Actions

Work Header

Королевский карантин

Work Text:

Король Нарнии Каспиан Десятый, Защитник Старой Нарнии и, как его еще называли его подданные, Щит Нарнии, громко высморкался в очередной платок, отчего заложенный нос монарха, уставший от такого обращения, противно заныл. Каспиан шмыгнул носом, скомкал платок и бросил его в стоявшую подле постели плетеную корзину, наполовину полную таких же мятых мокрых платков, и это притом, что ее в течение дня уже дважды опорожняли, а на часах было всего шесть вечера. После этого Каспиан, под глазами которого красовались темные круги, повернул голову и посмотрел на своего названного брата и шурина Эдмунда Справедливого, который полулежал на соседней кровати и, постоянно хлюпая носом, дрожащими пальцами раскладывал пасьянс на своих накрытых одеялом коленях.

– Хочу довести до твоего сведения, что я считаю тебя полностью и безоговорочно виноватым во всем этом, – заявил Каспиан глухим голосом, недобро глядя на Эдмунда.

Эдмунд поднял на него глаза и с чересчур искренним, чтобы быть правдивым, изумлением осмотрел комнату, остановив взгляд на третьей кровати, на которой лежал зарывшийся в одеяло Питер. Кровать Верховного короля стояла у самого окна, поскольку Питер жаловался на жар, исходивший от камина, возле которого стояла постель довольного таким раскладом Каспиана.

– Не думаю, что Питер тебя услышал, – ответил, наконец, Эдмунд не менее гундосым, чем у Каспиана, голосом и потянулся за носовым платком. – Он спит.

– Я говорю не про него, а про тебя, Эд, – прорычал Каспиан, слегка раздраженный остроумием Эдмунда. – Это ты во всем виноват.

Тут Каспиан зашелся в приступе кашля.

– И он не спит, – раздался сдавленный голос Питера. – Он просто хочет умереть.

– Меня? – удивился Эдмунд.

В его нынешнем состоянии его голос был похож на голос родного брата – такой же глухой и хриплый, – как, впрочем, и на голос Каспиана, что немного утешало последнего. А все из-за гриппа, который подхватили все трое. Есть все же в мире справедливость, с усмешкой подумалось Каспиану, хотя сейчас она и вышла боком Эдмунду Справедливому.

– При чем тут я? – возмутился Эдмунд, и это было самое неправдоподобное возмущение, которое Каспиан видел у него за все время их знакомства.

– Это ты убедил меня надеть эти ужасные пыточные инструменты, которые лишь внешне напоминают ботинки, и это ты заверил меня, что лед на Беруне уже достаточно толстый для того, чтобы на нем можно было кататься, – проворчал Каспиан, в который раз обвиняя друга в своих нынешних несчастьях, выражавшихся в кашле, чихании, насморке и прочих «радостях жизни».

– Вот именно. И вы двое заразили меня, – с негодованием прохрипел Питер. Из-под одеяла торчали лишь отдельные части его тела: ступня, пальцы левой руки и макушка. Его голос напоминал голос Трампкина, и Люси не переставала хихикать по этому поводу, когда приходила посидеть с братьями и лично убедиться, что с ними все в порядке.

Вкратце история о том, как короли заболели, выглядела следующим образом: четыре дня назад Эдмунд уговорил Каспиана пойти покататься с ним на коньках. До этого Каспиан вставал на коньки лишь три раза в жизни, причем этой же зимой и только ради того, чтобы сделать приятное Сьюзен. (Сьюзен нравилось учить его передвигаться на этих пугающе неустойчивых приспособлениях, и после первого урока Каспиан вынужден был признать, что подобное времяпрепровождение не лишено приятности, даже несмотря на то что его черные брюки стали белыми из-за его бесчисленных падений.) Так что не было ничего удивительного в том, что Каспиана поначалу не слишком прельстила идея Эдмунда, и он не особо хотел идти кататься на коньках без поддержки уверенных рук Великодушной королевы. Но Эдмунд каким-то образом ухитрился представить эту провальную затею в самом что ни на есть выгодном свете, и Каспиан сдался. Затем Эдмунд убедил его, что будет просто здорово покататься на том участке реки, который «забавно изгибается», и что лед там вполне толстый. В итоге лед оказался не таким уж толстым и сломался под весом обоих королей, которые провалились в ледяную воду. К счастью, Беруна была в том месте и в это время года совсем не глубокой и доходила монахам лишь до коленей, но обратный путь к замку промокших и продрогших монархов (слуги ужаснулись и всполошились, увидев их в таком виде) закончился гриппом, который развился у Эдмунда и Каспиана почти одновременно.

