Actions

Work Header

Без голоса

Chapter Text

Сесила разместили в отдельной палате. Она не похожа на обычные палаты, по крайней мере, на те, что можно увидеть в больницах за пределами Найт-Вейла. Здесь нет оборудования, кардиомониторов, аппаратов искусственной вентиляции легких или стоек с капельницами. Зато здесь есть гематитовый круг на полу, в центре которого стоит больничная койка. Оккультные символы, нарисованные на стенах, переплетаются так, что больничная койка находится прямо на пересечении направляющих линий. Судя по металлическому запаху и по тому, как рисунки слегка расплываются, все они сделаны кровью, причем недавно. Большинство — нормального ярко-красного цвета, некоторые — темнее, с фиолетовым почти что отливом. Одна из комбинаций знаков нарисована зеленым и, проходя мимо, Карлос задумывается, у кого же из медперсонала могут быть насыщенные медью эритроциты.

Сама койка ничем особо не отличается от привычной, разве что стандартные белые простыни обычно шьются из хлопка, а не атласа. Одетый в лавандовую пижаму Сесил, под этими простынями выглядит спящим, но он открывает глаза, как только входит Карлос. Садится, опираясь на подушки, и, хмурясь, окидывает Карлоса озадаченным взглядом.
— Эмм… Привет. Привет, Сесил, — говорит Карлос. — Ты… Как ты себя… Ладно, ты знаешь, кто я?
Тот хмурится еще сильнее, но отвечает, прежде чем Карлос успевает запаниковать слишком сильно.
— Конечно. Ты Карлос, ученый.

Карлос выжидает пару секунд, но Сесил не добавляет: «Прекрасный Карлос», — или, например: «Мой парень».

И этот голос, голос Сесила. Почему-то Карлос ожидал услышать робкий, ломающийся подростковый голос со старой аудиокассеты. Но у него все тот же баритон.
Все тот же — но вместе с тем неуловимо изменившийся. Карлос не может уловить, что именно изменилось: тембр ли, сила или интонации. Он звучит все так же — одновременно звонко и глубоко, и чисто — но его стало меньше, ощутимо меньше.
Хотя, может быть, ему просто не хватает эмоций, которые он так привык слышать в голосе Сесила, когда бы тот ни говорил с ним или о нем. Того неприкрытого обожания, которое сперва так смутило Карлоса, и из-за которого он думал, что над ним насмехаются, и боялся худшего, пока, наконец, все не понял. Без этих ноток его голос звучит сдавленным, не выверено спокойным, как в прямом эфире, а плоским, лишенным цвета и формы.
Карлос надеется, что его выражение лица не изменится и голос не дрогнет, когда он, наконец, выдавливает из себя:
— Хорошо. Очень хорошо, что ты знаешь меня. Ты знаешь, где находишься? Хотя, откуда бы… Ты в больнице.
Сесил смотрит на белую койку, на кровавые печати на стенах.
— Центральная Больница Найт-Вейла? — спрашивает он.
Карлос кивает:
— Именно.

На секунду Сесил выглядит озадаченным, затем моргает — в глазах его появляется незамутненный ужас.

— Нет. Если… Если это Найт-Вейл… — он перехватывает дыхание и хватается рукой за горло, впиваясь пальцами в собственную гортань. — Я… Я не могу…
— Ты в порядке? Тебе больно? — встревожено спрашивает Карлос. — Насколько я знаю, тебе не должно быть больно, но я могу позвать Тедди Уиллиамса…
— Нет, — Сесил мотает головой, пальцы расслабляются, но он все еще тяжело дышит. — Нет, мне не больно… В подобном смысле, — страх, ясно читающийся в его глазах, в его тяжелом дыхании, едва слышен в потускневшем баритоне. — Похоже, я перестал быть Голосом Найт-Вейла.
— Да, — Карлос пытается сопротивляться душащим его чувствам вины и боли. — Ты помнишь, что случилось сегодня? После того как мы проснулись?..

