Actions

Work Header

Спецрейсом до Армагеддона

Chapter Text

— Прости, — повторил Цуна.

Кёко вытерла слезы и улыбнулась той вымученной улыбкой, которая била сильнее любых упреков.

— Было очень больно думать, что ты умер, Цу-кун.

В который раз за не слишком длинный разговор Цуна напомнил себе о терпении.

— Я понимаю, о чем ты. Вы никому не сказали бы ни полслова, я могу вам доверять. Это правда, я вам доверяю. Но и ты пойми, за вами шла охота! Даже ребята не знали всего, каждый — только то, что касалось его действий. — Цуна невесело усмехнулся: — Перед ними я тоже буду сейчас извиняться. Да, я виноват перед вами. Зато вы живы.

— А значит, ты прав, — вздохнула Кёко. — Иди, Цуна-кун. Ребята ждут. Хорошо, что все закончилось.

Почудилось, что этим «все закончилось» она хотела сказать больше. Не только о войне, но и… о них?

Цуна отогнал эту мысль. Нехорошо оставлять обиженную девушку, но он не может больше тратить время на объяснения и оправдания. Не сейчас. Конец Бьякурана — не конец войны, кто знает, сколько еще придется сделать ради прежнего мира. Личные дела подождут.

Выходя, он обернулся. Кёко смотрела ему вслед, решительно сжав губы, изо всех сил стараясь показать, что ей все равно. Значит, всерьез обиделась. «Надеюсь, ребята поймут меня лучше», — закрывая за собой дверь, Цуна смотрел на Кёко, но думал уже о другом — о делах, которые не могли ждать. Но так и не смог отвести взгляд от девушки, которую — он чувствовал это с невероятной ясностью — только что потерял.

Старинная дверь закрылась мягко, без единого звука. Еще несколько мгновений Цуна стоял, глядя на ярко начищенную бронзовую ручку, борясь с желанием немедленно вернуться. «Поздно, мы сказали друг другу все, что могли. Может быть, потом, когда у меня будет больше времени, а Кёко немного успокоится… Нет, зачем себя обманывать. Давно к этому шло. Ей не нравится моя жизнь, мафия, Италия, ей надоела постоянная опасность, и она права».

Он шагнул прочь, не глядя, куда идет, споткнулся, взмахнул руками, восстанавливая равновесие. Выпрямился и замер, потрясенно оглядывая знакомый до последней трещинки на стенах коридор старого особняка.

За какие-то полчаса трещин заметно прибавилось, а самих стен — убавилось. Светлые панели пятнали кляксы гари и копоти. Напротив комнаты Кёко, где в оконной нише всегда, столько Цуна помнил, стояла кадка с фикусом, зиял пролом от потолка до пола, от него через коридор шла извилистая трещина. Ковер исчез, дубовый паркет щетинился острыми изломами из-под слоя пыли и мелкого щебня. И над всем этим совершенно непонятным разгромом стояла мертвая, абсолютная тишина. Ни голосов, ни шума машин, ни птиц. Только едва слышно где-то совсем далеко выла собака.

Цуна развернулся, дернул ручку двери:

— Кёко!

Комната была пуста.

— Кёко?

Цуна глядел перед собой и не мог понять, что видит. От стены напротив двери остались несколько обломков, на которых косо висел подоконник. Светлые обои обгорели, мебель искрошена в щепки, с которыми смешались осколки разбитого зеркала и оконного стекла.
И никого – ни живого, ни мертвого.

Пробравшись через комнату, Цуна подошел к пролому. Окно выходило в сад, Кёко любила бывать здесь весной, когда цвели персики. Сейчас от персиков остались сухие стволы с обломанными ветвями, а землю укрывал слой пепла и белесой пыли. Оперевшись о край пролома, Цуна попытался выглянуть наружу. Из-под руки струйкой посыпалась мелкая кирпичная крошка, часть стены с шумом обвалилась, подняв облако удушливой мелкой пыли. Закашлявшись, Цуна попятился вглубь комнаты. Постоял немного, развернулся и вышел.