Питер, которому была интересная медицина и который в Англии подумывал о том, чтобы стать доктором, часто навещал и осматривал Эда и Каспиана, курсируя между двумя комнатами, пока сам не заболел. После этого всех больных поместили в одни покои, на карантин. Эдмунд вскользь заметил, что их состояние – отличная иллюстрация пословицы «любопытство кошку сгубило», и Каспиан тотчас же потребовал объяснить, что это означает. После нескольких секунд озадаченного молчания Эдмунд признался, что не в состоянии это сделать. Но Каспиан все же понял основную суть этой пословицы.

Каспиан застонал, откинулся на подушки и застонал еще громче, поскольку это безрассудное движение отдалось в голове тупой болью. У Каспиана было такое впечатление, что его мозг разжижился и отвратительно трясется, как какое-нибудь безнадежно переваренное блюдо. И он снова застонал, на этот раз от раздражения – дожил, в его нынешнем положении единственными безрассудными поступками могли быть лишь такие вот неловкие движения, и отчаянно захотел выздороветь.

Увы, грипп был полон сил, чего нельзя было сказать о самом Каспиане, и отчаянно сопротивлялся всем попыткам изгнать его. Сознание Каспиана было затуманено так, что он даже не мог читать книги, которые приносила ему по его просьбе Сьюзен (как и те, которые она приносила ему по собственной инициативе и которые Каспиан с удовольствием прочитал бы). А потому, лежа на спине и бездумно глядя в потолок, король рассудил, что раз уж других развлечений у него нет, то он хотя бы убьет время, перечисляя все невзгоды, которые обрушила на него проклятая болезнь.

Начал он с головы. Каспиану казалось, что мозг похож на яичницу-болтунью: такой же дрожащий и не могущий удержать в себе свое содержимое. Мысли Каспиана растекались, словно желток этой самой яичницы, такие же вязкие и бессодержательные, и к тому же незаконченные, кроме, пожалуй, тех, которые касались Сьюзен. Его жена всегда придавала ему сил, как физических, так и душевных. Еще у Каспиана страшно болела голова. Острая боль сменялась тупой и ноющей и наоборот, и это ужасно выматывало Каспиана и делало его совершенно беспомощным. Боль эта была результатом высокой температуры, не угрожающей жизни, по словам целителей, но никак не желающей спадать.

Из-за болезни, как это часто бывает, все кости короля немилосердно ломило, что, как кисло подумал Каспиан, наглядно демонстрировало ему, как он будет себя чувствовать лет через сорок-пятьдесят. В горле противно скребло, да так, что Каспиану чудилось, что оно вот-вот начнет кровоточить. А плачевное состояние горла лишь ухудшал не прекращающийся мокрый кашель, больше похожий на рев какого-нибудь болотного чудовища, чем на звуки, издаваемые обычным человеком. К тому же из кашля у него болели постоянно напрягаемые мышцы живота.

Каспиан чувствовал себя неимоверно тяжелым, и для того, чтобы сесть на кровати и поправить подушки за спиной, ему требовалось приложить гигантские усилия (но не шевелиться он не мог – он боялся, что он неподвижного лежания у него появятся пролежни). Кожа, особенно на голове, стала чересчур чувствительной, и любое прикосновение к ней или к волосам вызывало неприятные ощущения.

В общем и целом Каспиан чувствовал себя скверно и крайне неуютно, его одолевала слабость во всем теле, усугублявшаяся плохим сном по ночам и редкими короткими часами сна днем, а из-за заложенного носа и температуры он плохо соображал, и у него было такое ощущение, что вместо мозгов у него вата.

