Actions

Work Header

Розмарин

Chapter Text

1641 год от Рождества Христова

Ещё толком не развиднелось, а окрестные петухи уже горланили рассвет. Им с Нелей в окошко было видно, как собственный щипаный петух взлетел на тын и, вытянув длинную шею, заголосил вместе с остальными.
Заедая хрусткую луковицу ещё тёплой паляницей, Даркó хмурился и думал: ой, несладко сестре сегодня придётся. И так встала раньше всех — испечь хлеб, наготовила, чтобы уж до вечера. А ведь ей предстоял долгий день в поле. Стоять на солнцепёке, согнувшись, и жать, отгоняя слепней — на этой неделе была нелина очередь убирать рожь. Дарка подрядили на сенокос.
Жид-управляющий имением, Арье Хариф — тщедушный, бледный, сроду серпа в руках не держал. Да только рассуждал всё одно верно — девки да бабы срезали колосья аккуратнее, у них зерно не так текло. Стало быть, пану меньше убытка. А он, Дарко, был хорош на заготовке сена. Тяжёлая для девчат коса в его руках летала — только и ложились по следу высокие травы. Но в том и было главное умение жидов — всё знать наперед. Оттого и вверял Харифу воевода Стилинский и маеток, и землю, и холопов в самовластное управление.
Им с Нелей всё давалось много тяжелее, чем другим. Где это видано, чтобы в хрестьянской семье только двое было? Хорошо, после кончины родителей к ним прибился Ицик. Помощник из него поначалу был никакой, но со временем присмотрелся, приладился, да и телом окреп. Уже был совсем не тот жалкий нищий, что постучался к ним в хату пять лет тому назад. Сейчас их Ицик — кудрявый, с широким разворотом плеч, был просто загляденье. Кабы не жид — так жених хоть куда.
Исакий — так его по-людски звали, был из выкрестов. Не по своей воле только, а по чужой злой прихоти. Сколько Дарко себя помнил, на украинных землях то и дело вспыхивали повстания против панского гнёта. Разоряя поместья шляхты, бунтующие козаки громили заодно и жидовские подворья. Взрослых, тех резали без жалости, словно баранов. А молодых парней да девок силой волокли к ближайшей речке — креститься. Дарко не раз слышал от упившихся запорожцев, что заезжали к ним в Брацлав: «Крестишь жида — подержи его голову под водой подольше». Ицика, видно, держали мало — смог же он как-то уйти от расправы и выжить, пройдя пешком половину Киевщины. Своим выкрест был не нужен — в общине по таким справляли траур, как по всамделишным покойникам.
Они с Нелей не пожалели потом ни разу, что пустили в дом продрогшего хлопчика с синими губами. Ицхак Лебенбаум и по-руськи разговаривать быстро научился, вместо жидовского своего наречия. И по хозяйству всё делать стал, не разбирая, бабье это дело чи ни.
Неля, подлеточка тринадцати годков, тогда уже и роды у коровы сама принимала. И постолы плела из тонкого лыка, как самый что ни на есть мужик — а иначе всех селянских работ им было не переделать. Всё грозилась, что и Дарка за прялку в отместку усадит. Слава Господу Вседержителю, до того не дошло. Но простой поясок-крайку выткать на бёрдо он всё же умел. И, как отченаш, затвердил правила: поменять зев, прибить. Подтянуть уток, проложить уток... Сестра долго с ним возилась, но эту науку Дарко освоил. Гордился даже. А Ицик самый первый его вытканный пояс носил, пока тот на нитки не разлезся.
Но только не даром же люди говорят: «Хуже нет, чем конь лечёный, жид крёщеный, да вор прощёный». Хоть и стоял Ицхак со всеми обедню, как положено, а мысли у него были далёко — со своим, еврейским Богом. На Великдень, вместо того, чтобы сесть да разговеться с ними, делал себе тонкие хлебцы — ну ровно католические облатки. А уж как крупу для каши перебирал — так чуть не по зёрнышку, ибо запретно жиду есть букашек. Они с Корнелей только молчали да переглядывались — покрестить жида, оно можно, но как всего человека переделаешь?
Утерев руки ветошью, Дарко встал из-за стола. Ицик поел раньше и ушёл в подклеть, кормить худобу. Неле надо было ещё нарвать мокрицы для кур...
Льняную рубаху сестра ему подала самую нарядную: вдоль распашного ворота по обоим сторонам чёрно-червоный, прихотливый крестом узор. Но сенокос для того и был, чтобы перед девчатами красоваться — те сами являлись во всём новом, венками да стричками убранные. Бо волосы только и могли светить, покамест не приступит сваха с очипком...
- Ну? Смотри, ладный какой! Чом бы пак не привести тебе невестку, Дарчику? Трижды по семь лет уже, возраст, - в который раз начала Неля. - Тяжело мне одной с хозяйством управляться. А так была бы тебе жонка, а мне — подружка вечера коротать. Вот хоть Татенко Маланья...
- Опять вяжешься к нему, да? - оперся о косяк улыбающийся Ицик. - Скорее я сало трескать начну, чем наш Дарко одружится.
- Ох, - горестно вздохнула Нелька, - нема де правды диты... Ладно. Иди уже. Чем полудничать, вот возьми с собой, - сунула она в руки заране увязанный узел. Мне — не до того будет, а Ицику нельзя, засмеют. Чай, не суженая он тебе.
- Чего ж не суженая? - приладил к себе Ицик нелино коралловое намисто. - Ай я чем нехороша? Высока, румяна, пригожа. Всем женским премудростям обучена!
- Вот враги! Хуже татар, - в сердцах сказал Дарко. И, прижимая к груди узел, вышел, отодвинув Ицика.
Не его была вина, что не нравились ему девки вовсе. Пху, и смотреть не хотелось на них, как ни раскладывали по плечам толстые косы, не выставляли перси в тугой горсетке напоказ. Но где это видано, чтобы холостяк и до девок не охоч? Вот и нужно было на людях делать вид, что привечает одну, другую...
У мельника местного прозвище было — Тать. Всё потому, что в молодости умыкнул себе дружину прямо с отцовского подворья, словно басурманин. Так вот татева дочь Маланка, статная козачка на выданье, прямо проходу Дарку не давала. Какую песню не заведёт — обязательно про парубка молодого, что любу сватает. И так и норовит задеть разгорячённым плечом, убегая с хохотом — авось, он станет догонять. Мука это была мученическая — ведь не хотелось ни догонять, ни в сено валить. Да как ей это растолковать-то было?
Но Нелька и Ицик знали, на кого он смотрел, стыдливо отводя глаза, чтоб не поймали люди за этим занятием. На соседских хлопцев, голых до пояса во время косьбы — как пот медленно стекает по ложбинке посредине мощной спины. На парубков, что ходят колядовать на Святого Василя — румяные, с будто наведёнными углем бровями. На молодого батюшку диакона, присланного в парафию из Винницы — с иконописным ликом и хрупкими запястьями в охвате шитых бисером поручей.
И в том были схожи они с Ициком Лебенбаумом, жидовским выкрестом. Каждый их них всем сердцем жаждал одного, а жил совсем по-иному. Потому как выбирать-то не приходилось.

