Actions

Work Header

Роман без слов

Work Text:

– Сильнее, – выдохнул Такасуги, больно прикладываясь затылком о стену. Гинтоки, влажно дышащий ему в шею, что-то гортанно простонал и энергичнее задвигал рукой. Оргазм подкатывал тёплой, вязкой волной – оставалось совсем немного, совсем чуть-чуть же, ну! – как лежащий в заднем кармане телефон вдруг начал наигрывать тихую инструментальную мелодию. Гинтоки замер на секунду, а потом отпрянул и стал лихорадочно приводить себя в порядок. Такасуги хотел было напомнить, что у Шоё-сэнсэя никак не получится увидеть их через обычный звонок, но поймал себя на том, что бессознательно делает то же самое. Он задумчиво глянул вниз, чтобы убедиться – всё верно, он был уже совсем не возбуждён.
Перед тем как нажать на приём, Такасуги успел услышать, как Гинтоки буркает "вечером увидимся", выметаясь из подсобки. Почему-то это совсем не обнадёживало.

***

Гинтоки беспорядочно тихо стонал, порываясь вскидывать бёдра, и комкал в руках цветастое диванное покрывало. Такасуги сглотнул, чувствуя, как член горячо упирается в нёбо, чуть отодвинулся, обводя языком головку.
Гинтоки застонал громче; беспомощный и возбуждённый, он выглядел таким красивым, что его хотелось привязать к кровати на всю следующую неделю, наплевав на все зачёты, экзамены и курсовые. Такасуги выпустил изо рта член, прикусил кожу пониже пупка, и уже полез было пальцами между бёдер, как вдруг раздался бешеный стук в дверь.
– Саката, ублюдок, я знаю, что ты там! – орал Хиджиката, не переставая долбить кулаком.
Такасуги сел на пятки и прислушался. Хиджиката никогда не отличался адекватностью или тактом, но дел с Гинтоки обычно предпочитал не иметь. Если, конечно, не доходило до пьянок, во время которых их притягивало друг к другу как магнитом даже из разных концов общежития.
Гинтоки приподнялся на локте, осоловело хлопнул влажными, склеившимися ресницами и хрипло крикнул:
– Да чего тебе надо, придурок, прекрати шуметь!
– Да ты не охуел? – рявкнул Хиджиката, судя по грохоту отвесивший косяку знатного пинка. Такасуги вздохнул и потянулся за сигаретами.
– Сам ты охуел! – азартно вскинулся Гинтоки, и так бы и пошёл открывать дверь без штанов и с неопавшим стояком, если бы Такасуги молча не придержал его за плечо.
– Я без тебя к старику не пойду, дебил, мы же договаривались! А ты там дрыхнешь, блять, без задних ног, ленивая скотина.
– Да иду я, иду, – пропыхтел Гинтоки, просовывая ноги в штанины и с трудом застёгивая ширинку. Он нацепил стоптанные кеды и подхватил со столика папку с лабами, но уже на выходе обернулся и состроил умоляющее лицо. Сложенные трубочкой губы, распахнутые глаза и странно шевелящиеся брови Такасуги перевёл как "ну прости, давай вечером, я возмещу", и равнодушно пожал плечами.
Когда за Гинтоки закрылась дверь, а эти два придурка, судя по удаляющемуся переругиванию, дошли до конца коридора, Такасуги позволил себе схватить страшную подушку в виде улыбающегося сердца с ручками, и швырнуть её в стену.
Потрахаться нормально у них уже сто лет не получалось.

