Actions

Work Header

Кабинет короля

Work Text:

Кушетка появляется в кабинете короля вынужденно: оставаться в постели, хоть в лазарете, хоть в собственной спальне, пошедший на поправку Торин уже не хочет, проводить целый день на ногах — еще не может.
А Эребор велик и обширен — много больше, чем родные и такие по сравнению с ним скромные залы в Синих Горах — и внимания требует сразу со всех сторон и концов.
Требует Гора — завалы, которые разбирать и разбирать, чертоги, которые надо восстанавливать, рудники, кузни и мастерские, которые пора оживить — везде королю нужно присутствовать, своими глазами, руками оценивать и направлять ход работ, вспоминать планы уровней и переходов, которые даже Балин не знает так полно, всем существом, костями и кровью, как помнит и чувствует Торин, на них же смотреть и на месте, не с чужих слов, решать, что делать.
Требуют и те, кто живет под Горой — гномы свои, гномы Даина, пришедшие и оставшиеся помогать, люди Эсгарота, которых Эребор приютил до весны, когда удобно будет начать отстраивать Дейл. Среди них тем более нужно Торину появляться лично, где-то просто показывать, что жив король, на ногах, в твердой памяти и — хвала Махалу! — ясном уме, что по-прежнему по его воле, единой на всех, действуют и отряд, и наследник, где-то снова сговариваться и торговаться, успокаивать и убеждать...
Не набегаешься. Не находишься. Фили с Балином здоровые-то с ног сбивались, а Торин?
Торин, едва окрепнув достаточно, чтобы встать на ноги, заявляет, что и так провалялся раненый слишком долго, а потом без затей и особенных церемоний занимает часть помещений в стихийно организовавшейся среди расчищенных уровней ставке — достаточно близко к поверхности, где устроились требующие постоянного внимания люди, достаточно близко к проходам, ведущим вглубь Горы, куда устремляются гномы.
Роскошь ему не нужна. Удобство расположения — значимо.
И возможность в нужный момент прилечь отдохнуть, не привлекая внимания к собственной слабости, тоже необходима. Это Торину приходится признать, когда он выбивается из сил уже на полпути от лазарета до своих комнат.
Ему рано еще вставать. Рано взваливать на себя весь груз обязанностей. Но гордость короля много крепче его же израненного тела, а упрямство и вовсе непоколебимо, так что он идет, пусть и почти что повиснув на друге с племянником.
А кушетке — быть.
— Чтобы далеко тебя не тащить, когда свалишься, — комментирует Двалин, а Торин отвечает уверенно:
— Не свалюсь, — и добавляет с кривой ухмылкой, крепче опираясь на руку Фили. — Где попало короли не валяются.

* * *

Как-то так оно с тех пор и идет.
Эребор оживает.
Торин медленно, но верно, выздоравливает и набирается сил.
Кушетка стоит, но не простаивает. Балин и Двалин благоразумие короля весьма одобряют.
Кили, после битвы хромающему сразу на обе ноги, одну простреленную, вторую сломанную, ненавязчиво пристроенный в уголке диванчик тоже очень и очень нравится — он заводит привычку разваливаться на нем от души, нога налево, костыль направо, демонстрируя всем желающим, что нет-нет, не для Торина тут лишняя мебель поставлена, а вовсе даже для его нагло-невинной морды.
«А еще вернее — для задницы», — беззлобно смеется Фили, получая в ответ уверенную и безмятежную улыбку брата, но ему самому лишний раз видеть это скромное, неброское ложе вовсе не хочется.
Ровно с того момента, как он в первый раз увидел на нем Торина.
Спящего Торина — всего лишь спокойно спящего! — но одних только закрытых глаз и неудобно свесившейся руки, игры теней от почти прогоревшей свечи хватило, чтобы вернулся и захватил разум ужас прошедших недель: «Хуже стало! Опять умирает. Уйдет ведь, не встанет, к Махалу отправится, вновь без памяти, вновь лихорадка, все никак не закроются раны...»
Захватил, сердце сжал... И отпустил — показалось.
А только как показалось раз, так и кажется постоянно, и каждый раз лезет в голову страшное, не дает жить и радоваться, любить и работать... Даже замечает Фили почему-то не то, что не так уж и часто дядя нуждается в отдыхе, и не то, что отдых этот с каждым днем становится все короче и легче — наоборот, ему намертво в память врезается все, что острее и больнее режет по сердцу, все, что не дает позабыть — Торин вовсе не вечен, Торин не бесконечно силен, Торин ранен и сейчас так уязвим...