Кажется, что с того момента прошла целая вечность. Карлос и сам едва может воссоздать всю картину в своей голове. Но Сесил попросту начинает перечислять факты:
— Ты сделал блинчики, — он вздыхает. — Я был на студии. Я вел эфир. Рассказывал про банк крови. Затем… — он хмурится и наклоняет голову вбок, словно надеясь, что ускользнувший от него кусочек воспоминаний встанет на место.
— Ты получил записку, — подсказывает Карлос. — Записку от Стрекс Корп. Это оказалось… — для подобного рода явлений не существует обобщающего научного термина. Слово «экзорцизм» вряд ли является легитимным определением в юриспруденции. — Они тебя уволили.
Уволили меня? Но мой контракт…
— Видимо, после того, как Стрекс Корп купили радиостанцию, контракты с сотрудниками были пересмотрены, — поясняет Карлос. — Это дало им возможность снятия сотрудника с должности, но права выбора преемника у них нет. Как минимум, без одобрения Городского Совета, которое они не получили.
— То есть… — Сесил хмурится, наморщив лоб. — Я больше не являюсь Голосом Найт-Вейла, но и никто другой не является? Как такое…
— Именно это все сейчас и пытаются выяснить. Они ждут снаружи, — Сесил обязан быть в курсе, для него это важно.
Он и сам должен был бы об этом знать, но нет — он выглядит ошарашенным.
— Все? Они, что, все…
— Почти все жители Найт-Вейла, — поясняет Карлос. — Они в порядке, но пришли сюда из-за тебя. Все беспокоятся.
Сесил пару секунд это осмысляет, глядя куда-то за Карлоса, словно пытаясь увидеть сквозь стены собравшихся там людей. Затем он с любопытством переводит взгляд на Карлоса:
— Все собрались здесь, но именно ты пришел поговорить со мной?
— Они попросили меня, — говорит Карлос. — Джози, это она сказала, что первым с тобой должен поговорить я. И Дана — да, Сесил, Дана вернулась, она здесь, в больнице. По крайней мере, на данный момент.
— Серьезно? Рад слышать, — даже если это правда, по голосу не понять, да и улыбка у Сесила скорее рефлекторная, бессмысленная.
Карлос привык к тому, что рядом с ним Сесил частенько бывал косноязычен, хотя это уже и почти прошло с тех пор, как они всерьез начали встречаться. Но теперь все иначе. Тревога, с которой Сесил смотрит на него, вызвана не исступленным волнением и не опасением сказать что-нибудь не то. Нет, это страх услышать, что именно скажет Карлос. А еще, из голоса Сесила пропало все то, что было так привычно — привязанность, восхищение, куда более сильные чувства, названия которых Карлос, в отличие Сесила, предпочитает не произносить.

Но Сесил помнит его — и это уже куда больше того, о чем Карлос мог только мечтать. Это больше, чем он заслуживает. Стараясь говорить ровно, он продолжает:
— Если хочешь поговорить с Даной, или еще с кем-нибудь из города, ты только скажи, я их приведу. Если я могу что-нибудь для тебя сделать…
— Карлос, — когда Сесил говорит вот так, это едва ли похоже на его имя, просто слово и ничего более.
— Я рад, что тебе уже лучше, — упорно продолжает Карлос. — Знаю, Сесил, для тебя это нелегко. Я не хочу все усугублять. Я могу уйти, но хочу, чтобы ты знал — если я могу помочь тебе хоть чем-то, как угодно — с научной точки зрения, конечно…
— Карлос, прости меня.

Нет. Нет, пожалуйста, только не это, этого ему еще не хватало.

— Все в порядке, — говорит Карлос. — Не переживай из-за этого. Я понимаю, что теперь все по-другому. Ты стал другим.
Карлос хочет сказать ему: «Ты не должен этого говорить», — но было бы слишком неправильно запрещать Сесилу выражать свои мысли, особенно сейчас. Особенно, когда это больше не эхо общегородского восхищения не особо-то и героем, а собственные чувства Сесила, выраженные его же собственным голосом. Карлос должен его выслушать. Он обязан дать Сесилу хотя бы это, и еще многое, конечно же, но если ничего больше он сделать не может…
— Все в порядке, — дружелюбно повторяет Карлос. — Я все понимаю.