Потрахаться нормально у них уже сто лет не получалось: с крыши корпуса их согнал вездесущий занудный Зура, прочитав такую душераздирающую мораль, что думать о сексе не хотелось ещё дня три, в пустом кабинете застала карга, и, устроив полный ехидства разнос, пообещала в следующий раз сделать их звёздами всего университета, написав красочный выговор и слив его в межфакультетскую газету – и они оба ей искренне верили. В комнатах было не закрыться, чтобы кто-нибудь зачем-нибудь не постучал, а в библиотеке поставили камеры во всех доступных и труднодоступных местах после того, как весной пара страстных энтузиастов из числа первокурсников обвалила стеллаж прямо под ноги приехавшей с проверкой комиссии. Впрочем, были ещё лав-отели и парки, но если в лав-отелях трахаться наотрез отказывался Такасуги, испытывавший брезгливость к сменному белью и кем-то попользованным кроватям, то в парк не хотел тащиться уже Гинтоки, абсолютно уверенный, что Такасуги обязательно завалит его на каком-нибудь муравейнике, а разозлённые насекомые в отместку искусают за член.
Как всегда внезапно приблизившаяся сессия дело не упрощала – то Гинтоки пропадал днями вместе с одногруппниками, то сам Такасуги постоянно терялся в числах, даже не пытаясь запоминать, где, как и зачем проводит целые сутки. Тихо радовали только появляющиеся в зачётке словно без чьего-то участия росписи, призрачно намекающие, что и этот кошмар когда-нибудь подойдёт к концу.
Такасуги предпочитал зря не надеяться, и вместо этого втихую воровал у Матако тональник, чтобы прятать жуткие круги под глазами и неприлично зелёный цвет лица. Поэтому когда Бансай однажды вышел следом за ним из аудитории – Шинске на мгновение залюбовался тем, как точно гармонирует он со своим плащом – и медленно выдохнул "неужели это всё", он сначала не поверил своим ушам.
А ещё через трое суток – бесчётное количество раз успев напиться, опохмелиться и напиться снова – ему наконец подумалось, что неплохо было бы найти своего бестолкового соседа по комнате и утащить его в койку хотя бы на пару деньков.
Образы один другого жарче лезли в голову, путая мысли, и Такасуги снова чувствовал себя пьяным – на этот раз от предвкушения. Он тихо открыл дверь в комнату, надеясь, что застанет Гинтоки мирно спящим на диване в обнимку с пледом, и можно будет не обыскивать все окрестные кусты в поисках его, мирно спящего под каким-то из них в обнимку с опустевшей бутылкой, и так и застыл на пороге.
Гинтоки действительно мирно спал на диване, уткнувшись носом в собственный локоть. Рядом, обхватив другую его руку, посапывал совсем маленький мальчик – на вид Такасуги не дал бы ему больше года.
Неудачно прикрытая дверь вдруг хлопнула – видимо, кто-то на этаже открыл окно, обеспечив сквозняк – и ребёнок хныкнул, завозившись. Гинтоки с трудом разлепил веки, сонно потёр глаза. Вид у него был одновременно смешной и милый, такой привычный, что хотелось подойти поближе и от всей души врезать. Такасуги сжал заведённую за спину ладонь в кулак, с трудом удерживая себя на месте.
– Эй, – рассеянно окликнул Гинтоки, кажется, с трудом соображая, кто перед ним.
– Эй, – эхом отозвался Такасуги; стиснутые пальцы ныли, от запястья к плечу шло тепло. Он сосредоточился на ощущении, заставляя себя дышать ровно и смотреть без злости. Гинтоки к тому времени окончательно проснулся, и приподнялся на локте, собираясь что-то сказать, но тут раздался громкий, настойчивый крик.
Такасуги прислонился спиной к двери и прикрыл глаза, вслушиваясь в мерный бубнёж «Ну что такое, прекрати», периодически заглушаемый всё новыми волнами воплей. Прошедшее было похмелье с новой силой задолбилось в виски.
– Странно, – произнёс Гинтоки через пару минут. – Обычно он никогда так не плачет. Ты чудовище, да, чудовище же?
– Твой ночной кошмар, – буркнул Такасуги, отлипая от двери и стягивая с себя куртку. – А он, скорее всего, просто голодный, некудышный ты папаша.
Он ждал чего угодно – вскрика, бурного потока возражений или очередного невразумительного бреда, но не того, что Гинтоки, странно улыбнувшись, крепче прижмёт к себе ребёнка.
И промолчит.
Странно, в голове должно было бы настойчиво биться что-то вроде «скажи, что тебе его подбросили, скажи, что просто попросили присмотреть, скажи, что это твой племянник или кто угодно ещё», но там, как затухающий в пепельнице окурок, тлела лишь смесь из ровной досады и лёгкого, едва заметного разочарования.
Такасуги пятка о пятку стянул ботинки, забросил на полку надоевшую зачётку. От взгляда Гинтоки зудела кожа, но сказать ему было нечего, и тот, кажется, понял это без всяких слов – встал и понёс ребёнка на крохотную самодельную кухню. Такасуги посмотрел в ту же сторону – вся столешница вокруг микроволновки была заставлена баночками и упаковками детского питания.
– Как его зовут хоть? – невнятно спросил он, стягивая свитер через голову. Повязка сбилась, наэлектризованные волосы щекотали кожу. Такасуги повёл плечами, чувствуя застарелую усталость, надолго отложенное томление. Не считая пары космически быстрых перепихов в полусне, прошёл почти месяц, и то, как сильно хотелось прижать этого придурка к стене, было уже не желанием или страстью, а потребностью, необходимостью, равной необходимости есть или спать.
– Ребёнок, – ответил Гинтоки неласково. Такасуги ухмыльнулся, скомкал свитер и отправил в полёт в сторону корзины.
– Оригинальность на уровне кошки Кошки, – констатировал он не без иронии. – Но что-то мне подсказывает, что мать звала его не так.
Гинтоки, выглядевший как обычно вялым, но в то же время чем-то откровенно недовольным, хмуро поглядел на него, прежде чем неохотно сказать:
– Каншичиро.
– Приятно познакомиться, – хмыкнул Такасуги, вытаскивая из шкафа полотенце и чистые шмотки. – Я в душ.
Когда он захлопнул в дверь, из-за неё послышалось что-то, подозрительно похожее на сдавленное рычание.
Настроение стремительно ползло вверх.