***

Многие во время сенокоса не ходили до своих хат вовсе. Ставили здесь же шалаши из тонкого, негодного тёса, да накрывали холстиной, как цыгане-сэрвы. Кулиш на всех тут же, в поле варили, подвешивая на козлах большой котёл. И только старшие иногда появлялись дома — проведать малят, оставленных на попечение древних старух.
Дарко это дело совсем не любил — трудно ему было спать в одном шалаше с другими хлопцами. Как уснёшь, когда рядом с тобой лежит, разметавшись во сне, красивый молодой парень? Спит как убитый — уработаешься ведь за день, а сам во сне улыбается... Ресницы длиннющие, а губы мягкие такие — поцеловать бы. Отвернешься от него, проклятого — а с другого бока мужик храпит богатырски, только вздымается под рубахой широкая грудь. И попробуй объясни, почему у тебя в штанах топорщится.
А начнёшь про это — так только хуже будет. Сразу каждый, кто не спит ещё, начнет вспоминать, как он дивчину какую уломал, да как они любились жарко. Ох, и тошно было Дарку слушать эти речи! А потому ходил он до своей хаты и не жаловался — той дороги пару вёрст всего было.
С близнюками Адасем и Ипатом работалось хорошо — оба были высокие, дюжие. В Лисьем Овражке звали их не иначе, как братья Подопригора. Они шли по полю плечом к плечу — только свистели лезвия остро заточенных кос. Бабы тянулись по следу, хоть и не поспевали — их мелькающие цветные подолы виднелись позади. Жиночья работа была — разворошить скошенное сено рукоятками граблей хорошенько, дабы не перепрело. А как просохнет, сметать в стога. Погоды стояли ясные, и лишней мороки из-за дождя им не было. Девки пели песни, чтоб не так скучно работалось. Поодаль, под холщовым навесом, молодая мать кормила грудью ребенка, бережно придерживая тугую свитку.
- Слышь-ко, Ипат, - спросил Дарко, щурясь на дорогу, - не панская ли то карета?
Издали было плохо видать, но глаза различали развевающиеся узкие прапорцы на пиках стражников, сопровождавших кортеж.
- Отчего же нет, - утёр тот рукавом пот со лба. - Да только не сам это пан воевода — из челядинцев старые, на коня взгромоздиться неспособные. Пан Ян-то всегда верхом. Да и сынок, верно, не в карете, как баба, прикатит. Годков пятнадцать, небось, хлопцу сравнялось уже.
- Один раз только и приезжали — на седмицу, не боле, - встрял ипатов брат. - Как пани Клавдзя померла, побыл он здесь маленько. Мыслю, воеводе уладить было дела нужно — жонку схоронить, да трошки оклематься. Хлопец и не знал, что матка у него преставилась. Пан Стилинский молчать про то велел... Видел мальца, Дарко, а? - прищурился Адась.
- Как же, видел, - невольно улыбнулся он.
- Запамятовал только, каков именем хлопчисько, - вытер испарину над губой Ипат.
- Станѝслав, - произнес Дарко — мягко, выговаривая на чужой, польский манер.
Пана Стася он помнил очень хорошо.

***

Самому Дарку о ту пору только исполнилось пятнадцать. Хороший возраст — отрочество закончилось, и вся юность впереди. Родители, сестра Илария, тётка с дитинками — все тогда были живы. Ведь пан Стась приезжал в Овражки на Илью-пророка, а тот страшный пожар в овине случился только на Ореховый Спас...
Он шёл с поля — помогал родителям убирать пшеницу, да порезался старым, ещё дедовским серпом. Так сильно, что кровь долго не унять было, как не лепил старательно листья подорожника. Отец поглядел на раненую ногу, пожевал ус.
- А иди-бо ты до хаты, козак Криворучко. Сготовите, чем вечерять будем. Неля ещё малая тяжелый ухват ворочать...
У околицы мелюзга возилась в густой красной пыли, играя в салки да размахивая деревянными сабельками. Хлопчисько постарше деловито пытался выменять горсть давленой черники на ржавую пищаль, выловленную приятелем из ставка. Девчонки, мальчишки — Дарко их не всегда отличал по наружности. Все дети ходили в одинаковых сорочках до колен, подпоясанных бечевой. Да и к чему на них хорошую одёжу переводить — всё одно истреплют же, голопузые.
У плетёного тына, в подсолнухах, с независимым видом стоял мальчик лет осьми-девяти на вид. Ребята близко к нему не подходили, только зыркая с безопасного расстояния — ясно же, что чужак. Рубашка у хлопца была не грубая домотканая — тончайшего льна, а какая белая! Волосы длинные, аж до плеч, как у круля Владислава. Дарко встал как вкопанный, рассматривая его с разинутым ртом — куда шёл, зачем, уж и забыл. Мальчик глянул на него смышлёными карими глазами из-под рыжеватой чёлки. И видимо, счел взрослым и достойным беседы — ведь Дарко возвышался над ним, как тополь, длинный такой вымахал.
- Czy pan mówi po polsku?
- По-польску? - удивленно приподнял брови Дарко. И ответил, как отец учил:
- Rozumiem po polsku, ale mówię bardzo źle!
И перевёл дыхание — сердце больно разошлось. Николи раньше с панами вот так не разговаривал.
- Jak się nazywasz? - обрадовался мальчик, показывая в улыбке крупные передние зубы.
- Даркó.
- Nie Darko, - покачал головой тот. - Dérek będzie lepiej!
- Дерек? Ну, пускай Дерек, - великодушно разрешил он. Что сделать, ляхи. Всё-то они по-своему выговаривают... - А ты?
- Jestem Hieronim Stanisław Stilinski, - торжественно произнес тот свое имя. Вот оно как выходило — значит, самого воеводы сын. Оробев, Дарко прикусил губу — ну куда ему с паничем беседы вести.
- Ile masz lat?
Дарко понимал — все дети на свете знакомились одинаково. Он показал на пальцах, сколько: две растопыренных пятерни, а потом ещё одну.
- Mam osiem lat, - кивнул на это маленький пан. Почесал кончик носа, задумавшись, о чем бы им поговорить. Дарко смиренно ждал, косясь на свои ноги в замызганных постолах и онучах — Ероним Станислав был обут в сапожки из крашеной юфти. Такие у них носили взрослые, да и то лишь по праздникам, в церковь.
- Wkrótce będzie pierwsza komunia, - наконец, сказал тот — доверчиво, будто признание какое сделал.
Дарко кивнул — слово было знакомое. Комуния — так у католиков называлось первое причастие. Его принимали аккурат в этом возрасте — стало быть, и паничу пора?
- Скоро?
- Tak, tak! Wkrótce! - заулыбался тот. - Сhcą nauczyć się mówić po polsku?
- Хочу, - сознался Дарко. Кто б не хотел? Но только панский язык мудрёный, литеры у них латинские...
Он только сейчас заметил, как вокруг стало тихо. Деревенские дети перестали галдеть и сбились в кучу, прислушиваясь к непонятному разговору.
- От холера! - восхищенно присвистнул тот, с черникой. - Чуете, як ляшскою мовою чеше?
- Powiem ci wiersz, - объявил шляхтич, показательно не обращая на «публику» внимания. Сглотнул, одернул рубаху и громко, с выражением принялся читать:

Сztery małe rude liski
Piły mleko z jednej miski.
Jeden lisek z drugim liskiem
Powsadzały łapki w miskę.
Trzeci lisek z czwartym liskiem
Wpadły w miskę z wielkim piskiem.
I wylały mleko z miski
Cztery małe rude liski.

- Добрá! - ответил Дарко польским словом, которое тато употреблял к месту и не к месту. Как ещё похвалить, он не знал. Но маленький пан Стилинский и этому, видно, был рад — глазищи сияют, весь разрумянился. Мабуть, нечасто у отца-воеводы находится время вирши-то послушать?
- Rozumiesz? - вдруг обеспокоился тот, всматриваясь Дарку в лицо.
Словами он объяснить не мог. Но нашелся быстро — подобрал кем-то отломанную ветку, присел на корточки в пыли. И нарисовал на земле большую миску и четырех лисят с хвостами, ушами и вытянутыми мордами.
- To prawda, Derek! - возликовал мальчик. - Bardzo dziękuję za piękny rysunek.
- На здоровье, пане Станиславу, - кинул Дарко ветку наземь.
- То Staś, - помедлив, сказал панич. И, словно для того, чтобы он затвердил урок, повторил: «Staś...»
- Стащ, - выговорил Дарко, заслонив глаза рукой от солнца. Он был счастлив. Пан Станислав придумал ему своё, особенное имя. И себя разрешил называть попросту, как хорошего приятеля.
Пока Дарко стоял, как остолоп, к ним подкралась старуха-челядинка Марыля. Пребольно ущипнув воспитанника за ухо, она потащила его прочь, гневно выговаривая. А не след панам с отребьем холопским знаться, не след покидать маеток без дозволения. Дарко многое понимал из её речей — батя-то у него по-польски говорил хорошо.
Детвора снова разбрелась, занявшись своими прежними делами. И только тогда он вспомнил: Неля же! Как ей на семью одной готовить — взрослые-то все в поле! И припустил до хаты, морщась и припадая на раненую ногу — сестру выручать.
Ночью, когда всё село затихло, скрипела лишь подвешенная к сволоку колысанка — то тётка Орина укачивала младенца. В червоном кутку тускло горела лучина — там батя вытачивал рукоять нового серпа. Да такую, чтоб ему, Дарку, ложилась под руку, раз с косой не справиться. Лёжа на лавке в полудреме, он припомнил темно-рыжую макушку, курносый нос панёнка. И подумал, пряча улыбку в сгибе локтя: rudy lisek...

