали – сегодня опять снилось что-то тёмное, нехорошее, Мадарао не мог вспомнить, что, впрочем, это не имело значения.
Не для того они все здесь, чтобы переживать о ночных кошмарах. По крайней мере, о своих.

Потом, уже в Иордании, в месте, так похожем на Колорадо, что взгляд всё время искал чёрную пирамиду Североамериканского отделения, Мадарао успел подумать: возможно, если бы они добирались сюда кораблём, а не колдовскими путями, всё с самого начала не покатилось бы с горы, как камень.
А может, и нет.