– Как ты договорился с комендантом? – поинтересовался он позже, валяясь на диване и лениво перелистывая журналы с байками и гоночными авто. Вместо мыслей роились обрывки полученных и стремительно разлагающихся знаний, куски правил, какие-то картинки и схемы. К этому примешивались образы гогочущих однокурсников, их помятые поутру лица или то, как кто-то из девчонок – он никак не мог вспомнить кто именно – в одну из ночей забрался танцевать на стол без рубашек, размахивая лифчиками. Кажется, они едва не уронили люстру, зацепившись лямкой за отсутствующий угол, а может, и уронили, а может, там и вовсе не было никакой люстры, одна только прикрученная под потолком лампочка. Всё это было неважным и не стоило того, чтобы остаться сохранённым в памяти.
На стол вдруг опустилась высокая чашка с наполовину отбитой ручкой, от неё шёл пар и горьковатый, вяжущий запах.
Гинтоки стоял рядом и молчал, отведя взгляд. Ребёнок, прижатый к его груди конструкцией самодельной сумки-кенгуру, мирно дремал, тихо, но очень смешно посапывая.
На тебя не похоже, – хотелось сказать ему, но Такасуги проглотил слова, смазав их зевком и небрежным «спасибо», потянулся за чашкой. Крепкий зелёный чай, серый промозглый день за окном. Чего-то не хватало, чего-то было отчаянно много. Такасуги повыше натянул плед, Гинтоки, так и не дождавшись чего-то, ведомого только ему самому, плюхнулся в кресло, поджав под себя ноги.
– Надолго? – бросил Такасуги в пустоту. Ладонь Гинтоки, размеренно гладившая Каншичиро по спине, замерла.
– Не знаю, – ответил он безжизненно.
Такасуги хмыкнул и перевернулся на другой бок. Чего-то такого он и ожидал.
– А комендант… ну, ты же знаешь Хасегаву, это было несложно.
– А старуха?
– А старуха, – внезапно развеселился Гинтоки, – сама сказала мне не морочить ей голову и идти в общежитие, пока ребёнок не простудился, потому что я всё равно его сюда протащу, хоть через окно.
Такасуги коротко рассмеялся, оборачиваясь и опасно свешиваясь над полом.
– А она хорошо тебя знает, да?
Гинтоки сдержанно улыбнулся – глаза у него были непроницаемыми, тёмными. Это был опасный, горячий взгляд, он проникал под кожу, доставал до мышц и костей. Такасуги как ни в чём не бывало развернулся обратно. Цветастые узоры на покрывале сплетались в одно сплошное психоделичное месиво, в груди тупо ныло, как при бронхите.
Ярко-красный хищный Кавасаки насмешливо бликовал ему с разворота.
Такасуги уткнулся лбом в диванную спинку и заснул.