***

Работу в этот раз кончили рано — солнце ещё палило, и от непросохших стогов шел одуряющий запах луговых трав и цветов. Девчата на отдыхе выбирали из них лиловую пушистую медуницу, лютики, колокольчики. Плели себе венки, сидя под развешанным пологом — покрасоваться, как хлопцы сядут на вёсла да станут катать их по Бугу.
Дарко утер лоб краем рубахи, зачерпнул квасу из бочонка и всласть напился — аж по подбородку потекло. Всё тело приятно ныло, как бывает после трудового дня. Но рассиживаться было некогда — надо было пойти до Нели, помочь с жатвой. Та не жаловалась, но у Дарка ведь глаза на месте; и мозоли от рукоятки серпа, и руки её порезанные видел. А Ицику было нельзя — жил он в Овражках на птичьих правах, потому как жид-управляющий на работы ходить не дозволял. Только вот оброк с них, вражий сыну, за троих требовал. Но тут ничего не поделаешь — для Харифа Ицхак Лебенбаум был не человек, хуже собаки. Одно слово — выкрест...
Уже подходя к селу — крыши хат с резными коньками виднелись из-за пригорка, он почуял, как дрожит под ногами земля. Обернувшись, Дарко так и застыл на месте. Флаги кавалькады, заслонившие собой небо, бились и трепетали, хлопая на ветру. Одно полотнище выделялось особо: на двуцветном поле золотым шитьём горел образ Богородицы. Такие корогвы были только у жовниров коронных войск.
Прищурясь, Дарко разглядел в облаке пыли статную фигуру переднего всадника. И тут же почтительно склонил голову — как и подобает холопу, приветствующему своего господина.
Впервые за много лет воевода любельский ехал в свое брацлавское имение. И, судя по отряду, сопровождавшему его, и тянувшимся вослед возам, собирался пробыть здесь сколько-то времени.
Паны имели обыкновение навещать свои владенья в пору уборки урожая — кому ж не любо смотреть, как до отказа заполняются его житницы полновесным зерном? Зерно украинных земель, взошедшее на тучных чернозёмах, оплачивалось сполна звонкими талерами, цехинами, луидорами. А уж на них можно было купить предметы роскоши, которые так любила польская шляхта.
Роскошь была у них в крови. Дарко слыхал, что один посол дивился: обычный обед в имении шляхтича по размаху был, как званый в Париже. Потому и бунтовал хрестьянский люд по всей Речи Посполитой — если ещё недавно холопам давали дышать, а не только гнуть спину на пана, сейчас было не то. Шесть, а то и семь дён тягла требовали магнаты в своих поместьях. Им-то в Овражках молиться на своего господина надо было — тот и церквы Божии жидам рындовать не дозволял, и холопов не обдирал, как липку. Такого ещё поискать...
Всадники приближались, и Дарко вдруг понял: этот безусый юнец рядом с воеводой вовсе не стражник его, а сын. Наследник, Ероним Станислав — других-то детей вдовый пан Стилинский не прижил ни от кого.
Завидев одинокого человека на обочине, воевода придержал коня и пустил уже шагом. Чистокровный турок с лоснящейся гнедой шкурой горделиво выступал по просёлочной дороге, бряцая драгоценной сбруей. Сыну досталась серая кобылка со звёздочкой во лбу — видно, кроткая и послушная. С такой и шпоры были ни к чему — да только паны щеголяли ими, даже когда шли пешим строем. Куда ж годится шляхтич без звона шпор?
Панские одежды так слепили глаза, что смотреть было больно. Ну, оно понятно — в кой-то веки посетить свои владения можно было и во всём блеске. Да с оружием, как на войну будто; к поясу у господина был подвешен грозный клевец — топорик с длинной рукоятью. Пущенный в дело, такой не только калечил, но крушил и ломал человеку кости. Знатные паны обыкновенно как трость их носили...
При стражниках были здоровенные красные пики в три сажени длиной — боевые, с наполовину выдолбленным древком. Поравнявшись с Дарком, воевода осадил скакуна. Из-под руки оглядел его — продранная на одном плече белая рубаха, залитая потом грудь. А потом, видно, признал — кончики седых усов приподнялись, а глаза сощурились в доброй усмешке.
- Матка Бозка! Никак Дарко, Карпа Хилчевского сын? Что ж за славный хлопец вымахал!
Воевода Стилинский речью ляшской не кичился, и со всеми разговаривал на их наречии. Батя сказывал, он и с татарами по-басурмански мог запросто — про латину уже и поминать нечего...
- Я, пане Яну, - поклонился ему Дарко. - Рад, что признали. Ласково просим в Овражки. Надолго ль вы к нам?
- Да как Пан Буг даст, - огладил тот короткую бороду. - А хотелось бы до Вознесения Девы Марии. Може, и до самой осени пробудем тут. Видишь, сына взял из Люблина эти края повидать... А скажи-бо, будь ласка, жонку-деток маешь?
- Та ни! Холостой хожу. Сестра Нелька со мной в хате, да Исакий... Ну, про него уж, верно, докладывал вам пан управляющий.
- Как же, знаю, - потеребил ус воевода. - Сироту у себя призреть, это дело благое. Только не можно вольного жида мне в холопы брать, нет такого закона. Уж не серчай.
Скосив глаза вбок, Дарко увидел, что Ероним Станислав так и ёрзает в седле — видно, очень хотелось влезть в отцову беседу. Сейчас-то он был уже не ребёнок — мальчишка с надменно вздёрнутой верхней губой, оттенённой пушком. Темноглазый, бритый по последней моде, подпоясанный персиянским кушаком из переливчатого оксамита. А красивый какой — спасу нет... Дарко опомнился и опустил глаза — негоже было так пялить зенки на панича.
А воевода усмехнулся и, протянув руку, потрепал сына по макушке:
- Засиделся сын у меня с мамками да с няньками. Мужская рука ему нужна. Любой татарчонок вон с одного коня на другого на полном скаку пересесть умеет. Это я своего всё пестую, балую. Вот мыслю тебе его на поруки сдать, коль холостой — возьмешься ли?
Дарко перевел взгляд на молодого Стилинского. Тот смотрел в упор, с вызовом, как истинный шляхтич. А что кадык у него ходуном ходил на шее, так кому какое дело.
- Воля ваша, пане. Возьму.
- Приходи в маеток с зарёй, потолкуем, - сощурился воевода.
- Завтра буду у вас, как рассветёт. Почтение мое... И вам, пане Станиславу, - прижал руку к груди Дарко.
- То Staś, Derek, - вдруг сказал тот, и залился румянцем — густым, как девки буряками себе наводили. До самых ушей прямо.
- Моё почтение... пане Стасю, - расплылся в улыбке Дарко. Так хорошо на душе стало — надо же, хлопчик-то всё помнит. А ведь дитё был совсем.
- Добре! Бывай, Дарий, - выпрямился в седле воевода и слегка пришпорил гнедого. Вся процессия тронулась вслед за ним. Скрипели обода тележных колёс. Деревенские шавки с лаем неслись за пахнущими свежим дёгтем возами.
Глядя на удаляющийся панский кортеж, Дарко нахмурился. Как-то он будет с воеводским сыном цельные дни проводить? Ох, не оплошать бы перед паном Яном...
По краю закатного поля, рыже-золотому от вечерней зари, Дарко дошёл до Нели. Сидя на меже, та вязала очередной сноп, ловко обкручивая длинными колосками перевясла. У них в селе делали так: двенадцать снопов ставили на попа, а один — в навершие. Так выходил суслон: двенадцать апостолов да Вчитель их... Дарко оглядел ладные ряды охапок — в последнем суслоне не хватало трёх.
- Ты отдохни, дивчиноньку, - погладил он растрепанную косу, свисающую у сестры вдоль спины. - С остальным я сам управлюсь.
Неля подняла на него благодарный взгляд — умаялась, бедная, аж губы от жара запеклись. Протянула серп.
- Один ты мой светик ясный. Что же, пойду до хаты, а потом на мостки, стирать. Рафал мне из осины знаешь какой валёк вырезал с птицами фазанами? Девчата завидовать станут. Да сам-то ты как? Руки вон дрожат у тебя.
- Пан Стилинский здесь. С сенокоса шёл, вот их паньство и встретил, - рассказал Дарко. - К себе назавтра кличет.
- Дай Бог, к добру это.
- Дай Бог, - эхом отозвался он. А руки и правда тряслись, как от лихоманки — как бы не порезаться снова. Серпом, коли зазеваешься, можно и пол-ладони себе отхватить.

