Actions

Work Header

Сукияки. Вестерн. Джанго.

Chapter Text

Костёр горел ровно, изредка поплёвывал яркими угольками. Полевой детектор массы молчал, котелок с сукияки булькал на раскалённых камнях, и всё было хорошо.
Хиджиката любил такие ночи, бескрайние, свободные, наполненные далёкими дикими звуками. В городе жизнь была другой, даже вкус сигарет казался другим, а здесь, в прерии, обо всём забывалось, даже о долге, даже об аманто, даже о чёртовой Всеамериканской Ассоциации Ковбойских Церквей — рехнуться можно, пока выговоришь.

Он лёг на спину и закурил, небо над головой было тёмным и таким низким, что, чудилось, можно потрогать звёзды. Вдруг пискнул детектор.
Хиджиката сел, нащупал одной рукой кольт, другой лазерную винтовку. Судя по звуку детектора, это был человек или гуманоид. Хрустнули ветки, в темноте вспыхнули алым глаза; человек шагнул в круг света.
Хиджиката отложил оружие.

Про Гинтоки индейцы говаривали, что он оборотень, — врали, конечно. Местные ковбои избегали играть с ним в карты, шептались, что у него дурной глаз и злая удача. Хиджиката не удивился бы, узнав, что слух пустил сам Гинтоки: в карты ему отчаянно не везло. Если вспомнить, когда в последний раз они играли, Гинтоки весь вечер ходил в наряде девицы из кабаре, а уж чем этот вечер закончился — лучше вообще не вспоминать.
По профессии Гинтоки был мошенником и бездельником.

— Смею ли я надеяться, господин шериф, — широко улыбнулся Гинтоки и сделал такое движение, будто хотел обнять вековую секвойю. Он изо всех сил пытался казаться дружелюбным.
— Ты можешь попробовать, — ответил Хиджиката; демонстративно прицелился.
Гинтоки двинулся вбок, обходя костёр осторожными лёгкими шагами. Сел рядом на покрывало.
— Что за запах, — прикрыв глаза, он втянул воздух носом. — Волшебно. А грибы?
— Шиитаке.
— Да, с шампиньонами совсем другой вкус. И тофу, Пресвятая Богородица, как ты умудрился достать тофу в этом захолустье?
— Форт-Эдо не захолустье, — Хиджиката покачал кольт на ладони, положил на покрывало. Гинтоки следил за ним пристальным взглядом, потом отвернулся. Отблески пламени ложились на его лицо и волосы, раскрашивали, оживляя цветом.
— У вас даже церкви нет, — сказал Гинтоки, задумчиво рассматривая котелок.
— Поэтому ты каждый раз останавливаешься в салуне?
— А ты бы хотел, чтобы я останавливался в участке, — всё тем же беспечным, невыразительным голосом продолжил Гинтоки.
Бинго.