Когда он проснулся, Каншичиро спал рядом, свернувшись на ворохе одеял, а Гинтоки нигде не было видно.
– Безответственный мудак, – произнёс он зло. Каншичиро приоткрыл глаза, посмотрел на него знакомым ничего не выражающим взором и потянулся. Такасуги подтянул ему сползший носок и легонько дёрнул за топорщащуюся белую прядь. Крохотный кулак тут же стукнул его по пальцам.
Такасуги одобрительно фыркнул, разглядывая угрожающе сжатые ладошки и сдвинутые брови.
– А ты с характером, да?
Вместо ответа Каншичиро задёргал ногами, что со стороны было очень похоже на попытку пнуть.
Они были похожи, они были настолько похожи. Такасуги не выдержал и расхохотался; когда Гинтоки через несколько минут неловко распахнул дверь, он всё ещё не мог перестать.
– Веселитесь? – спросил он мрачно. В руках у него были коробки с пиццей, поверх которых стояли бумажные пакеты, картонные упаковки и четыре высоких молочных коктейля в подставке.
– На дворе зима, – с намёком произнёс Такасуги.
– А я хочу клубничный шейк, – отрезал Гинтоки, с трудом сгружая всё это на кофейный столик. – Если не хочешь, не пей, я сам всё выпью.
– Ты же терпеть не можешь с зелёным чаем, – мягко заметил он, отнимая ладонь у вцепившегося в неё Каншичиро, и помогая расставить гору так, чтобы ничего не свалилось на пол.
– Значит выброшу в окно, какая тебе разница.
Такасуги усмехнулся и, схватив за волосы, его потянул на себя.
– Ты прав, – сказал он буднично, прежде чем поцеловать. – Совершенно никакой.
Но когда Гинтоки наконец расслабился и попытался перебраться через стол к нему на колени, Такасуги насмешливо пихнул его в лоб.
– Ну уж нет, – произнёс он. – Ничего такого при ребёнке мы делать не будем.
– А я говорю, будем, – заупрямился Гинтоки, мотнув головой.
И ты для этого решил подкупить меня едой, – почти вырвалось у него. Вместо этого Такасуги ухмыльнулся ещё шире.
– Пей свой молочный коктейль, – посоветовал он. – Всё равно даже ты не настолько придурок.
– Это не… – начал было Гинтоки, но тут же оборвал себя, схватил коктейль подставки, самый верхний пакет с бургерами из кучи и отсел подальше.
Каншичиро с задумчивым видом что-то пролопотал. Такасуги отвесил ему карикатурный поклон и вынул из коробки кусок пиццы.
– Тяжело жить, когда родитель идиот, – посочувствовал он.
– Что бы ты понимал, – раздражённо отозвался Гинтоки. Такасуги улыбнулся, чувствуя на губах жирную липкость соуса. На секунду перед глазами мелькнуло мрачное лицо отца, крохотные белые шрамы на его костяшках, оглушительный звон в ушах.
– И правда, Гинтоки, что бы я понимал, – произнёс он с расстановкой; тон надломился, стёртый салфеткой, привычно заныла скула.
– Иди ты к чёрту, – вдруг устало сказал Гинтоки, отшвыривая в сторону пакет. – Просто иди к чёрту.
– Конечно, – легко согласился Такасуги. Пицца провалилась внутрь и осела в желудке неприятным тяжёлым комком. – Я к чёрту, а ты сходи за планшетом и включи уже ребёнку мультики.
– Не знаю я никаких мультиков, – сообщил Гинтоки прохладно. Коробки пришлось переложить и раздвинуть, освобождая место.
– Представь себе, что все поисковые системы создавались только ради этого момента, – подсказал Такасуги, пихая планшет ему в руки.
– Представь себе, что я найду, – не согласился Гинтоки, впихивая его обратно. – Ничего такого, что стоило бы видеть младенцу.
– Ты же дня не проживёшь без Джампа, отыщешь что-нибудь.
– Нет!
– Да!
– Нет!
– Ты безнадёжен, – заключил Такасуги, отмахиваясь и забирая планшет на колени. – Вали тогда мой посуду, развёл тут свинарник.
– Эй, ты!
– А я, – бросил он веско, – найду ему что-нибудь посмотреть.