Сесилл переводит взгляд с Карлоса на собственные руки, теребящие белые атласные простыни. Он начинает говорить не сразу, и слова, которые обычно даются ему так легко, сейчас звучат беспорядочно и едва различимо.
— Прости, что не предупредил тебя, — наконец, говорит он. — Нужно было все тебе объяснить… Ты же ученый, ну конечно же, я должен был понять, что тебе хотелось бы это знать. Если бы я сказал тебе раньше, сейчас тебе, наверное, было бы проще понять все это…
— Я понимаю, — прерывает его Карлос. — Я знаю, что произошло. И я уже некоторое время знал, что на самом деле значит быть Голосом Найт-Вейла.
Сесил поднимает взгляд и изумленно моргает:
— Ты знал?
— Я разработал гипотезу, — отвечает Карлос. — Я не был уверен, что об этом можно говорить вслух, поэтому я не мог ее подтвердить. Потом ты включил ту кассету. А потом случилось то, что случилось… Не буду говорить, что понимаю все, или хотя бы большую часть, но по крайней мере я знаю, что до сегодняшнего дня ты ни разу со мной не разговаривал. По крайней мере, тот ты, которым ты являешься сейчас. И я не рассчитываю на… продолжение отношений, в которых я состоял с Голосом Найт-Вейла. Это был не ты, и я это понимаю.

— Вот как, — и снова эта пустая, рефлекторная улыбка. — Я рад, что ты понимаешь. Прости, я действительно никогда не хотел навредить тебе, Карлос, или чем-то сбить с толку…
— Я знаю, — говорит Карлос. — Я никогда так и не думал, — Сесил может быть злопамятным, но он не жесток. Конечно, это если говорить о Сесиле, а не о Голосе, тут Карлос уже разобрался. Карлос разобрался в стольких вопросах и нашел столько ответов, что в иной ситуации он был бы в сущем восторге — только сейчас все это слишком ему близко, слишком ощутимо на собственной шкуре. Все больнее смотреть сейчас на Сесила и постепенно осознавать, сколько же в человеке, которого он знал эти полтора года, было его самого, а не Найт-Вейла. Или сколько же из известного Карлосу города было на самом деле Сесилом.

Если у города появится новый Голос, различия станут еще более очевидными. В будущем Карлос оценил бы эту мысль по достоинству, понимая, что это шанс подтвердить или опровергнуть его гипотезу. Но сейчас это знание давит на него еще одной тяжелой ношей, когда он понимает, что придется знакомиться с новым Голосом, Голосом, который будет признаваться ему в любви от лица всего Найт-Вейла.

Часть его хочет спросить Сесила, помнит ли он хоть что-то из тех чувств, которые больше не испытывает. Хочет узнать, насколько правдивыми они были. Но даже если он помнит, даже если он ответит, разве от этого знания не станет еще больнее?
Карлос направляется к выходу, он собирается позвать Дану или Джози, или кого-нибудь из друзей Сесила, кого-то, кто находится с ним в куда менее сложных и болезненных отношениях, которые куда проще реабилитировать. Кого-то, кто лучше смог бы оказать ему поддержку.
И замирает, услышав свое имя, услышав тихое, приглушенное «Карлос». Он оборачивается. Сесил снова смотрит на руки и снова перебирает в руках простыни:
— Я знаю, я больше не тот, что прежде. Не тот, с кем ты привык быть рядом. Знаю, я теперь не голос Найт-Вейла. Я никто. Во мне нет ничего интересного. Но, как думаешь, может быть… — он судорожно сглатывает. — Может быть, однажды, через какое-то время, я… я смогу тебе понравиться?
Карлос смотрит на него во все глаза.
— Что?
— Не так, как раньше, — поспешно добавляет Сесил. — Я понимаю, что ты вряд ли смог бы, тебе и не надо… Но, может быть, мы могли бы стать друзьями? Я бы очень хотел дружить с тобой…
— Я тоже хочу с тобой дружить, — говорит Карлос. Собственный голос отдается у него в ушах. — Очень хочу, Сесил, это правда. И нет, мне не нужно ждать. Ты и так мне нравишься.
— Серьезно? — Сесил поднимает голову, и его улыбка, наконец, не выглядит машинальной. Да, она все еще другая, не столь однозначно открытая, но яркая и искренняя, и в ней читается надежда. Так Сесил выглядит куда моложе обычного, что странно, учитывая привычную для Карлоса неопределенность его возраста.