Кажется, он надеялся, что коридор окажется прежним. Что все это — глупая шутка, иллюзия, бред. Но ничего не изменилось. Он шел, заглядывая в каждую дверь, и везде видел одно и то же. Разгром и развалины, щебень, пыль, осколки. Ни живых, ни трупов. И ничто, кроме его шагов, не нарушало стоявшую здесь тишину, такую вязкую и плотную, что совсем скоро Цуна начал ощущать себя мухой в куске янтаря.

Но почему-то ему и в голову не пришло закричать, позвать людей. Наоборот, методично обшаривая особняк от крыши до подвалов, Цуна старался ступать как можно тише. Под ногами хрустел щебень, осколки стекла трещали с отчетливостью выстрелов. В пустых комнатах и коридорах каждый звук казался слишком громким, тревожным. Цуна стискивал зубы, унимая непрошеную нервную дрожь, сдерживал желание сорваться на бег. Не время для паники, нужно понять, что происходит.

Лестница на первый этаж оказалась разрушена. С сомнением посмотрев на гору битого кирпича и острых мраморных осколков, спускаться по которым означало почти наверняка свернуть себе шею, Цуна полез в карман за перчатками. Мелькнуло мимолетное удивление: «Почему раньше о них не вспомнил?» — но тут же сменилось другим, куда более серьезным. Карманы были пусты. Ни перчаток, ни коробочки.

Цуна медленно выдохнул сквозь зубы, закрыл и открыл глаза. Влез по очереди в карманы брюк, пиджака, проверил внутренние карманы и даже рубашку. Ничего. Пусто. А ведь он точно помнил, что в левом кармане брюк лежал смятый платок, а во внутреннем кармане пиджака – записка от прошлого себя, найденная на крышке гроба. Не говоря уж о том, что перчатки и коробочка были при нем постоянно.

По старой, все еще не изжитой привычке Цуна потянулся запустить руку в волосы — и замер, уставившись на оказавшиеся перед глазами собственные пальцы. На тонкую незагорелую полоску там, где должно было быть кольцо. Стандартное кольцо класса А, сильное, но по сравнению с кольцом Вонголы — почти игрушка.

— Мукуро, — охрипшим голосом сказал он, — шутка слишком затянулась. Это не может быть ничем, кроме иллюзии. Прекращай.

Он ждал смеха. Или, может быть, холодного: «Только я решаю, когда и чем заканчивать свои шутки». Но, похоже, за десять лет Мукуро научился молчать.

Цуна закрыл глаза: «Я не верю. Это иллюзия, этого нет на самом деле. Особняк цел, все живы, ребята ждут, сейчас я открою глаза, и иллюзия исчезнет».

Но на самом деле он уже знал: придется играть по чужим правилам. Попасть в умело наложенную иллюзию куда легче, чем вырваться из нее. Простым «не верю» тут не обойдешься, нужно чувствовать, где именно сплетаются ткань реальности и тонкие нити окутавшего реальность тумана. У него никогда не получалось, и это даже не вопрос силы или решимости. Просто не всем дано.

— Ну хорошо, и что я должен сделать? — спросил Цуна.

«Смотреть, — прошептал вкрадчивый чужой голос. — Понять».

— Что понять?

На этот раз ответом его не удостоили. Цуна пожал плечами:

— Ладно, буду смотреть. Может, чего и высмотрю.

Оглядел еще раз неровную осыпь на месте лестницы и двинулся вниз, выбирая для опоры самые крупные куски разбитых мраморных ступеней. Страшно не было: уж если он должен на что-то там смотреть и что-то понять, то здесь точно шею не свернет. Рано.
А вот потом — всякое может быть. Понять логику иллюзионистов Цуна давно уже не пытался.

***

Долгожданная тишина навевала дремоту. Занзас неторопливо отпилил от остатков исходящей соком и паром вырезки еще один кусок, отправил его в рот и довольно прищурился. Мелкие человеческие радости вроде хорошей жратвы, приличного виски и удобного кресла под задницей радовали иногда неимоверно. Особенно после выкрутасов Савады и всего, что за ними последовало.

