Actions

Work Header

Он часто видел сны...

Chapter Text

Он часто видел сны.
Раньше они приходили к нему каждую ночь. Порой неясные, как обрывки тумана, порой – отточено реальные и в реальности своей, несбыточные. Кошмары и эротические игры; сны, полные света, и миры, погруженные в такой непроглядный мрак, что ему – созданию тьмы - становилось страшно, и порой казалось, что он ослеп. Не важно, каким было их содержание, сны приходили к нему практически каждую ночь. Благословенные, опустошающие, дерзкие, несбыточные, наполненные сладкой негой, кровоточащие, яркие, темные, дразнящие, дающие надежду и бросающие в пропасть отчаяния сны. Стоило лишь закрыть глаза и…

Он часто видел сны.
Они были отражением мира, в котором он жил, его чувств и мечтаний. Даже невысказанных, даже тех, которые он старался спрятать глубоко-глубоко на самое дно своего мертвого сердца, обладающего способностью любить и болеть, как будто оно все еще билось и было живым. Самые потаенные желания и мысли, которые он скрывал от других и от самого себя, находили дорогу сквозь стену отрицания, построенную им вокруг наиболее сумасшедших и несбыточных фантазий. Сны делали их реальными, близкими, доступными, возможными… Сны приносили с собой надежду.

Он часто видел сны.
Они управляли им, меняли линии его судьбы и дороги, по которым он шел. И, как покорный раб, он следовал их указующим знакам. Так, словно это было только вчера, он помнил ту ночь, когда впервые понял, что погиб, когда предатели-губы прошептали “Баффи, я тебя люблю”... и он проснулся. В холодном поту, с расширенными от ужаса глазами, с отголосками безумного хохота его демона в ушах… “Нет, Господи! Господи, только не это!!!” - Он молил небеса, как осужденный на смерть молит о прощении, отчаянно надеясь, что все это сон. Но холодное осознание обреченности не позволяло усомниться в том, что чувство, от которого он бежал на протяжении последних двух лет, которого боялся, не в силах признать, что это - правда, предательски ударило его в спину… во сне.

Он часто видел сны…
Ночь была его спасением. Сновидения – его убежищем. Каждую ночь он спасал ее. Он был быстрее, умнее, ловчее, он был целеустремленнее в своих снах. И пусть вместе с рассветом приходило знание, что ее больше нет, что она мертва, что он не смог… Каждую ночь он спасал ее вновь, пусть и в мире сновидений. И хотя бы на несколько часов, но он обретал спокойствие, был чуточку счастливее… самую малость… Разве это так много, чтобы просить?

Все изменилось с тех пор, как он появился в ЛА.

Он перестал видеть сны.
Совсем. Просто однажды ночью, пришло осознание, что он потерял дорогу в мир своих грез. Он не знал, почему и как это случилось. Может духи, или бестелесные сущности, как мило охарактеризовала его эта яйцеголовая Фред, не способны видеть сны? Может, он сам настолько приблизился к нереальному, что стал его частью? Может, кто-то сейчас спит, и он лишь часть сна этого человека? Может быть он снится ей? Глупые мысли, глупые страхи, глупо-глупо-глупо…

Он перестал видеть сны.
Это пугало его, хотя… Чего может бояться призрак? Нет тела, чтобы ранить, нет ног, чтобы убежать, нет рук, чтобы дотронуться. Лишь лихорадочное течение мыслей, беседы с самим собой и периодические рейды в секретариат… Вот уж кто умеет визжать, так это секретарши. Он с чистой совестью мог подтвердить, что, да, призраки способны потерять слух на пару часов, если за дело возьмутся три голосистые девицы. Или это были вампирши? Когда-то он знал одну девочку, которая кричала так же громко, как они. Только вот… если от их криков у него болели уши, то от крика той девочки у него болело сердце. Сейчас она уже, наверное, выросла. Когда он видел ее в последний раз, она казалась не по годам взрослой, в ее глазах поселилась вечность. Обещала сжечь его во сне. Глупый ребенок... Он убил себя сам. Его убила любовь. Его собственное сердце. Он чувствовал эту любовь, когда потоки света хлынули из его груди, устремляясь в недра пещеры, выжигая своей болью и яростью ощерившуюся многотысячными хищными клыкастыми пастями тьму. Все для любви. Для нее. Для них.

Он перестал видеть сны.
И, может, это было и к лучшему. Если сны были отражением окружавшей его действительности, то он не был уверен, что хочет видеть подобные кошмары. Последнее, что он почувствовал перед смертью, была ужасная обжигающая каждую частицу его тела боль. Сейчас его охватывал холод. Холод шел будто из самой глубины его души, пробирал его до костей, заставляя зябко кутаться в бесполезный плащ, в иллюзию, такую же, как он.

Он перестал видеть сны.
Каждую ночь его охватывала благословенная тьма, в которую он погружался с радостью и облегчением. Само его существование (он не назвал бы это жизнью) было похоже на сон. Тяжелый сон, в который затягивает, словно в трясину, из которой если и вынырнешь, то с отчаянным криком, который срывается с губ в самый последний момент перед пробуждением, задыхаясь ненужным воздухом, с широко распахнутыми глазами, которые однако не видят ничего, кроме образов, уже забытых воспаленным мозгом, и которые развеются в следующее мгновение, оставляя лишь чувство облегчения, что это был лишь сон.

Он перестал видеть сны.
Даже после обретения тела сны к нему не приходили. А может он просто не помнил их. Подсознание порой бывает милосерднее памяти. Его милосердие жестоко и сравнить его можно лишь с извечной дилеммой врача, поставившего смертельный диагноз: правда или ложь, блаженное неведение или тяжесть истины, эвтаназия или долгая жестокая агония, разрушающая не только тело, но и душу. Порой ему казалось, что отсутствие снов стало для него ложью во спасение. И, если хотя бы на одну секунду принять это подозрение за постулат, то он не был уверен, что так уж жаждет откровений.

Он перестал видеть сны.
Да и кому нужны сны, если жизнь и так была похожа то ли на самый страшный кошмар, то ли на мыльную мелодраму. Он даже щипал себя украдкой в первое время, но потом понял, насколько глупо это выглядит со стороны, и бросил это бесполезное занятие. Если ты не можешь справиться с мощным течением, то не лучше ли просто доверить ему свои тело и судьбу, и, может быть, сила веры пронесет тебя мимо острых подводных камней и водоворотов до безопасного берега.

Он перестал видеть сны.
Просто жил в них. Каждый раз, открывая глаза после падения в никуда, он убеждался, что сон, именуемый жизнью, все еще окружает его и реален, как никогда. Порой Спайк мечтал, что все это на самом деле дурной сон. Что он все еще призрак и просто спит себе, забившись в первый попавшийся кабинет в отсутствие его хозяина. Что он не погиб в Саннихелле, сгорев дотла и рассыпавшись пеплом, унося с собой пронзительный свет очищения. Что Фред жива, а мисс Бледно-Синяя Поганка - всего лишь плод его воспаленного воображения. Что…

Он перестал видеть сны.

И он верил в это до самого конца.