Сесилу Гершвину Палмеру с аудиокассеты было пятнадцать. Тогда он и стал голосом Найт-Вейла. Сейчас он гораздо старше и многое пережил, но, быть может, внутри он остался все таким же молодым?
В ушах Карлоса нарастает грохот. Возможно, это его собственное сердце, которое колотится сейчас, как у кролика. Ему ведь с самого начала казалось, что Сесил, к месту и не к месту говорящий о своей влюбленности, ведет себя очень по-детски. Взаимосвязь не подразумевает причинно-следственной связи. Нужно еще понять, что здесь является первичным — влияние Найт-Вейл на свой Голос или же наоборот. Говорит ли Голос за все общество? Или же он диктует обществу, как говорить?
И имеет ли это значение в городе, где время не работает, где причина может наступить после следствия, если ей вдруг станет скучно?

Карлос всегда остается ученым. Если бы он им не был, он не смог бы сейчас этого сделать, но если рассматривать это как эксперимент, как гипотезу, которую нужно доказать…
— Сесил, — Карлос говорит осторожно, аккуратно. Неприкрытая правда — опасный компонент, столь же нестабильный, как нитроглицерин, и куда более разрушительный, а слова сейчас очень неустойчиво вертятся у него на языке. — Я люблю тебя. Я влюбился в тебя, когда ты был Голосом Найт-Вейла, и я люблю Найт-Вейл, но… Дело тут не только в общественности, которая мне нравится, и не в его Голосе — я не смог бы полюбить что-то подобного масштаба так, как обычного человека. Так, как я люблю тебя. Просто тебя. Это мои личные чувства, ты не обязан отвечать мне взаимностью, ты не должен идти на поводу у всего того, что говорил мне Голос Найт-Вейла. Мне, конечно, больно от того, что ты больше не можешь чувствовать ко мне то же самое, но было бы куда хуже, если бы ты притворялся только чтобы не разбивать мне сердце…

Он не знает, что хочет услышать в ответ. Не знает, хочет ли, чтобы Сесил говорил честно или нет, чтобы выслушал его, или не принял во внимание последнюю фразу и все равно сказал что-то о взаимных чувствах.

Но Сесил вообще ничего не говорит. Он встает, скорее, даже вскакивает с больничной койки, и, прежде чем Карлос успевает хоть как-то отреагировать, прижимается губами к его губам — сперва робко и неуверенно, углубляя поцелуй, поняв, что Карлос не отстраняется. В том, как жадно Сесил его целует, нет ничего непривычного, но обычно он лучше это контролирует. Но эта внимательность, моментальный ответ на малейшую реакцию Карлоса, прежде чем тот сам понимает, чего хочет… Эта необычная нежность, не невинность, нет, это совсем не похоже на первый поцелуй, но, кажется, он собирается сделать его не менее идеальным. В этом весь Сесил.

Карлос настолько ошеломлен, настолько рад и ошарашен, что едва успевает вовремя спохватиться, когда Сесил оседает в его руках, лишившись сил. Он оттаскивает пугающе изможденного, но широко и немного безумно ухмыляющегося Сесила обратно в центр гематитового круга, в постель, и тот хватает Карлоса за запястье:
— О, мой милый, заботливый Карлос…
— Оставайся здесь, — командует Карлос. — Больше не вставай. Ты еще не поправился, — он поднимает с пола подушку и обводит взглядом кровавые знаки на стенах, пытаясь прикинуть, в какой именно точке голова Сесила окажется точно на пересечении невидимых осей.

— Мой прекрасный, осмотрительный Карлос, — бормочет Сесил, его голос все еще звучит странно — слишком легкий, слишком чистый, непримечательный, — но он стал куда более узнаваемым, нежели несколькими минутами назад. — Я не притворяюсь. Я никогда не притворялся, когда говорил, что люблю тебя — и как тот, кем я был, и как тот, кем я стал теперь. Тебя любит весь Найт-Вейл, в этом нет ничего удивительного. Как можно тебя не любить, после того, как ты столько всего нам посвятил? После того, как отдался нам целиком, со своей выдающейся наукой и исключительной рассудительностью, с этими идеальными волосами? Я — житель Найт-Вейла, я люблю тебя, так же как и все мы, но я увидел тебя первым. Я первым увидел, каким прекрасным ты был и остаешься, и будешь всегда.
Если признание, произнесенное Карлосом, прозвучало как взрыв динамита, то слова Сесила производят эффект разорвавшейся боеголовки. Карлос словно оглушен, контужен. Он отстраненно отмечает про себя иронию ситуации — тот, кто был Голосом Найт-Вейла, города, переполненного секретами, оказывается настолько бесстыдно, мучительно честным.