Фили накрепко запоминает тяжесть исхудавшей руки и то, какой слабой она кажется каждый раз, когда Торин, сам не поднимаясь, притягивает его к себе, чтобы поцеловать в висок — невесомо, устало, с любовью и нежностью, но без даже тени прежнего властного огня.
Запоминает, как дядя отправляет его на очередные, сто тысяч надцатые, переговоры с эльфами: «А то я вместо одного твоего лица вижу четыре. И, кажется, рухну, если отпущу эту стену», — собственный ужас запоминает, потому что это же Торин, у которого «царапина» означает рваную рану, а «четверть часа и за работу» — усталость такую, что дай только кровать, и сутки проспит, Торин не может, не должен признавать, что ему плохо...
Словно кровью писаную картину запоминает, как Торин тяжело вцепляется в стол, опираясь на него всем весом, и сползает медленно на пол после того, как битый час ругался — до крика, до хрипа — с Кили, услышав, что тот косы собрался плести Тауриэли. И как выдыхает упрямо: «Это еще не значит, что мне нечего больше сказать, если у меня нет сил с вами спорить», — когда приходит в себя на той самой, варги ее раздери, кушетке.

И ничего не может с собой поделать — боится, страшно боится за Торина, и старается его подменить, где возможно вместо короля появиться наследнику, дела старается раскидать так, чтобы оставалось время на отдых, страхует незаметно на галереях и лестницах, раз за разом убеждает лекарей слушать, а не свою гордость...
И, конечно, совсем не рискует являться, как прежде, по ночам в дядину спальню. Думать даже себе запрещает о плотских ласках — ну куда сейчас Торину, раны ж откроются. И нельзя время сна тратить зря, когда и так его не хватает. И да, гордость та самая, королевская — а ну как пострадает, если силы еще не вернулись?
Нет, нельзя рисковать.
Даже намекать нельзя или повод давать, и неважно, что Торина уже даже Двалин на тренировках щадить перестал. И что сам Торин все чаще хмурится, замечая, как Фили старается, чтобы его забота, жесты, прикосновения оставались исключительно родственными. И что мрачно и очень внимательно следит взглядом, когда Фили, попадая в его кабинет, садится или встает всегда так, чтобы не видеть угол с кушеткой — тоже неважно.
Лишь бы цел был. Здоров был.
А что самому Фили покоя нет — надо только виду не подавать, и все будет в порядке.