Питер и Эдмунд испытывали все то же самое, а приступы кашля, случавшиеся поочередно у всех троих, служили причинами частых ночных ссор монархов – кашель одного будил всех, но как только он заканчивался и страдальцы снова засыпали, их будил новый приступ, теперь уже другого короля. Так продолжалось всю ночь, и к утру Питер, Эдмунд и Каспиан чувствовали себя еще более разбитыми, чем накануне вечером.

Все врачи хором твердили, что грипп не опасен для Их величеств, просто очень неприятен, и его надо перетерпеть, но Каспиан, потянувший за очередным платком, решил, что, может, он и не опасен, но хуже, чем сейчас, ему еще никогда не было, даже когда он едва не снес себе голову той веткой.

– Пит, ты умер? – поинтересовался Эдмунд, которого насторожила долгая пауза и неподвижность Питера, и Каспиан, обеспокоенный предположением Эдмунда (да, хотя это и было глупо – а все этот кошмарный грипп), тоже взглянул за светловолосого короля.

– Еще не совсем, но почти, – пробормотал Питер, чью речь приглушила подушка, в которую он уткнулся.

– Не умирай… Люси будет громко рыдать, а я хочу тишины и покоя, – заявил Эдмунд. – Но если ты все же умрешь, можно я возьму себе твоего скакуна?

– Нет, нельзя, потому что мы болеем из-за тебя.

– Ты сам виноват, что дышал рядом со мой и Каспианом, когда осматривал нас.

– Ты специально кашлянул на меня!

– Потому что ты пытался открыть мне глаза, чтобы посмотреть, как я реагирую на свет!

Каспиан застонал, предвидя новую ссору братьев, а ведь он, как и Эдмунд, тоже жаждал тишины и покоя. Он, конечно, понимал, что помещение в одну комнату всех заболевших с целью сдержать распространение болезни было здравой идеей, но он сейчас все отдал бы за минуту тишины…

– Пожалуйста, потише, – взмолился он, когда Питер и Эдмунд на мгновение замолкли, чтобы набрать в грудь побольше воздуха.

– Кто бы говорил, Каспиан, – проворчал Питер, пытаясь сесть на кровати – очевидно, спора с Эдмундом его взбодрила. – Вы с Эдом или болтаете, или играете в морской бой или в карты, когда я хочу спать.

– Это расплата за твой храп, – вставил Эдмунд.

Каспиан фыркнул, отчего воспаленный нос прострелило болью, и не услышал ответа Питера.

– …молчу о том, что ты разговариваешь во сне!

– Ему снятся кошмары, Пит! – встал на защиту Каспиана Эдмунд, за что Каспиан был ему очень благодарен, хотя он и удивился его словам.

– Мне снятся кошмары? – уточил он, подняв бровь.

Да, ему порой снились кошмары, отравлявшие его сон и превращавшие некоторые его ночи в ад. После них Каспиан просыпался, чувствуя одновременно облегчение и опустошенность, и он был невыразимо благодарен Сьюзен, которая всегда была рядом с ним в эти минуты, успокаивала его, обнимала, пока он плакал или старался унять бешено бьющееся сердце, изгоняя из памяти и сердца остатки кошмара. Голос Сьюзен и ее прикосновения, само ее присутствие и любовь к нему всегда его успокаивали, и Каспиан засыпал в ее объятиях, а кошмары обычно не возвращались пару недель.

Он был так счастлив, что в его жизни была Сьюзен, что не мог даже облечь в слова свои чувства к ней. Каспиан извел тонну бумаги и литры чернил в период ухаживаний за Сьюзен и за еще недолгий период их брака, безуспешно силясь поведать бумаге то, что он испытывал к Сьюзен. И когда он признал эту затею окончательно провалившейся, то понял, что у него осталось два способа выразить свои чувства: тихими словами, сказанными на ухо Сьюзен, когда они остаются наедине, и полными любви прикосновениями, которые он обычно приберегал для ночи…

Однако Каспиан был убежден, что за время болезни ему не приснилось ни одного кошмара – по его мнению, раз он не мог ясно мыслить, то вряд ли его мозг был в состоянии генерировать кошмары.