— Да, Сесил, хорошо, — говорит он, за неимением лучшего ответа, и за плечи укладывает Сесила горизонтально в постель.

— А еще мне нравится, как ты произносишь мое имя, — продолжает тот. — Мне хотелось бы… можешь сейчас назвать меня полным именем?
Карлос колеблется пару мгновений, вспомнив, как начиналась записка, из-за которой все это произошло, но Сесил смотрит так выжидательно, что невозможно ему отказать.
— Сесил Гершвин Палмер, — произносит он, жалея, что не может сделать большего, не может наполнить звучание этих слов надлежащим смыслом, как когда-то делал это Сесил.
В любом случае, он вздыхает с тоской и с восхищением, услышав это.

— Оу, — говорит он, откидывая голову на подушку и закрывая глаза. — Странно, из твоих уст это звучит ужасно знакомо. Или, может быть, мне знакома сама эта странность?..
— Я мог бы и раньше так тебя называть, — говорит Карлос. — Нужно было сказать.
Сесил открывается глаза и, нахмурившись, садится.

— Не мог, — отрезает он. — Это имя не было моим. Ты же слышал запись с той кассеты, да? Я отдал свое имя, его забрали… У меня забрали многое. Я не знал… не осознавал, что у меня есть брат. Брат, можешь себе представить?
Карлос уже пробовал, и эта попытка не особо увенчалась успехом. Но вот такого Сесила, переругивающегося с братом за обеденным столом, ему сейчас почему-то проще представить.
— Теперь ты помнишь его имя? — спрашивает Карлос с любопытством.
— Помню, — кивает Сесил. Он смотрит сквозь Карлоса, в пустоту, на вновь обретенные воспоминания. — Я помню, каким был его голос, когда он дразнил меня. Помню, как он выглядел… О! Еще я вспомнил лицо своей матери! Я думал, у нее нет лица, но теперь, если я вдруг увижу ее в толпе, точно смогу узнать…

Возвращение столь ценных воспоминаний должно приносить радость, но голос Сесила звучит напряженно, ломко и высоко, а неморгающие глаза распахнуты слишком широко, и в уголках появляется влажный блеск.
— Сесил, — Карлос хватает его за плечи, пытаясь поймать невидящий взгляд. — Ты не обязан сейчас об этом думать, если не хочешь…
Сесил вздрагивает и моргает. Его глаза фокусируются на лице Карлоса, рот открывается, но он ничего не говорит, лишь аккуратно берет его за запястье и слегка дергает к себе просительным жестом. Карлос охотно садится рядом, обнимает Сесила — тот дрожит — и нерешительно гладит его по спине, по голове, пропуская волосы сквозь пальцы, пока, наконец, Сесил не обнимает его в ответ.
— Я думаю, — говорит он, наконец, таким тихим и дрожащим голосом, что Карлос вряд ли услышал бы, если бы слова не раздавались прямо над ухом. — Я думаю, я могу это сделать, пока у меня есть ты, мой Карлос. Твой голос все еще у меня, хотя бы твой, его должно быть достаточно…

— Достаточно? — переспрашивает Карлос, не разжимая объятий. — Достаточно для чего, Сесил?
Сесил вздыхает, и этот вздох отнимает у него столько сил, что он точно упал бы, не держись он за Карлоса.

— Я теперь помню еще кое-что. Я помню, что не мечтал ни о чем другом, кроме как быть Голосом Найт-Вейла. Плиты здания городского совета предсказали мне эту судьбу — нет, технически, содержание этих строк было достаточно пространно, чтобы подходить еще нескольким дюжинам стажеров, но я-то знаю, знал, что речь шла обо мне. Я всегда знал, что это должен был быть я. Я никогда не мог представить себе другой судьбы.

Карлос прекрасно знает, как тяжела и ужасающа ноша подобной убежденности. «Кем ты хочешь быть, когда вырастешь, Карлос?» — на этот вопрос у него всегда был только один ответ с того момента, как в два года он впервые узнал смысл слова «наука». Но ему повезло с призванием — можно вылететь из дюжины университетов, лишиться сотни грантов, но даже без инструментов, без коллег и без признания все равно можно оставаться ученым.