Вария вернулась из убогого Намимори только утром. Настроение у Занзаса было поганое, как и всегда после встречи с Японией. Но сразу разогнать всех по углам не вышло. После затяжного перелета в придурков словно черт вселился, и если на остальных можно было рявкнуть, чтоб заткнулись, и забыть о них на время, то со Сквало этот номер никогда не проходил. А тот носился по всему особняку как подорванный и то и дело пытался войти в контакт. То совал под нос какие-то сверхважные бумажки, то орал что-то про оборзевшего Саваду, то пытался обсудить планы на будущее. Занзас не хотел ничего обсуждать. Он хотел пожрать, выпить и отрубиться хоть на пару часов. А еще хотел тишины. Поэтому сжимал зубы и ставил очередную унылую подпись на очередном унылом листе.

Но Сквало все не унимался. Он и так-то по жизни был двинутый, а после каждой неудачной попытки сдохнуть вообще как с цепи срывался. То ли себя убеждал, что все еще живой, то ли напоминал об этом окружающим. Занзас давно бы его выставил, но совершать какие-то сложные телодвижения было лень. Вся эта история с крылатым уродом порядком вымотала. И если еще вчера Занзас был уверен, что, как только Савада вернется, он собственноручно исправит упущение Джессо — запихнет его в гроб, заколотит и закопает, то сегодня было лень даже набирать номер и орать.

Удача неожиданно вспомнила о Занзасе ближе к обеду. У Сквало истошно заверещал мобильник. Звонил Ямамото. Кажется, хотел поговорить о том, что происходило, пока они вместе с Савадой торчали где-то между мирами и временем. В любом случае, Сквало наконец-то свалил. А потом принесли обед.

Бестер сидел у ног, положив тяжелую голову на колени, и Занзас время от времени запускал пальцы в густую шерсть и трепал его по загривку. Зверюга была сыта и спокойна. Занзас тоже. Во всяком случае, прямо сейчас убивать никого не хотелось.

Он закрыл глаза всего на секунду. А когда открыл — пальцы инстинктивно дернулись и сжались в кулак. Бедро все еще ощущало тепло, но Бестер исчез. Занзас резко выпрямился и огляделся. Всю блаженную расслабленность как ветром сдуло. Кабинета, каким знал его Занзас, больше не было. Вместо огромного французского окна в стене зиял пролом, по полу бежали широкие трещины, а покореженная обугленная дверь болталась на одной петле. На покосившемся столе, покрытом толстым слоем пыли, стояла тарелка с остатками мяса. Мяса, которое он только что жевал, и которое до сих пор выглядело как надо — свежим, сочным и не пыльным. Кресло тоже было обычным.

— Какого черта? — спросил Занзас у свисавших с потолка проводов — о роскошной люстре теперь напоминали только они. И заорал, чувствуя, что начинает заводиться: — Маммон! Фран! Пристрелю!

Он поднял с пола полупустую бутылку, осмотрел с подозрением, понюхал и отпил несколько порядочных глотков. Виски привычно обожгло глотку, пролилось по пищеводу и отозвалось приятным теплом в желудке. Ни Маммон, ни Фран признаков жизни не подавали. Затаились, ублюдки. Боятся. Два сильных иллюзиониста под одной крышей — это лажа. Надо было что-то решать, но Занзас не успел. А теперь эти двое наверняка выпендривались друг перед другом. Тренировка «кто круче достанет босса». Опасна тем, что может закончиться летальным исходом для обоих. И плевать, что Маммон только что воскрес.

— Луссурия! — снова заорал Занзас. Ожидание затягивалось, и это бесило уже не на шутку. Стало даже жаль, что нельзя позвать Сквало. Тот бы явился сразу. Разобрался бы с хреновыми фокусниками и вернул все, как было. А теперь придется тащиться самому. Занзас глотнул еще и, выругавшись, встал. Чертовы придурки уже нарвались на очень серьезные неприятности, которые с каждым его шагом становились все серьезнее.

Он проверил пистолеты и хмыкнул. Все-таки последние мозги еще не растеряли — на любимое оружие не покусились. На жратву, виски и кресло — тоже. Но Бестер… На столе и под столом коробочки не было. Ну, за это уроды ответят. И за то, что приходится идти по разбитым стеклам и осыпавшейся штукатурке. Занзас оглушительно чихнул и выругался. Пыль поднималась вверх, забивалась в ноздри и в горло.