– Ну… я не уверен, – задумчиво сказал Эдмунд, и судя по выражению их с Питером лиц, Каспиана действительно мучили кошмары и он что-то бормотал или даже отчетливо говорил во сне, давая понять невольным слушателям, что он видит далеко не приятные вещи. – Ты дважды произносил имя Мираза, так что не думаю, что тебе снилось что-то хорошее.

Каспиан нахмурился, и в его памяти промелькнуло и тут же пропало смутное воспоминание о Миразе, который изводил его даже после смерти. Больше Каспиан, как ни старался, не мог ничего вспомнить – сны вообще редко задерживаются в памяти человека, подобно налитой в ладони воде, и чем старательнее их пытаешься вспомнить, тем быстрее они ускользают. Но слова Эдмунда пробудили в Каспиане мимолетные воспоминания, и у него появилось чувство, что он действительно видел кошмары, в которых присутствовал Мираз, но, к счастью, болезнь заставила забыть его о них.

Каспиан пожал плечами и решил, что не позволит кошмарам, тем более забытым, донимать его.

– Да, вполне возможно, – согласился он. – Извини, что разбудил вас.

– Ничего страшного, это и было-то всего раз, – заверил его Питер.

– К тому же Пит не лучше – храпит как боров, – добавил Эдмунд.

Каспиан, которого невольно позабавило это нелестное сравнение, рассмеялся, а когда Питер состроил недовольную гримасу, дерзко ему улыбнулся.

– Слышал бы ты, что Питер бубнит во сне, – хитро продолжил Эдмунд, поставив своей целью развеселить Каспиана. Тот это намерение всецело одобрял, однако при этом не желал, чтобы Эдмунд слишком уж сильно дразнил Питера, и потому лишь весело улыбнулся младшему из братьев. – Когда во времена Золотого века мы как-то пошли в поход, он всю ночь разговаривал во сне связными предложениями.

– Да, но, как сейчас помню, это ты мне рассказывал, что когда мы возвращались из Тархистана, у тебя во сне появились неприличные мысли об их принцессе! – ухмыльнулся Питер и не испытывая никаких угрызений совести по этому поводу. Ну, почти никаких – лишь капельку, когда Эдмунд побагровел, и на этот раз цвет его лица не имел ничего общего с приступом кашля.

– Тархистанская принцесса, Эд? – поинтересовался Каспиан, с лукавством и любопытством глядя на Эдмунда.

– У Питера начался бред из-за лихорадки, – пробормотал Эд, но поскольку его румянец не проходил, в данный момент он предавал свое прозвище «Справедливый».

– Боюсь, к несчастью для тебя, у Питера недостаточно высокая для бреда температура, – раздался в комнате мягкий голос, шедший от двери.

Три короля повернулись в ту сторону, и на губах Каспиана немедленно расцвела улыбка, а на сердце полегчало. При одном взгляде на Сьюзен Каспиан почувствовал себя лучше. Намного лучше.

Его красавица-жена стояла на пороге, держа в руках поднос, на котором лежали лекарства (большая часть которых была невероятно гадкой на вкус – Каспиан и Сьюзен пришли как-то к выводу, что лекарства с приятным вкусом просто-напросто не действуют) и стояла бутылочка малинового сока. Глядя на бутылочку, Каспиан прямо-таки ощутил, как ему становится еще лучше. Пожалуй, они со Сьюзен все же ошибались, и вкусные лекарства существуют. Они редкость, но они есть.

Сьюзен вошла в комнату, закрыла за собой дверь локтем, умудрившись сделать это почти бесшумно, и подошла к стоявшему посредине комнаты столику. Бросив взгляд на стоявшую на нем шахматную доску и разбросанные вокруг нее фигуры и прочие вещи, она укоризненно вздохнула, но в то же время с легкой улыбкой посмотрела на Питера и Эдмунда.