***

Проснулся Дарко ещё затемно. Ицик как раз нёс от криницы полные ведра воды, корову и свиней поить. Видел его возле хаты — Дарко-то как раз до ветру отошел. Но никто словечка не проронил, чтоб не будить сестру — эка невидаль, один день и без хлеба посидеть можно. Нелька сладко спала, свернувшись на лавке калачиком — видно, от души вчера прала одёжу дарёным вальком, что жених смастерил.
Рафал Миколенко, долговязый смуглый бобыль, обхаживал её ещё с Троицы. Не нахальничал, перед всеми не позорил, а ласковым словом да подареньями дивчину окручивал. Дарко, глядя на это, не встревал — кого из хлопцев привечать, Нелька сама рассудит.
Да и не был Рафал проходимцем каким — горькой доли человек, жизнью трёпаный. Как пошли татары через Немиров разорять Волынь, легла их дорога близ рафалова родного села. Дружину, дочек всех, сколько есть, волосяным арканом словили, связали по ногам-рукам. Повели ясырь на продажу в землю басурманскую, в клятую Кафу — выставлять на торги, как рабов. Его же татарин вислоусый саблей по лицу полоснул — да так, что Рафал повалился наземь, кровью залившись. А как очнулся, орды и след простыл — только лежали порубленные старики и дети, да стлался чёрный дым от горящих хат.
Кто остался жив из села, тех пан Стилинский в Брацлав увёз — земля ведь разграбленная ему по закону принадлежала. А мимо Лисьего Овражка разбойные чамбулы если и проезжали, то стороной. Видно, и стал понемногу забывать всё Рафал — лет через несколько, как отгоревал, начал кривовато улыбаться, на девчат посматривать. А то, бывало, и песню заведёт — да таким звонким, зычным голосом.
Правду сказать, жалел Дарко Рафала — уж больно знакомо это было, всей семьи разом лишиться. Ицик натерпелся тоже — не им было Нелю от жениха такого отговаривать. Даже на самом пепелище через одно лето огнём горит высокий Иван-чай, колышется на ветру — что уж тут про человека говорить? Была бы на то сестрина воля — так и пусть венчаются во славу Божию. Вот как Успенский Пост минет, так и можно уже. Приданое за невестой было — полна скрыня одёжи вышитой, узорных лент да детских рубашонок. От работы Неля, чай, не бегала...

***

Оделся Дарко в чистое — сестра уж с вечера рубелем гладко выкатала, так что ни складочки, ни морщинки, рубаха сама к телу льнёт. В ношеной, в грязной — как к пану самому идти? Голову ему на той неделе Ицик хорошо обрил — посерёдке чернеет полоса широкая, виски же без волос. Так и жовниры Войска Польского ходили, и даже паны, если на войну — несподручно шолом-то одевать поверх буйных кудрей. Защемить ненароком можно.
Как шел он к маетку по господскому саду, крыжовником да малиной обсаженному, Дарко и не помнил. Шуточное ли дело — сам пан Стилинский сына единого доверить решил. Оно конечно, воевал тато с ним турка под Цецорой и на своих руках раненого с поля вынес. Но давно то было — ещё до рождения Дарка. Может, воевода и забыл уже, что холопу своему Карпу Хилчевскому жизнью обязан. Ведь много лет не было отца в живых — сгорел тогда в овине вместе со всей их семьёй. Умер, как пёс, без покаяния.
Тато сказывал, ласков был пан Стилинский. Да только панска ласка на пёстром коне ездит. Не дай Боже с наследником маху дать... Ероним Станислав ведь у него, как свет в окошке.
Боязно было Дарку — Нельку хоть замуж Рафал её возьмет, а Ицик, случись с ним беда, куды денется? Снова по миру пойдёт? Рафал-то не позовет к себе в хату. Неле же он никто — ни сват, ни брат. Жид окаянный.
Нехорошо Дарку было и маятно, а всё же взошел он на господское крыльцо, где седой маршалок нёс караул.
- К пану Стилинскому я. Звали давеча на розмову. Дарко Хилчевский буду.
Бывалый дворецкий степенно кивнул и посторонился, растворив тяжелую дубовую дверь.
Внутри было сумрачно. И так просторно, что Дарко подивился, для чего у панов так всё устроено. Ужто серые каменные стены и стрельчатые окна не давят, не гнетут? В высоких подставках горели свечи — жарко, как в церкви. Пол блестел гладкими мраморными плитами — зелёными, словно мох, красными, как лампадка перед образами.
- Подойди, Дарко, - раздался голос воеводы из дальнего угла. - Садись рядом.
Дарий глянул — тот сидел на подушках, как басурманин, сам в простом шёлковом жупане. А перед ним на крестообразной резной подставке книга лежала. Да дороженная страсть - со шкуряными палитурками и серебряной защипкой, чтоб опосля чтения замыкать...
Приблизившись, он увидел широкую каменную лаву, отходящую от стены. Туда и сел, ожидая, когда пан воевода разговор начнет.
- Желаю, чтобы ты воспитанием Станислава моего занялся, - щурясь на дрожащие огоньки, сказал тот. - Плавал он чтобы хорошо, а не как топор, на воду пущенный. Рыбы умел добыть себе або птицы на пропитание. Выжить чтобы смог один, без жовниров да слуг — на войне всякое случается. Говорю, потому что и сам, дёгтем обмазанный, полз мимо отряда янычар. В камышах по пол-суток сидел. И много чего ещё.