Он толкнул плечом дверь и чуть не шагнул в пролом. Лестницу снесло вместе с порядочным куском коридора, и теперь за порогом не было ничего. Лететь с третьего этажа до подвала не хотелось совсем. Занзас прикинул расстояние до противоположной стены и нахмурился. И Фран и Маммон были, конечно, отбросами и придурками, но устраивать ему такие аттракционы не стали бы — опасно, да и нахрена? Оба нашли бы сотню других способов развлечься и других подопытных кроликов.

К тому же, Занзас, как ни старался, не чувствовал ни следа пламени тумана. Не то чтобы он был в этом спецом, но когда столько лет живешь рядом с иллюзионистом и для разнообразия обладаешь пламенем неба, поневоле начинаешь разбираться во всякой ерунде вроде реальных и нереальных иллюзий. Здесь не было ничего похожего. Тогда что тут творится? Поверить в то, что разрушенный особняк — реальность, Занзас не мог. И это означало, что либо Маммон благодаря смерти и воскрешению прокачался до нового уровня, либо Фран после встречи со своим ебанутым учителем тоже окончательно ебнулся и творит хуйню, на которую раньше не был способен. Третий вариант Занзас отбросил как несостоятельный. Нападать на Варию после истории с Джессо никто в здравом уме не стал бы. И даже психи должны были пока затаиться — слишком рано для активных действий. О четвертом варианте, который включал в себя Саваду и его иллюзионистов, Занзас даже думать не стал. Для начала нужно было хотя бы осмотреться и понять, куда делась вся Вария и почему так тихо.

Если нельзя идти, значит, можно лететь. Он сжал кулаки, концентрируя пламя, и застыл, уставившись на руки. Ничего не происходило. Ладони не опаляло знакомым жаром, по венам не тек жидкий огонь, тело не захлестывало привычной горячкой. Пламени не было. Занзас пробовал снова и снова. Он давно забыл, как это возможно — не уметь. Все всегда происходило само собой. С детства. А теперь не получалось. Ощущение было мерзким. Как будто он вдруг разучился ходить. Или говорить. Хотя с этим смириться наверняка было бы легче.

Он вернулся в кабинет. Заметался по нему, на ходу сжимая и разжимая кулаки, до боли стискивая пальцы. В очередной раз добравшись по двери, саданул по ней, вложив в удар всю скопившуюся злость. Оставшаяся петля переломилась, дверь с грохотом грянулась на пол, поднимая тучи пыли. Занзас задержал дыхание и отвернулся, прикрывая рот рукавом. И все равно зашелся в приступе кашля. А когда продышался и уставился в светлое небо, понял, что хочет сейчас только одного — найти и убить суку, которая все это сотворила.

***

Парадная дверь оказалась завалена так, что не прошел бы, наверное, даже Реборн. Зато короткий коридор, ведущий в гараж, был целехонек. Словно приглашал: сюда! Цуна пожал плечами:

— Ладно, сюда так сюда.

Электронный замок, разумеется, не сработал. Пришлось вернуться к разрушенной лестнице, подобрать там кусок арматуры подлиннее и потолще и действовать им, как рычагом. Не то чтобы десятому боссу Вонголы приходилось раньше выламывать двери таким примитивным способом, но чему только не научишься, когда выбора нет.

Примерно через четверть часа Цуна убедился, что снять дверь с петель не получится, от души проклял слишком умелых строителей и принялся колотить арматурой по замку. От металлического лязга заломило виски, по пустым коридорам разлетелось эхо. С потолка посыпалась, запорошивая глаза, белесая пыль. Но решение оказалось верным. Понадобилось всего с десяток прицельных ударов, чтобы замок хрустнул. Цуна вытер пот, перевел дыхание и налег плечом на дверь. После нескольких рывков удалось раскрыть ее настолько, чтобы кое-как протиснуться в щель.

Кромешная темнота заставила замереть, пережидая внезапную панику: на какое-то мгновение Цуна ощутил себя мертвым. Он сжал кулаки: «Спокойно. Не будь ребенком. Просто проверь, работает ли аварийное освещение». Поморгал, на ощупь нашарил выключатель, щелкнул раз, другой. Ничего.

Как и следовало ожидать. Ладно. Теперь открыть ворота. Нужно всего лишь пройти вдоль стены, найти внутренние запоры, отщелкнуть их и раздвинуть створки. Вперед, Савада.