– Шах и мат, – заметила она. – Ты играл черными, так? – спросила она у Питера, который лишь хмыкнул в ответ.

Ловко удерживая поднос на одной руке, Сьюзен отодвинула все находившиеся на столе предметы с центра на край, приказав Каспиану, начавшему было выпутываться из одеяла, чтобы встать и помочь жене, оставаться на месте. Его ненавязчивая забота о ней и неизменно рыцарское поведение в ее присутствии были, безусловно, трогательны, но в данный момент Каспиан болен, и самое полезное, что он мог сделать в этой ситуации – лежать в постели и не перетруждаться. Он был сильным и здоровым мужчиной, так же как Питер и Эдмунд, и организмы всех троих успешно боролись с гриппом, но королям все равно лучше было не усложнять им задачу и не продлевать свои мучения. Братья и муж Сьюзен уже находились на пути выздоровления и ничего так не желали, как окончательно победить болезнь. Сьюзен была рада, что ее любимые мужчины поправляются так быстро, как это только возможно, особенно учитывая, что они подхватили не обычную простуду, а довольно тяжелый, хотя и не угрожающий жизни грипп.

Сьюзен поставила поднос на стол, на котором быстро навела порядок, расчистив место для лекарств. Кроме медицинских снадобий она также принесла чистые стаканы, чтобы королям не пришлось пить из посуды, на которой осели микробы. Каждый раз, когда наставало время принимать лекарства (три-четыре раза в день), Сьюзен приносила в комнату больных новые стаканы.

Налив в стаканы воду из графина, который она также принесла с собой, Сьюзен, перебрав маленькие бутылочки с лекарствами, взяла одну, прочитала на всякий случай наклеенную на нее этикетку и потрясла, следуя инструкция Боровика, готовившего препараты. После этого она накапала в каждый стакан по шесть капель лекарства и быстро помешала воду, чтобы лекарство поскорее растворилось.

– Держите. – Сьюзен раздала королям стаканы, сначала Питеру, потом Эдмунду, а напоследок – Каспиану, около которого она задержалась, чтобы погладить его по голове и пощупать лоб. Температура у Каспиана, к радости Сьюзен, заметно снизилась по сравнению с предыдущим днем.

Когда Каспиан и Эдмунд появились в замке после неудавшегося катания на коньках, промокшие до нитки и сине-фиолетовые от холода, у Сьюзен зашлось сердце, и она ужасно испугалась за их жизнь и здоровье. Но она быстро взяла себя в руки и приказала слугам приготовить горячие ванные и принести как можно больше одеял в ее с Каспианом покои и в комнату Эдмунда, а также послала за придворными докторами. Отведя Каспиана в их комнату, Сьюзен помогла ему раздеться, поскольку его одеревеневшие от холода пальцы его не слушались, а верхняя одежда была покрыта тонким слоем льда. Старшая королева разрывалась между беспокойством за Эдмунда, которому также требовалась неотложная помощь, и желанием его отругать. Когда Каспиан забрался, наконец, в горячую ванну, он немного расслабился и перестал так дрожать. Правда, у него никак не согревался нос, что Каспиан находил весьма забавным. Он вообще счел это происшествие скорее веселым, чем ужасным (хотя он всегда подчеркивал, что особенно ненавидит неприятности, связанные с морозом и снегом), и вскоре Сьюзен также начла посмеиваться над случившимся. Что не помешало ей устроить разнос Эдмунду, как только она смогла ненадолго оставить Каспиана одного, в тепле и уюте, сидящего на придвинутой поближе к камину кровати, закутанного в несколько одеял и с кружкой горячего малинового сока.

Весь следующий день Каспиан и Эдмунд то и дело кашляли и чихали, и к утру стало понятно, что они серьезно заболели – их ослабленные купанием в ледяной воде организмы подцепили вирус гриппа. Придворные целители не сомневались, что при должном уходе болезнь не угрожает жизням Их величеств. Слушая через стетоскоп легкие королей, доктор Корнелиус заключил, что его пациентом крайне повезло, что у них не развилась пневмония.