***

Когда минут через пятнадцать Гинтоки вернулся обратно из душевой после героического сражения с тарелками, кружками и бутылочками, то застал чарующую картину. Такасуги, полулёжа на диване, и прижимая сидящего на подушке Каншичиро к груди, ржал конём и, тыча пальцем в экран, что-то увлечённо ему рассказывал. Тот хлопал в ладоши, угукал и выглядел удивительно оживлённым, каким на его памяти не был ни разу, даже на руках у родителей. Рассовав всё по шкафам, он подошёл к дивану и, перегнувшись через спинку, заглянул в экран.
– Корнелия! – взвыл Такасуги и припадочно забился затылком о спинку дивана, навечно портя свой имидж картинного немногословного ублюдка с неприятной улыбкой. – Жизнерадостная Джоконда! Смотри, ребёнок, смотри и запоминай.
– Такасуги! – рявкнул Гинтоки, но, увидев скривившиеся губы Каншичиро, сбавил тон, и, наклонившись к самому уху, прошипел: – Что за дрянь ты ему показываешь?
– Мультик, – безаппеляционно заявил Такасуги. Выглядел он порядком обдолбанным, но ничего подозрительного вокруг Гинтоки не заметил.
– А я говорю дрянь, – решительно отозвался он и попытался достать до планшета, чтобы отрубить эту безоговорочно травмирующую психику бурду – на экране круглая розовая свинка с сердечками на боках как раз плюхнулась в грязную лужу – но успел лишь мазнуть пальцем по экрану, переключая на другую серию. Подпись гласила «Роман в письмах».
Всё та же розовая свинка со смаком уплетала конфеты, чудом не зажёвывая их вместе с фантиками, а меланхоличного вида лиловый баран сидел рядом и, сдвинув глаза в кучку, пялился куда-то в сторону.
– Хэй, – обрадовался он и пихнул Такасуги в бок. – Гляди-ка, он выглядит точь-в-точь как ты!
– Думаю, можно даже не трудиться проводить параллели с Нюшей – ты и так уже всё понял, – ответил Такасуги едко. Гинтоки покосился на него, не понимая, как можно быть таким невозмутимым, когда… Как можно вообще быть таким невозмутимым, особенно лёжа.
Баран на экране блеял и мялся, размахивая пошло-красным розовым букетом, а Каншичиро смотрел на это, широко открыв глаза. Гинтоки потрепал его по голове.
– Вот что ты там понимаешь, малец, – сказал он добродушно. Тот непонимающе похлопал ресницами и отвернулся. Баран в сердцах отбросил букет и утопал прочь.
Такасуги рассеянно улыбался, и от этой его неожиданной человечности становилось больно дышать. Гинтоки наклонился и зарылся лицом в его волосы, позволяя себе минуту, которую планировал тут же забыть, минуту, о которой планировал никогда не вспомнить. Ни за что, точно же. И ему тоже вспоминать запретить. Но Такасуги, ломая все правила этой негласной игры, зачем-то повернул голову, позволил столкнуться с ним взглядом, молча положил ладонь на щёку; сердце билось в горле как сумасшедшее. Гинтоки зажмурился, не выдержав, и слепо, ищуще ткнулся в поисках губ, надеясь, что Такасуги не позволит ему расквасить нос о его подбородок.