Воевода помолчал, но Дарко чуял: тут не встревать, а слушать надо.
- Гонору у Станислава ох много, - скорбно поджал губы пан Стилинский. - И приструнить некому, вот и творит, что только в голову его дурную взбредёт. Намедни вот стал в хлеву на подворье из пищали палить — крыс, говорил, бьёт. А за то время две свиньи не пойми от чего издохли. Я уже потом догадался: жирные, сердце-то слабое. Стась выстрелит, а хрюшки пугаются до смерти. Кому сказать, стыд.
Дарко не выдержал, улыбнулся краешками губ. Свиней на панских подворьях раскармливали так, что те уж стоять не могли, лежали на чреве. Долго ли таких уморить. А хлопчик-то попался проказливый... ишь, с выдумкой всё.
- Спеси много, натерпишься ты с ним, - сочувственно глянул на него воевода из-под седеющих бровей. - Телом некрепкий, чуть что — и сомлеть может. Ты уж следи за ним, не шибко гоняй, а? Ну как за дитём бы малолетним следил. Но и спуску не давай — этот же немедля на шею сядет. Тяжело без мамки-то, среди челяди расти, - вздохнул стасев отец. - Привык, что все его дуростям потакают. А ты не так. Увлеки сорванца, покажи, что знаешь-умеешь сам. Парубок ты разумный да приметливый, как я погляжу. Сдюжишь, так думаю.
Дарко только открыл рот, чтобы спросить: а что же с оброком и хозяйством? Но только воевода и тут его опередил.
- О прочем не волнуйся. Пока мы здесь, оброк управляющий станет брать только за Нелю — такова моя воля. Одёжей справной наделю, голодного не оставлю. Хочешь, в челядной со всеми за стол садись, а нет — принесут тебе до хаты. Будешь стараться — так награжу за службу щедро, не сумлевайся. Ну что, уговор?
- Уговор, пан воевода, - не раздумывая, ответил Дарко. Уж больно ему про свиней понравилось. Да и любопытно было, сможет ли с панёнком шкодливым справиться. Тому, небось, друг ой как нужен — а с кем дружиться, когда в каменных палатах сиднем сидишь та латину учишь? Езуиты в коллегии католической, он слышал, суровы. Чуть что — «верба хлёст, бьёт до слёз». Вот и отводит хлопец душу, как к отцу на лето приезжает...
- Жаловаться не смей, - веско посоветовал пан Стилинский. - Зрозумляешь?
- Вшистко зрозумляю, - поскрёб щёку Дарко. - Когда ж начинать?
- Да вот сию минуту и начинать. Станислав! - прикрикнул воевода. - А ну выйди перед мои очи. Будет таиться да подслушивать.
Какое-то время было тихо. А потом возле камина брякнула кочерга, коей слуги угли шевелили, и из-за него показался Ероним Станислав.
- Назвалещ, татко? - нахально подбоченился он, блестя глазами.
- Вот и наследничек, - осуждающе посмотрел на него пан Стилинский. - Идите вы погуляйте — в леса, в поля, иль на берег Буга вот. Окрестности покажи Станиславу — он же тут не видел ничего. Полудничайте на вольном воздухе — стряпуха Божена короб снеди вам снарядила. И чтоб до вечера ни одного, ни другого не было.
Воевода потянулся к подставке и вынул из середины книги диковинные хрустальные кругляши. Оправлены те были в серебро да скреплёны складной кованой перемычкой. Посадил пан их на нос и склонился ниже, углубляясь в оставленное чтение. Золотой обрез отбрасывал длинный косой блик, отчего казалось, что у пана Стилинского шрам через всё лицо. Как если бы кривой карабелей турок с оттяжкой рубанул.
- Тшеба ичь, Дерек. Чи не розумешь, же татусь ест заенты?
Дарко вскинул голову — молодой панич стоял, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, как стреноженный баский жеребчик.
- Как же, вижу, - поднялся он с лавки. - Благодарствую, пан воевода. До побачення.
Растворилась дверь, и Дарка ослепило жаром зари — солнце как раз выкатилось над яворами. Челядинка с лицом доброй мамушки всунула в руки корзину, укрытую холщовым платом. А как оглянулся — Станислав стоял рядом и, не скрываясь, рассматривал его. Уже не был разодет так, как вчера — голубой жупан с воротом о трёх гудзиках, да лёгкие чоботы сафьянные. И всё равно — хорош как, Матерь Божья... Дарко поглядел-поглядел, да опустил голову, устыдившись. Для того ли приставил его к сыну воевода?
- Чи пан муви по хлопску? - пошутил, припомнив, как увидел панёнка в первый раз.
- Так! - озорно улыбнулся тот. - Але муве бардзо зле... Гдже хчешь ичь?
- Пойдем на речку, пан Станислав. Наш Буг тебе покажу.
- Не называй мне «пан», - тут же зарозовел тот. - Пан там. В небе.
И запрокинул голову, показывая горло, усеянное темными родинками. Дарко только вздохнул — на чью погибель растёт этот хлопчик?
- Идём... Стась, - сказал он, наконец, и тот так залучился карими янтарями своими в ответ, что Боже ж мой.