Питер, всегда интересовавшийся медициной, не только в Англии, но и в Нарнии, где он с удовольствием изучал лечебные свойства растений, о которых забыли или и вовсе никогда не знали в его родном мире. Таким образом, Питер, искренне сочувствующий страдающим братьям, с интересом осматривал их и записывал симптомы, не обращая внимания на недовольные взгляды и фырканье «подопытных субъектов». Но вскоре Питер заразился от кого-то из них, и всех троих поместили на карантин, поселив в одних апартаментах, где их то и дело навещали врачи, а также Сьюзен и Люси, когда они могли отвлечься от государственных дел.

Каспиан первым предложил перебраться на время болезни в другую комнату, еще до того, как заболел Питер. Слабым голосом он пытался настоять на этом, говоря, что не желает, чтобы Сьюзен заразилась от него, и у Сьюзен защемило сердце, когда, вернувшись с переговоров на полчаса раньше, чем планировалось, она обнаружила, что Каспиан перебрался из их кровати на диван, стоявший в прилегавшей в спальне гостиной. Его забота о ней так тронула Сьюзен, что у нее на глазах навернулись слезы. Он готов был спать отдельно от нее, лишь бы она поменьше контактировала с инфекцией. Но Сьюзен не боялась заболеть, она хотела и дальше быть рядом с Каспианом, заботиться о нем и обнимать его. И, сказав все это мужу, Сьюзен его поцеловала. Каспиан широко улыбнулся и, не выдержав, поцеловал ее в ответ, невзирая на то, что это увеличивало риск Сьюзен заболеть.

Сьюзен повезло: она осталась здорова, и потому она могла каждый день навещать мужа и братьев, чтобы увидеться с ними и убедиться, что они выздоравливают.

– Как твое горло, Эд? – спросила она, зная, что Эдмунд больше всех жаловался на больное горло, что было неудивительно, поскольку, как сообщили ей целители, оно было огненно-красным и постоянно дополнительно раздражалось кашлем.

– Уже лучше, но все равно болит, – признался Эдмунд, благодарно и немного смущенно глядя  на Сьюзен. Он всегда неохотно демонстрировал свои чувства, особенно теплые, выражающие любовь.

– Оно пройдет быстрее, если ты будешь меньше болтать, – заметил Питер.

– Держи, – предотвратила Сьюзен намечавшуюся ссору, сунув старшему брату в руку небольшую склянку с густым сиропом. Питер поморщился и обреченно застонал, а Каспиан и Эдмунд к нему присоединились, как только увидели сироп. Они уже знали, что это самое отвратительное на вкус лекарство из всех тех, что им приходилось пить. Сьюзен была с ними согласна – они с Люси также принимали его раз в день в профилактических целях, и оно было просто ужасным. Тем не менее, она не переставала укоризненно вздыхать и качать головой, когда трижды в день все три короля начинали ныть и жаловаться на кошмарное снадобье. – Ну же, Питер, если не будешь лечиться, никогда не выздоровеешь, – привычно принялась уговаривать Питера Сьюзен.

Питер неохотно залпом проглотил лекарство, содрогнувшись всем телом, и от отвращения высунул язык. Сьюзен невольно рассмеялась, и Питер сам улыбнулся своему ребячеству.

После него лекарство приняли и Каспиан с Эдмундом (Каспиан сначала долго хмурился, морщил нос и в порыве мазохизма нюхал горько-соленый сироп, а Эдмунд попытался было расплескать свою порцию, но ему это не удалось, и он в итоге выпил все), и Сьюзен выдохнула с облегчением – самая трудная из ее задач была позади. Затем она раздала братьям и мужу по два вида таблеток и травяных порошков и вручила каждому по склянке с еще одним сиропом. Короли приняли и проглотили все это почти безропотно и едва ли не охотно, и Сьюзен дала им по кружке горячего малинового сока в награду.