Поэтому он не может даже вообразить, каково это: быть Голосом Найт-Вейла, быть избранным на этот пост, а затем в одночасье всего лишиться.
— Мне очень жаль, Сесил. Если бы я только мог, я отдал бы тебе свой голос…
— Ты уже сделал это, Карлос, — говорит Сесил. — Только он у меня и остался.

Карлос замирает и, отшатнувшись, хватает Сесила за плечи, чтобы посмотреть ему прямо в глаза:
— Но я же никогда не отдавал тебе свой голос?
— Отдавал, — Сесил бережно кладет руку на голову Карлоса, запускает пальцы ему в волосы. — Это случилось на собрании, в твой первый день в Найт-Вейле. Ты сказал: «Зови меня Карлос», — Сесил вдруг произносит эту фразу своими пугающими, сверхъестественно точными интонациями, точь-в-точь копирующими оригинал — и в голове Карлоса вспыхивает такая четкая картина событий полуторагодовалой давности, словно он заново их переживает. — Я спросил, можно ли тебя цитировать, и ты ответил: «Да, конечно, только предупреди, пожалуйста, город». Ты был первым и единственным ученым, который согласился его отдать. Приезжие вообще нечасто соглашаются.
— Сесил, — медленно произносит Карлос. — Как ты это делаешь? Твой голос… — это не Голос, но Карлос поклясться готов, что на секунду…
Сесил озадаченно склоняет голову набок.

— Я же сказал. Ты все еще остался у меня, мой Карлос. Я помню все, что связано с тобой, это очень удобно. Пробелов, конечно, остается немало, но ты успел столько всего исследовать в Найт-Вейле, что я хотя бы примерно представляю события тех лет, когда ты еще не переехал к нам. К тому же, ты был здесь, когда Тамика Флинн вышла из библиотеки, и когда появилось светящееся облако, и когда…

— Я был, — кивает Карлос. — Но почему ты до сих пор это помнишь? Почему я сохранился, а остальные — нет? Это как-то связано с нашими личными отношениями? Но у тебя много друзей…
— Полагаю, потому что ты не фигурировал в первоначальном контракте, — Сесил переходит на мягкий, снисходительный тон, которым обычно объясняет Карлосу такие очевидные явления, как невидимые часовые башни или смертоносные праздники. — Когда я подписывал контракт с Руководством Станции, ты не был частью Найт-Вейла. Наше с тобой соглашение заключено позже.

Поперхнувшись истеричным хихиканьем, в безуспешной попытке его проглотить, Карлос выдавливает из себя:
— То есть, я заключил побочный договор, причем с тобой, а не с Голосом Найт-Вейла, так? Несмотря на то, что ты был Голосом Найт-Вейла…

Внезапно Карлос все понимает. К нему приходит озарение, яркое, словно вспышка молнии.

— Сесил, — начинает он и останавливается. Его идея не проверена, не подтверждена, и, если он вдруг ошибется, то сделает только хуже, подарив ложную надежду.
Сесил смотрит на него, словно на лист бумаги, исписанный иероглифами:
— В чем дело, Карлос? Ты думаешь. Я вижу, что ты думаешь. Что ты…

Карлос целует его — достаточно медленно и глубоко, чтобы на пару мгновений Сесил лишился слов и забыл, как дышать, и этой паузы ему более чем достаточно:
— Я знаю, что это нелегко, Сесил, но мне надо идти. Я должен кое-что сделать…
— Науку? — голос Сесила звучит не саркастично, а легко и воодушевленно. — Ну конечно, ты же все еще ученый. Надеюсь, ты им всегда и останешься. Иди, делай свои эксперименты.

— Я пришлю Дану, чтобы она составила тебе компанию, — говорит Карлос. — Я постараюсь обернуться так быстро, как только смогу. Обещай, что останешься здесь и будешь отдыхать, пока я не вернусь. Обещай, что не будешь ничего предпринимать.
— Обещаю, — кивает он со слегка заинтригованным видом, и это Карлоса обнадеживает. Сесил еще не отчаялся, несмотря на все, чего он лишился — его сила воли не слишком уступает той, что была частью Голоса.

Ему и не нужно отчаиваться. Если Карлос прав, он сможет все исправить и вернуть Голос Найт-Вейла в эфир. Сможет вернуть Сесилу то, ради чего тот существует.

— Просто подожди немного, Сесил, — говорит Карлос и убегает спасать положение — как и положено любому уважающему себя ученому.