* * *

Продолжать делать вид, что все хорошо, не выходит в тот день, когда Фили, войдя к королю, обнаруживает, что тот спит за столом.
Сразу проносится в голове — неудобно же, толком не отдохнет, шея затечет, голова потом будет кружиться... Нормально уложить надо.
Вот только Торина, даже исхудавшего после болезни, хрен перетащишь. И Фили, уже успев полуобнять дядю за плечи, останавливается.
Будить тоже жалко.
«Двалина бы сюда», — успевает подумать, но Торин уже просыпается.
— Фили? — голову поднимает. — Что такое?
А глаза усталые, как всегда. Морщинки собрались в уголках. Брови взъерошены.
Вышивка с рукава на щеке отпечаталась...
— Прости, я нечаянно тебя разбудил, — признается Фили. И не успевает поймать себя, промолчать. — Что ж ты не лег, совсем худо стало, если срубился так?
И взгляд родных глаз, только что мягкий со сна и чуть растерянный, враз темнеет.
Торин вздыхает и выпрямляется, поводит плечами.
— Я-то в порядке, — отвечает медленно. А потом ловит племянника за руку и не дает отодвинуться, заставляя остаться меньше чем в шаге. — В полном. Но ты ведь снова глядел бы на меня, как на калеку, если бы застал на диване.
Фили застывает.
Он что, серьезно так смотрит?
— Скажешь, нет? — спрашивает Торин.
— Конечно, нет! — горячо возражает Фили — и искренне. — Какой из тебя калека, ты же скоро окрепнешь. Будешь здоров...
— Я уже здоров, Фили.
Это верно. Он же собственными глазами видел — что еще нужно-то, чтобы понять наконец, что все в порядке? — с какой радостью Двалин гонял короля с топорами. И вопрос еще, кто кого там гонял...
Еще как здоров Торин.
— Да, конечно. Прости, — повторяет Фили.
Он бы так рад был сердцем поверить в то, что подсказывают и глаза, и разум.
Но не может. С собой, с дурным страхом своим ничего не может поделать.
Не верит.
И Торин понимает это, похоже, потому что чуть отодвигает в одну сторону кресло и в другую — не отпуская — племянника, и встает так, что сразу же приходится задрать голову, чтобы встретить его рассерженный взгляд.
— Скажи мне, наследник — в Эреборе что, так мало забот, чтобы еще ты мне добавлял головной боли?
— Я? — Фили, может, и полон тревоги, но ведь все делал, чтобы королю было проще...
Только сам король так не думает.
— Да, ты, — говорит жестко. — Ты трясешься надо мной, будто я старец дряхлый в шаге от смерти. Глядишь так, будто ждешь, что я рухну на ровном месте. От ласк уклоняешься.
— Я не...
«Разве? — интересуется внутренний голос. — А дорогу в дядину спальню кто позабыл?»
— Ты да! — Торин сжимает его плечо, резко, больно, и в крепости этой хватки сомневаться уже не приходится. — Я какого хера гадать должен, что за дрянь тебя гложет?! Думаешь, в радость мне наблюдать, как ты маешься? Или времени лишнего много, чтобы голову ломать, что стряслось?
— Торин, я...
— Или я тебе впрямь кажусь таким немощным? Или, может, увечным, может, мне лишнее что в лазарете отрезали, а я не заметил?!
— Торин, да ты что, — ужасается Фили.
«Это что же он понадумать успел...»
— Я же о тебе только забочусь!
Торин встряхивает его, как юнца небитого, безбородого.
И отталкивает.
— Ты заботишься? — рявкает. — Вот настолько?! А может, это тебе так понравилось, что я стал от вас всех зависеть? Власть понравилась надо мной?!
— Торин!..
Торин ярость едва-едва сдерживает, видно же.
«Вот отсюда, от стеночки, куда он швырнул тебя, особенно хорошо видно. Вот да».
Но и тревогу видно. За Фили тревогу. И...
И чего совсем нельзя не заметить, понимает вдруг Фили, так это силу и мощь.
Силу рук. Силу чувств.
Силу, которой просто от Торина веет — злую и жаркую. Прежнюю.
И от этого становится как-то сразу спокойнее. Что там гнев дядин... Всегда можно покаяться.
Фили встряхивает головой и берет себя в руки.
Выдыхает.
— Я боюсь, Торин, — говорит честно. — Я сам знаю, как это глупо, но боюсь за тебя. И не знаю, как перестать.
И действительно, гнев утихает.
Немного.
— Да чего ты боишься? Меня сломать? Глаза-то раскрой!
Глаза?!
Вот по поводу глаз Фили тоже есть, что сказать дяде.
— Ты хоть знаешь, что спящий выглядишь так же, как умирающий? — вопрошает он, смело глядя на короля, который — сейчас-то! — каким угодно выглядит, только не раненым и не слабым. — Или что головы одинаковым жестом касаешься, когда ведет тебя и когда просто волосы поправляешь? А седины у тебя, знаешь, сколько прибавилось?
— И половину ее ты мне сам прибавил, — немедленно отвечает король.
— Я старался! — огрызается Фили.
Он вообще-то хочет сказать «...как лучше», но Торин хмыкает:
— Да, заметно.
И Фили чувствует, как загораются со стыда щеки — он балбес, да. Хуже братца. Надо же было так...
И вправду ведь добавил забот дяде.
Но зато сейчас Торин воспитывает его, как прежде, еще до битвы и до болезни. И глядит тоже знакомо, привычно — с той усмешкой, которая мягкой лишь кажется, а сама вмиг может обернуться еще одним взрывом гнева, огнем подземным...