После этого Питеру Сьюзен отдала книгу, которую он просил ее принести, а Эдмунду – набор шашек, которые она взяла у него в спальне по его же просьбе, и присела на кровать Каспиана. Улыбнувшись, она погладила его по волосам, и он закрыл глаза и расслабился, наслаждаясь теплом ее ладони. Спустя несколько секунд он открыл глаза, и Сьюзен увидела в них безграничную любовь, признательность и нежность. Взяв руку Сьюзен в свою, Каспиан трепетно и в то же время пылко поцеловал костяшки ее пальцев, отчего у Сьюзен быстрее забилось сердце.

– Как ты себя сегодня чувствуешь? – спросила она, отводя у него со лба немного грязную челку – осторожно, чтобы не дотронуться до ставшей крайне чувствительной кожи его головы.

– Теперь уже намного лучше, – искренне ответил Каспиан, и Сьюзен, услышав в его голосе не слишком скрываемую страсть, слегка покраснела.

Словам Каспиана противоречила его температура и полная мокрых носовых платков корзинка, которые говорили о том, что он поправится не раньше, чем через несколько дней.

– Кости у меня болят меньше, чем вчера, – сказал он и, замолчав, задумался, некоторое время смотрел в одну точку, озабоченно сдвинув брови, а затем вздрогнул, словно увидел собственную смерть, и перевел на Сьюзен неожиданно лукавый взгляд. – Я чувствую себя глубоким стариком, –  пробормотал он, едва сдерживая усмешку.

Сьюзен рассмеялась, и Каспиан, довольный тем, что сумел насмешить ее, улыбнулся в ответ. Ее смех подействовал на него также как глоток холодной родниковой воды на испытывающего жажду человека, и внезапно жизнь показалась Каспиану замечательной штукой, и даже простуда перестала быть огромной неприятностью.

В этот момент Каспиан жалел, что болеет и не может поцеловать любимую, ее мягкие манящие губы, не может проводить с ней все свободное время, засыпать рядом с ней, слушая ее ровное дыхание, которое неизменно успокаивало его. Он наслаждался ее короткими визитами в «королевский лазарет», они были лучшей частью его дня, но он уже устал болеть и чувствовать себя гниющим заживо, ему надоело быть беспомощным, и он скучал по Сьюзен и ее улыбке.

– Надеюсь, мы скоро сможем проводить вместе больше времени, любовь моя, – прошептал Каспиан, подушечкой большого пальца рисуя круги на теплой гладкой руке жены, и Сьюзен ослепительно улыбнулась.

– Еще пара дней, и ты будешь в полном порядке, бедняжка. Жду не дождусь. – Сьюзен погладила его по щеке, и Каспиан довольно замурчал – только Сьюзен могла вызвать у него такую реакцию, такое счастье и радость. Обычно Каспиан не вел себя так в присутствии посторонних, но сейчас он не мог сдержаться. Впрочем, его мурлыканье слышала лишь Сьюзен, которая не преминула тихонько рассмеяться, как она всегда делала, когда ее муж превращался в огромного кота.

– Пожалуйста, хватит заражать нас вашей любовной лихорадкой, – прогнусавил Эдмунд. Каспиан и Сьюзен вздохнули и повернулись к нему. – Нам своих бактерий хватает.

– Да? И кто же в этом виноват, интересно? – с саркастической усмешкой спросил своего лучшего друга Каспиан.

– Не понимаю, о чем ты, – отозвался Эдмунд, с достоинством закутываясь в одеяло.

 

Пять дней спустя лекари объявили, что все три короля совершенно здоровы, и сняли карантин. Восторгам Каспиана, который воссоединился, наконец, со Сьюзен, не было конца, а еще через два дня королям было разрешено выйти на улицу. Сьюзен подождала для верности еще несколько дней, прежде чем предложить Каспиану пойти покататься с ней на коньках, поскольку она очень любила эту зимнюю забаву.

Когда Каспиан согласился, они улыбнулись друг другу, и Каспиан назвал свои условия: во-первых, она не должна отпускать его руку (если только он не начнет падать и потянет ее с собой), а во-вторых… во-вторых, Эдмунду ни за что не позволено выбирать место для катания.