Занудливый блеющий голос с выражением зачитывал строчки, содранные из любовных романов в мягких обложках, Бараш отталкивал от себя девушку, которой со всей страстью писал целые вязанки писем, потому что не мог сказать о своей любви вслух. Над дверью тикали часы, Каншичиро, устав от смены картинок и красок, вновь заснул, за окном за это время успело стемнеть.
– За ним скоро придут, – тихо произнёс Гинтоки.
– Кто? – так же тихо переспросил Такасуги. Гинтоки хорошо видел – интересно ему не было. Он снова наклонился, целуя куда-то в скулу, и прошептал:
– Родители. Они в Токио всего на день приезжали, чтобы показать Кантаро врачу, а Офуса просто не знала, куда его пристроить. Мелкий почему-то очень не любит больницы.
– О.
– Тебе?.. – начал Гинтоки, но замолчал, не зная, что сказать дальше. – Ты…
– Что, Гинтоки? – уточнил Такасуги. Экран планшета погас, и его лица было уже совсем не видно в темноте. Гинтоки не знал, что сказать.
В дверь тихо постучали, на пороге, как и ожидалось, оказались родители – Кантаро был привычно бледен и измождён, Офуса – привычно усталой. Гинтоки обернулся, собираясь забрать ребёнка, и чуть не столкнулся нос к носу с Такасуги, несущим его на руках.
– У вас очень милый сын, – негромко сказал он, передавая его Офусе. Та благодарно ему улыбнулась, тут же закусила губу, кажется, с трудом сдерживаясь, чтобы не заплакать.
– Спасибо вам за помощь, – выдохнул Кантаро, пытаясь церемонно поклониться, но его подвели силы. Гинтоки подхватил его под локоть, помог прислониться к косяку.
– У вас точно есть, где переночевать? – спросил он.
– Да, – слабо улыбнулся Кантаро. – Отец велел приготовить нам комнату в своих апартаментах.
– Позвоните, как доберётесь, – неохотно сказал Гинтоки. Он не доверял папаше-Хараде и никак не мог забыть, как тот пытался вытолкнуть беременную девушку за ворота, считая, что она портит ему сына, но последние годы тот, постарев и начав сдавать, вроде бы успокоился и перестал вести себя, как последняя свинья.