В их отношениях была черта, за которую Хиджиката никогда не переступал; он думал, Гинтоки столь же осторожен.
— Захолустье, — Гинтоки упрямо оттопырил губу.
— Уже забыл, как линял из этого захолустья с пулей в заднице?
Гинтоки хмыкнул.
— Это было грубо и нечестно. У меня шрам остался! Знаешь, такой, в форме звезды, звезды шерифа, — протянул он многозначительно, почти шёпотом.
— Ух ты. Покажешь? — собственный голос показался Хиджикате хриплым, а ведь должен был звучать ровно.
— В другой раз.
Гинтоки придвинулся, оказался вдруг совсем близко, головокружительно близко. Потёрся прохладными сомкнутыми губами о висок.
— Чем на самом деле занимается эта твоя Всеамериканская Ассоциация Ковбойских Церквей?
— Ох, — выдох скользнул за воротник. — Ну, может, страховкой? Мы страхуем ваш скот, и спасаем вашу душу, и расстёгиваем ваши — да, вот так, откинься назад. Я соскучился.
Щёлкнула застёжка; Хиджиката приподнял бедра, позволяя стянуть с себя толстые чаппарахас.
— Я тоже, — признался он.
— От запаха твоего сукияки можно потерять голову, — пробормотал Гинтоки, добравшись до пуговиц на джинсах.
— Это ты ещё не видел мою кровяную колбасу.
Гинтоки удивлённо моргнул, замер с пряжкой ремня в руке — а потом рассмеялся:
— Господи, какая пошлость! Я думал, в академии Нью-Гард мальчиков учат быть джентльменами!
— Только с джентльменами, — улыбнулся Хиджиката. — Давай, отсоси мне.
— Ладно, — Гинтоки кивнул, потянул расстёгнутые джинсы вниз, к коленям. — Клёвые сапоги. Давай снимем один.
— Зачем? — равнодушно спросил Хиджиката. Ветер трогал разгорячённую кожу, пальцы Гинтоки вычерчивали линии на внутренней стороне бёдер. Потом их сменили губы.
Он никуда не торопился; Хиджиката, в общем-то, тоже, просто внутри нарастала дрожь, тяжёлая и дикая, как лавина, а член подрагивал от возбуждения. Чувство опасности тоже нарастало, скручивало внутренности в тугой узел.
Вот почему я с тобой трахаюсь, подумал Хиджиката.
Нет, не поэтому.
Гинтоки коснулся губами головки, втянул её внутрь, облизал; в голове взорвалась цепочка шаровых молний — по одной на каждое движение языка. Хиджиката услышал собственный стон.
Нет, не поэтому.
— Так чем вы на самом деле занимаетесь? — спросил он. Вышло ровно и почти спокойно; вот молодец.
— Всеамериканская Ковбойская бла-бла-бла? — переспросил Гинтоки. — Терроризмом, чем ещё. Как в том кино, помнишь, мы смотрели? «Самураи против пришельцев».
— Врёшь небось.
— Вру, — согласился Гинтоки; снова наклонился, лизнул уздечку — и перед глазами рассыпались искры. Когда они погасли, в руке Гинтоки оказался кольт.
Гладкий прохладный металл коснулся мошонки, и Хиджиката почувствовал, как дуло его же собственного пистолета толкается внутрь.
Ты с ума сошёл, пошел нахуй со своими тупыми идеями; Хиджиката уже было открыл рот, но в этот момент губы плотно сжались на члене, а ствол двинулся вперёд, и его выгнуло в огромной, бездумной, чёрной судороге.
Мой хороший, задыхаясь, шептал Гинтоки, какой же ты, я с ума схожу каждый чёртов раз; он всегда был болтливым и всегда врал, и ещё его трясло как от холода, никакого от него толку. Хиджиката потянулся к члену, бормотание стихло, а потом он долго кончал в горячий, жадный рот, чувствуя, как в задницу вбивается ствол кольта.
А потом он позорно вырубился.

Закинув руки за голову, Хиджиката бессмысленно смотрел в небо. Истома и усталость медленно покидали тело, сменяясь тянущей болью. Вспомнилась то ли насмешка, то ли восхищение в голосе Гинтоки, когда тот, присвистнув, протянул: «Не думал, что тебя заводят такие штуки», и как у него громко стучало сердце и дрожали пальцы, перебирающие пряди.
Вот придурок, — лениво подумал Хиджиката. — Теперь придётся менять пистолет. Слишком много ненужных ассоциаций.
По правую руку тоненько звякнул телефон: пришло сообщение.
«Я одолжил у тебя мотоцикл, — писал Гинтоки. — Подумал, тебе всё равно будет неудобно на нём ехать. Встретимся в Форт-Эдо».
Хиджикату будто холодной водой окатило.
Как-то раз Гинтоки сказал очередную свою неправду, а потом, помолчав, добавил: «Тебе не понравится правда». Хиджиката не любил аманто, но ещё больше он не любил террористов.
Гинтоки оказался прав.

Вдалеке завыли волки, а луна была огромной и белой, такой издевательски белой.