Или совсем иным огнем, потому что в два шага Торин оказывается рядом и берет Фили за подбородок, заставляя взглянуть на себя.
— Побоялся и хватит. Заканчивай маяться дурью, наследник. Немедленно.
И действительно, надо заканчивать. Прямо сейчас, потому что огонь горит уже в синем взгляде, и Фили подается навстречу, подчиняясь сильной руке, открывает рот для поцелуя — и понимает, каким был безнадежным кретином, уже в следущий миг, когда Торин накрывает его губы своими властно и голодно, врывается, будто ищет сопротивления, горячий, уверенный...
Только тут Фили осознает, что сам изголодался не меньше за эти недели.
Это Торин. Его Торин. Он настолько не умирает, что дух захватывает, и Фили стонет ему в рот, хватаясь за плечи, трется пахом, чувствуя, как давит королевская, гхм, гордость в живот...
Пострадает такое, конечно. Не рисковать лучше, да.
Тут рискует разве что тот, кто орудие это в себя примет.
То есть Фили, который так отчаянно жаждет ощутить его в своей заднице, сейчас же, немедленно, он не трахался балроги знают сколько, он соскучился, ему нужно, до боли нужно...
— Блядь. Дверь, — выдыхает Торин.
Отрывается неохотно, и Фили тянется следом, цепляясь за него, потому что подкашиваются и не держат ноги.
«Ну и у кого здесь голова кружится?»
— Сам закрою, — хмыкает Торин, словно прочитав его мысли, и подталкивает к оказавшейся в двух шагах — а где ей быть-то еще, кабинет невелик, успевает подумать Фили — кушетке. — Сиди.
Фили плюхается на нее и следит за королем, словно в тумане — сердце колотится, лицо горит, как у подростка, а до двери всего ничего и обратно столько же...
Несколько секунд, и уже Торин снова над ним, сдирает ремни и ножи, пока Фили расстегивает его собственную одежду, продолжает целовать жадно, прикусывая, сталкиваясь зубами, опускается на колени, отодвинувшись лишь на миг, чтобы стащить рубаху, и зацеловывает уже плечи, ключицы, ладонями скользит по груди и бокам — Фили остается лишь задыхаться под этими руками, губами, ничего другого Торин ему не дает сделать... Зато успевает ладонь под затылок подставить, когда Фили едва не врезается головой в стену, откидываясь, и подхватывает, забрасывает на лежак целиком.
— Золото мое... — нависает, склоняясь.
А у Фили перехватывает дыхание уже от внезапного страха, когда он видит — в первый раз за сколько недель, сколько вообще прошло с того дня, когда Торина выпустили из лазарета? — свежие багровые шрамы, пересекающие тело короля — самый глубокий и жуткий, темный, второй длиннее, но от раны и вполовину не столь опасной, еще один и еще...
— Торин... — зажмуривается.
— Да лысого ж Дурина, — отвечает Торин с досадой и берет его руку, ладонью кладет на самый широкий шрам. — Я сказал уже — хватит. Я жив, цел. Не рассыплюсь.
...а рубец на ощупь горячий и твердый, такой же, как остальное тело. Лысый, гладкий, конечно — тут уже ничего не поделаешь, не бывать больше на этой груди прежнему ровному волосу. Некрасивый — как любые другие шрамы.
Не первый.
Наверное, и не последний.
Фили открывает глаза, изучая тело дяди руками и взглядом.
— Все в порядке, — соглашается, гладя напряженный живот. — В порядке...
Успокоенный, тянется к шнуровке королевских штанов и минутой позже высвобождает горячий, давно уже силой налитый член. Улыбается ему, как давнему знакомому, и совсем не пугается неровного, довольного выдоха Торина — такой не перепутать ни с чем, нельзя ошибиться, когда в руках живое, готовое к бою свидетельство замечательнейшего здоровья. И хочет сползти навстречу, коснуться губами, языком обвести, взять как следует, но Торин останавливает его.
— Нет уж. Теперь ты у меня будешь томиться.
Король раздевается до конца — Фили одни только сапоги-то стащить едва успевает, не в силах отвести взгляд — возвращается и попросту вытряхивает племянника из остатков одежды.
— Золотой, — произносит довольно и сам, облизав, забирает в рот член Фили, так что тому остается только подчиниться немыслимо умелым губам и языку, задыхаться, кусая губы, и очень скоро уже молить о пощаде, потому что Торин удерживает его руки, не давая вцепиться в волосы, притянуть, сам отодвигается, когда Фили пытается толкнуться в горло, ухмыляется, издевается, дразнит...
Доводит до исступления и останавливается, ворчит хрипло, дыханием согревая головку:
— Это тебе за страхи, — целует, вновь по стволу языком ведет.
— Это тебе за молчание, — обдувает и вновь берет глубже, и вновь выпускает.
— Это, — замолкает сосредоточенно, подводя племянника к грани, позволяя наконец-то излиться, а когда тот, отдышавшись, начинает вновь понимать, на каком свете находится, одним легким движением разворачивает его мордой в обивку кушетки, сплевывает в ладонь и заканчивает, вздергивая задницу Фили повыше и забираясь в нее мокрым пальцем, — за то, что шарахаешься от простого дивана. Смирно лежи!