***

Они брели по росистому лугу. На склоне холма возле Южного Буга паслись коровы — коричневые с белыми пятнами, лакомились сочными травами. Мычали телки, не поспевая за уходящим от них коварным выменем. Небо плыло над Бугом, и в зеленоватой воде лениво волоклись пухлые белые облака.
- Як была твоя первша комуния? - спросил Дарко, глядя себе под ноги, от греха.
- Дерек, паменташ то! - воскликнул панич удивлённо.
Корзинку они оставили в траве, под плакучей ивой. Пока стояли на берегу, бросая камушки, Дарко узнал, что было в жизни пана Станислава, начиная с осьми лет. И про первую исповедь, после которой легко, как пташке вольной. И про дочку каштеляна любельского, Лидзю Марцинковску — рыжую вредину, с которой поневоле нужно водиться. Про скамью позора за стихи латинские, вагантам подражание...
Стась говорил совсем по-польски, частя и захлебываясь. Но Дарко уже получше разумел панску мову. Да и охота было понять дитё — что такого интересного с ним приключилось.
Тот, пока всё пересказал, совсем выдохся. Замолчал и сел в траву, глядя на Дарка снизу вверх.
- Покаже чи кощ... Ходжь тутай.
Он уселся рядом, с любопытством глядя, как панич полез себе за пазуху, вытянув резной деревянный крест на чудно сплетённой цепке. Тонкой работы, монастырской — в простой мещанской лавке Дарко таких не видывал.
- То з Ченстохова, - гордо выпятил грудь Стась. - З Ясно-Гурскего кляштору. Хчешь го мечь? - и замер, держа светлый крестик на ладони.
Дарко онемел — хлопец предлагал ему в дар свое величайшее сокровище, которое носил у сердца. Но на что Дарку был католический крест? Свой в грудину давит, правильной греческой веры.
- Не можно мне, - с сожалением покачал головой он. И добавил потерянно, - У нас крест другой, пан Стась.
Тот аж задрожал губами и ноздрями — до того ему обиден бы отказ. Свёл собольи брови недобро.
- Естещ схизмат нечисты! Отеджь, не хче че видзечь! Хлоп лайдацки...
Дарку как затрещину кто дал со всего размаху. Аж кровь в лицо бросилась.
Поднялся он, отряхнул штаны и медленно побрел вдоль прибрежных осок. Раз видеть пан не хочет, что же тут. И было Дарку так больно, будто снова серпом порезался — глубоко, ажно кровь ручьём.
А ведь ни слова неправды панич не сказал. Хлоп он, низшее сословие. И схизмат, отступник, противный Богу и Папе — так их, небось, езуиты эти в коллегиях учат. Дарко повесил голову — ну какой из него наставник для пана Станислава? Смех, та й годи.
Он уже начал взбираться на поросший клевером холм, когда позади услышал топот. И в следующее мгновение едва устоял на ногах — Стась догнал, обхватил цепко руками и прижался лицом к спине.
- Не зоставай мне, - всхлипывал он куда-то ему в лопатки, и трясся, моча горячими слезами рубаху. - Не гневай ще, проше!! Не естещ хлоп, естещ муй Дерек добры, ладны!
Зажмурился Дарко. Накрыл его руки поверх своими, утешая.
- Будет вам, пан Станислав.
Но тот тихо, страдающе выдохнул:
- Знову пан Станислав...
Дарко отцепил от себя его пальцы и обернулся. Увидел красный распухший нос, карие очи, плавающие в слезах. Дрожащие губы увидел. И уж не помнил, чем обидел его Стась — прижал хлопца к себе и обнял крепко.
Тот сладко ревел в плечо, покуда не перестал и не затих, вздрагивая худенькой спиной.
После сидели в тени, под ивой, лакомились густой сметаной. Вареники с вишней ох и вкусны были, по краю закручены.
- Чему естещ схизматем, Дерек? - всё ж пожелал узнать пан Станислав, утирая ветошью липкий красный сок на подбородке.
- Отчего Стась не взывает «алла, алла», не молится на восток по пять раз на дню? Почему не бормочет и кисти на одёже не целует, как жид?
- Естем католик, - непонимающе нахмурился тот.
- Отец католик, дед католик... верно? И потому ты католик тоже.
- То правда, - согласился панич.
- Гляди — а у меня отец, дед, прадед и прапрадед, все греческой веры. Потому я схизмат. Розумешь?
- Муй пра...прадьед теж, - решил пободаться с ним пан Станислав.
- Ни, - покачал головой Дарко. - Твой прапрадед православным был, из руського боярского рода. А когда Унию в Люблине подписывали, просил круля Сигизмунда не неволить к чужой вере. А прадеда уже езуиты соблазнили в веру латинян...
- То не ест правда! Не веже чи! - упрямо сжал губы Стась.
- Татка своего спроси, - глянул исподлобья Дарко. - Он тебе не соврет.
- Добрá! - только и сказал тот, поднимаясь на ноги.
Так, надутые оба, и дошли до маетка. Ясно было, что воевода недоволен будет, но только Стась же не мог жить без правды про своего прапрадеда-схизмата. А Дарко от отца много чего про Стилинских слышал — очень тот был предан своему господину, пану Яну. Хотя — может, молчать было надобно? Может, и надо, да поздно уже.
Вот и сидел Дарко на нагретом крыльце, глядя на осу, вьющуюся возле краснобокого абрикоса. Его-то от пана Станислава никто не вызволял.
Отчего праздно гулять с паничем было тяжелей работы в жнива? Почему хотелось опять брести по звенящему от кузнечиков лугу да слушать, как Стась стрекочет по-польски? Не знал Дарко.

***

Промаялся он на крыльце господского дома до того, что уж солнце к закату клониться стало. А потом появился тот давешний маршалок. Сказал, мол, пану Станиславу до завтра товариши не потребны. Стало быть, воеводы воля.
Было Дарку смутно, тоскливо - думал, ну поговорят, и выйдет Стась. Не вышел.
От нечего делать он вернулся до хаты. Стал прореживать абрикосы — те, что к концу лета доспевают. Это чтоб не треснули под их тяжестью ветви и плодоносило дерево дальше. Пшёнки сварил цельну макитру и, маслом из подпола сдобрив, поставил на загнёток. Потом достал из угла веник и стал мести под лавами-полыками, сопя. Да так, что изломал его и швырнул на порог во злобе.
- Да что тебе за вожжа под хвост попала? - подивился Ицик, вернувшийся с коровой Зойкой и козами — пока страда, был он за пастуха у деревенских. - Воевода осерчал, прогнал со двора? Давай уж всё, как на духу.
- Язык свой поганый удержать не мог, - тяжело вздохнул Дарко. - Выдал паничу, что предок его схизматом был. Ну, тот и побежал к отцу — дознаваться, так ли. А тато во двор и не выпустил боле.
- Вот оно как, - наморщил Ицик нос, а глаза лукавые, смеются... - Тескнишь за ним, чи що? Мыслю, по нраву тебе панёнок пришелся.
Дарко только сел тяжело на лавку и уронил руки в колени.

***

Когда вечеряли, всё рассказывал своим про молодого Стилинского — больно им любопытно оно было. Неля над Дарком ой и реготалась, зубы скаля. Ицик тоже не молчал, подлая душа. Особливо весело им было про свиней и про крест латинский, которым его Стась одарить решил. За веник не ругали даже - бо Дарко тут же новый и связал, краше прежнего.
- Хоть бы посмотреть одним глазком на Стася твоего, - подперла кулаком щеку Нелька.
- А може и посмотришь, - пожал плечами Дарко. - Уж как Пан Буг даст.
- Да ты так вскоре, как всамделишный лях, говорить будешь, - осенила себя крестным знамением сестра. - Всё у них Буг. И Господь, и речка…

***

По тёмному саду крался Дарко, таясь, как тать - не утерпел, не дождался до петухов. Решил, на крыльце пана Станислава станет дожидаться. Сел на доски, мокрые от ночной росы и колени руками охватил.
Куковал он там недолго - скоро растворилась со скрипом тяжёлая дверь и панёнок вышел, цокая подковками сапог.
- Дерек! Щвента Марийо, як добже, же ты ест тутащ! - шепотом выговорил Стась. Подойдя, он сел рядом. Прижался тёплым боком к Дарку.
- Пшепрашам, чи те не вежем вчорай, - сказал виновато, заглядывая в глаза. - Татусь разгневал ще и забронил мне ходзичь с тобэм… Наказал не аргументовачь вьенцей...
Дарко не утерпел - обнял дитё поперек спины, другой рукой лоб упрямый огладил.
- Гдже хчешь ичь, Стась?
- Гдже твое очи достшега, - тихо ответил тот, ластясь под руку.
За кустами малины залился первой звонкой трелью жаворонок, встречая рассвет.
- На речку снова?
- Не. Хче зобачичь, як ты працуешь на жеме. Нигды не виджял...
- Добрá! Поглядишь, как я сестрице Неле огород пропалывать стану. Мёдом свежим тебя угощу… Любишь мёд?
Стась только закивал, глаза тараща. Видно, не очень-то дозволял ему воевода по подворьям в Люблине шастать.
А что нельзя в рот мёда до первого Спаса брать - так это православному. Панёнок ить еретик, что ему сделается?