Когда их шаги стихли, растворившись в ночном шебуршании общаги, Гинтоки не нашёл ничего лучшего, чем обернуться. Такасуги сидел на диване и со странно-непроницаемым лицом гладил ещё тёплую, видимо, подушку. Его хотелось окликнуть; молчание висло между ними, с каждым мгновением становясь всё более неловким и тяжёлым, но у Гинтоки по-прежнему не было слов. Не мог же он сказать, что сам не знает, зачем ему потребовалось всё это устраивать.
– Иди спать, Гинтоки, – вдруг произнёс Такасуги. – Ты не держишься на ногах.
Спать и правда хотелось зверски.
– А ты?
– А я, – усмехнулся Такасуги, беря со стола планшет, и выуживая откуда-то наушники. – Пока не хочу. Мне есть, чем себя занять.
– Только не говори, что тебе и правда понравилось, – недоверчиво протянул Гинтоки. У него было ощущение, что они говорят о важном, используя неважные слова, это раздражало. Гинтоки никогда не любил разговаривать.
– Кто знает, – пожал плечами Такасуги, сползая ниже; в голубоватой подсветке стали различимы его черты, тёмное пятно чёлки на белом – лица. Гинтоки до сих пор чувствовал тот поцелуй, словно он всё продолжался, призрачный и медленно угасающий.
Между ними всегда было много всего: и драки в снегу, и бурные ночи у стен каких-то клубов, и битая посуда – Гинтоки до сих пор не мог простить розовую кружку с толстым белым котом, которую Такасуги однажды за малым не грохнул о его голову, – и уютные утра в одной постели, составленной из двух, но такого мучительно-нежного, врезающего под дых, не было ещё никогда.
Гинтоки не хотел думать, что это значит. Гинтоки просто хотел заснуть, гладя выпуклый шрам у него на щеке – медленным, осторожным, очень интимным движением, никогда не поднимаясь до глазницы.
– Шинске, – позвал он почти неслышно, но Такасуги предпочёл сделать вид, что ничего не было. Гинтоки ушёл в спальню; перед глазами всё стоял контур его даже в полумраке заметно напрягшихся плеч.

Ему всё никак не спалось – он вертелся в постели, пытаясь различить шум за тонкой стенкой, но не мог уловить даже шороха. Промаявшись пару часов, он не выдержал и встал, чувствуя, что начинает злиться. Он ведь ничего такого не сделал, почему тогда чувствовал себя виноватым настолько, что тянуло в затылке. А Такасуги? Он… Он спал, неловко скрутившись и прижимая к себе всё ещё работающий планшет.
Гинтоки так засмотрелся, что запнулся о порог и с трудом добрался до дивана, потирая ушибленное бедро. Вынуть наушники и забрать планшет так, чтобы не потревожить, было задачей непростой, но выполнимой – Такасуги лишь поморщился, когда его шею задели холодными пальцами, да как-то сразу расслабившись, лёг ровнее. Гинтоки сел рядом на пол, разглядывая его, насколько хватало голубоватого света экрана. Лицо Такасуги даже во сне было скептичным и усталым, с отпечатком странной, совсем не идущей ему печали. Гинтоки умостился щекой на край подушки, чтобы удобнее было смотреть, и, совсем незаметно для самого себя, быстро провалился в сон.

Его разбудило то, что кто-то перебирал ему волосы – совсем как в каких-нибудь сопливых дорамах, которые, открыто или тайно, дико любил весь этаж, да и всё общежитие.
– Гинтоки, – тихо позвал его знакомый голос. Гинтоки открыл глаза, но не почувствовал никакой разницы – всё ещё было темно, а значит очень рано. – Гинтоки, – повторили ещё раз.
– Что? – зевнул он и сжался, сразу ощущая, насколько сильно замёрз.
– Ты дурак, – безнадёжно, но отчего-то очень мягко сказал Такасуги, небольно потянул его за волосы, заставляя оторвать голову от подушки. – Ты же совсем продрог.
– Нрмльно, – буркнул Гинтоки, пытаясь вернуться обратно в тёплый и сладкий сон.
– Вставай, – произнёс Такасуги резче, и, встав, рывком поднял его следом.
– Что ты делаешь? – уныло уточнил Гинтоки. Этому придурку всё что угодно могло взбрести в голову – даже подраться посреди ночи или устроить шумные мексиканские разборки, из-за которых на них опять нажаловались бы в деканат.
– Ты смотришь слишком много мыльных опер, – рассмеялся вдруг тот и потащил его за собой в сторону спальни. – А мы всего лишь навсего идём спать.
Гинтоки позволил довести себя до кровати, и рухнул на неё, оплетаясь вокруг чужого тела. Последним, что он запомнил перед тем, как уснуть, было ощущение выпуклого шрама под пальцами и короткий поцелуй в запястье, говорящий больше, чем все другие слова.