...Фили, пожалуй, согласен лежать смирно. Правда, согласен. Но когда пальцев становится два, тело перестает ему подчиняться, и он подается навстречу, хнычет — Торин тут же надавливает ему на затылок, заставляя вновь пригнуть голову — а потом глухо стонет, кусая гребаную обивку, когда Торин одним уверенным плавным движением входит в него и останавливается, придерживая за бока и гладя.
— Тише, родной, — говорит король, и у Фили вновь словно жидкое пламя по венам льется от его голоса, напряженного, сдержанного, чуть охрипшего, и он кивает и вцепляется в диван крепче, а потом остается только размеренное, ускоряющееся постепенно движение, огонь в заду и огонь в паху, огненное дыхание над ухом, когда Торин накрывает его собой — каждый шрам на его груди Фили ощущает собственной кожей — горячие руки на члене и обрушивающееся целым пластом безмерное, бесконечное наслаждение.

* * *

Фили лежит на все той же кушетке, подложив локоть под щеку и сонно глядя, как Торин, уже снова одетый, переплетает растрепавшиеся самым непристойным образом косы. Неспешно обводит, зачем-то считая углы и квадраты, тканый узор под рукой. Думает, что ему тоже нужно пересобрать прическу, но вставать и делать хоть что-то все еще лень.
Торин встречается с ним взглядом и улыбается — ласково и так тепло, как никому больше.
— Ну что? — спрашивает. — Не будешь больше со мной, как с хрустальным?
— Не буду, — обещает Фили, и на этот раз у него на сердце спокойно.
Прикрывает глаза, вздыхая, оглядывает короля из-под ресниц вновь — крупную, массивную фигуру, благородной посадки голову, кудри, на треть седые...
Ну и седые, и ладно. Балин вон всю его жизнь седой.
— Я ведь думал, что незаметно тебя... — запинается, подбирая подходящее слово, но Торин хмыкает только.
— Ты же, бестолочь, меня берег, как жену беременную, — говорит чуть ворчливо. — Кили и то так со своей эльфой не носится. Поди не заметь.
Фили снова краснеет, на сей раз от сравнения.
— Извини...
— Да ты продолжай, продолжай, — усмехается Торин. — Меру знай только.
Фили молча загораживается ладонью.
— Ты еще в диван лицо спрячь, — вот кому рассказать, что умеет король глумиться...
Но Торин застегивает последний зажим и присаживается рядом с Фили, взъерошивает ему волосы.
— Все, не буду дразнить. И через час ты мне нужен уже как наследник. А пока спи себе, золото. Отдыхай.