***

Дарко полол редис и репу, с силой вытягивая за хвосты упрямые сорные травы. Кое-где и тяпкой приходилось землю рыхлить, воюя с корневищами. Пан Станислав сидел на низенькой призьбе, на солнцепёке, тонкой кисеёй поверх соломенной шляпы занавешенный. Дабы кожу белую, господскую селянским загаром не испортить.
Дарко подал ему на лопухе свежий сот, что дед Юрась, пасечник, после долгих уговоров вырезал. Чтоб сидел-лакомился, пока на работу его смотрит. Огурчик свежий срезал — приторную сладость заедать.
Знойным был день, и солнце с крашеного вайдою купола палило нещадно.
- Пичь, Дерек? - спросил пан Станислав, глядя на бегущий у него со лба пот.
Дошёл до колодца, зачерпнул жестяной кружкой холодненькой из ведра. И опустился рядом на корточки, придерживая кружку у самых губ. Жадно глотал Дарко колодезную воду, проливая на ворот рубахи. Стась за шею держал, смотрел, как пьёт.
Куры, тряся мясистыми хохолками, ходили рядом, косились глупыми жёлтыми гляделками.
- Дарко! Дарко, сокол ясный! - вдруг воскликнул девичий голос.
Пан Станислав брови свёл сердито. Сорвал с себя шляпу соломенную, оземь кинул. Тогда и Дарий глаза поднял.
Возле тына стояла цыганка из лаутар, с которой Дарко прошлым летом знакомство свёл. Смуглые плечи напоказ, шаль огненными розанами да по черному полю, юбки пёстрые. Коса русая пыль метёт. Аурика, ромни — так себя называла.
Были лаутары родом из Валахии, и каждым летом кибитки возле Овражек ставили. Пели-играли, торговали певучие скрипки да звучные цимбалы. Флейту камышовую ладно смастерить умели. Господарь Валашский не принуждал их жизнь кочевую оставить — только оброк, что ни год, золотом требовал. Бею-сераскиру, что над ними османами поставлен, сполна ведь дань платить надо.
Деревенские смуглых дивчин из табора не чурались. Каждому известно — строг цыганский закон, нельзя им с чужими, гаджё ложиться. Свой цыган прознает — нож даст в сердце, до самой рукояти.
Лаутары не плакались на тяжёлую долю, не просили краюх — в музыке был хлеб их. С песней жили, с песней умирали. Коли православные летом венчались, завсегда валашские цыгане на гулянье были. Кто ж лучше развеселит, крепче опечалит, чем цыганская скрипка?
Аурика, по понятиям ром, дорослая была. Так они и замуж девок своих отдавали до первой крови. В осьмнадцать уже один за спиной, другой рядом бегает, третий живот круглит приметно. Мужа её Шандор звали — разбитной, лихой цыган молодой. Чёрны кудри кольцами, плечи — рубаха трещит. Только кривой маленько — челюсть в шинке хмельные хлопцы подправили.
А вот деток не было у них, не дал Господь.
Дарко поднялся, за плечо панича для верности придерживая — чтоб не серчал сильно. Ведь не чаял с цыганкой свидеться. Вгляделся — а у дивчины глаза заплаканы, лица на ней нет.
- Беда, Дарко, - стиснула она узорчатую шаль в кулаке. - Шандор мой, муж, того гляди кончится. Каждую тварь божию пытала-спрашивала, нет ли средства задых проклятый излечить. Никто не ведает.
- Знаю средство. Отец сказывал, пока жив был, - припомнил он, глядя вдаль. - Но добыть его ой непросто. Растёт по берегу моря трава-розмарин, пеной морскою омываемая. Пахнет, что сосна, а колер у ней лазоревый. В самую пору цветения надобно листочки с верхушек посрезать да высушить. Коли кто с задыхом курить такое зелье заместо табака будет - отступит хворь.
- Ох, Дарко, - застонала цыганка, - как же мне быть? Старшая в таборе, Иленуца, хоть бы и самого Дьявола достанет и за рога приволочёт. Было бы золото. А золота и нет у меня — не берут шандоровы флейты мещане с Брацлава.
Занемел Дарко, ажно сердце зашлось от жалости. Вдовой остаться осьмнадцати лет, ох и злая судьбина!
- Мам жегарек, - вдруг сказал пан Станислав, взявшись за кошель, что на шее висел. - Татусь дал, немецки новы...
Отстегнув малую пряжечку, достал он часник - да такой крохотный, что на руке умещался. Золотом горит-полыхает, на золотой цепке переливается.
- На, - положил в темную руку Аурике. - Нех твуй монж живе.
Та слезами улилась, как бесценный дар панича за пазуху спрятала. Рухнула на колени в пыль, руки заламывая.
- Панич, як маш на име? Век за тебя Святой Марице молиться буду!
- Станислав.
- Живи долго, пан Станислав. Война пускай, кровь вместо воды в реках — а ты живи! Ох, побегу я до старшой. Может, успею панну Смерть опередить.
Мелькали меж палисадников шелковые юбки да билась русая коса, стлалась по ветру.
Обернулся к Дарку Стась, посмотрел из-под ресниц. И надо было найти слова, но только не было у него слов. И на земле прутом такое разве нарисуешь?
Взял Дарко пана за руку, поднёс к губам и поцеловал в серёдку ладони. И ещё, ещё, каждый палец ему выцеловывая. Где жилка бьется на запястье, устами припал. Глянул — а хлопчик пунцовый весь, как маков цвет.
Глаза — тёмны омуты без просвета единого.
- Поцалуй тутай, Дерек.
Сказал — и губы свои алые потрогал. Ну что ты будешь делать…
- Ить шкуру же спустит пан воевода, - покосился на него Дарко.
- Татусь не видзи, - шепнул Стась и сожмурился. - Проше, Дерек муй слодки…
За шею обеими руками обнял и дрожит, льнёт весь к нему. И не достало у Дарка сил отказать.
Звенели бубенцы на шеях коров, которых пастухи хворостиной гнали. Щебетали на все лады подросшие птенцы, пробуя вспорхнуть с высокой ветки. А Дарко держал своего панёнка в руках и целовал, как святой образ, к каждому уголку прикладываясь. И в брови, и в очи, и в уста.