Бетон стены холодил пальцы, от него тянуло сыростью и чем-то стылым, затхлым и неприятным. «Как в могиле», — Цуна поежился, отгоняя назойливую мысль о смерти. Но та возвращалась с упорством надоедливой мухи. В голову лезло странное: будто собственное «воскрешение», возвращение ребят, победа лишь привиделись ему. Будто ничего не было и не будет, а он на самом деле умер и сейчас бродит по собственному посмертию в поисках отведенного для него персонального ада.

«Если так, я ничего не могу с этим сделать», — Цуна сглотнул ставшую горькой слюну и стал считать шаги. На пятнадцатом он споткнулся и едва не упал. Присел, ощупал пол под ногами. Руки наткнулись на свернутый кольцами шланг. Захотелось пить, и это, как ни странно, успокоило: «Мертвые ведь не чувствуют жажды?»

На двадцать восьмом шаге бетон под пальцами стал суше, а на тридцать третьем сменился металлом. Цуна присел на корточки и зашарил руками по нижнему краю: где-то здесь, если он правильно помнил, должен был быть ручной аварийный механизм. Как раз для таких случаев.

Рычаг, казалось, намертво врос в паз. Цуна дергал его, тянул, расшатывал так и сяк. Перед глазами плясали огненные искры, он стискивал зубы и усиливал нажим: «Ну же, еще, сильней», — и наконец рычаг поддался. С противным, ржавым скрежетом он дернулся и передвинулся.

— Вот так, — довольно пробормотал Цуна. Отдышался и навалился снова. Теперь механизм пошел на удивление легко, как будто только и нужно было, что сдвинуть его с мертвой точки. Ворота заскрежетали, и в гараж хлынул поток ослепительного полуденного света, сначала узкий, но с каждым мгновением все более мощный. Теперь казалось, что это не Цуна открывает ворота, а те сами подаются и раскрываются под напором солнца и воздуха.

Наконец-то можно было осмотреться.

Снаружи солнце стояло в зените, и небо сияло свежей осенней синевой. Вот только ни иссохшие, с редкой пыльно-серой листвой деревья, ни усыпанная какой-то белесой трухой широкая аллея совсем не вызывали ощущения спокойного денька. Ворота в конце аллеи были распахнуты, одна створка перекосилась, другая вовсе упала; а за воротами, там, где всегда шумела улица, виднелись разрушенные дома — и ни машин, ни людей. Даже птиц не слышно.

Пробежавший по спине холодок заставил тревожно передернуться. Еще раз внимательно оглядев окрестности и не заметив ни одной живой души, Цуна вернулся в гараж.

Что бы здесь ни происходило, подвальные перекрытия это выдержали. Гараж оказался единственным помещением в особняке, выглядевшим в точности как прежде, безо всяких следов царившей наверху разрухи. Даже пыли было не так уж много. Но из машин, которые тут были собраны на все случаи жизни, на месте оказалась только одна. Личный автомобиль Десятого Вонголы, тот, который сам Цуна называл «показушным» – бронированный черный «ламборджини» с золотым гербом на передних дверцах. Для тех случаев, которые требовали поездки именно на этом монстре, предусматривался шофер, но при необходимости Цуна мог сесть за руль сам.

На этот раз просто сесть за руль не помогло. Хотя каждая машина здесь всегда была готова выехать в любой момент, сейчас мотор отказывался заводиться. Возможно, разбирайся Цуна хоть немного в его устройстве, он смог бы понять, в чем проблема. Но сейчас только и мог, что сидеть и безуспешно терзать стартер, мучаясь от осознания собственной технической несостоятельности. «Гокудера бы разобрался», — вслед за этой мыслью мелькнула еще одна, и Цуна вылез из машины. В этом же гараже Гокудера держал свою любимую игрушку — тяжелый спортивный «кавасаки». Огненно-алый, яркий, могучий даже на взгляд дилетанта — монстр в духе Гокудеры. Хотя во время войны тот редко выводил из гаража мотоцикл, но все равно держал его в идеальном состоянии. А раньше, до всей этой свистопляски с Бьякураном, гонял каждый день и даже пытался научить Цуну водить. «На всякий случай», так он говорил. Справляться с тяжелым монстром получалось не очень-то, но, по крайней мере, упасть или врезаться в ближайший столб Цуна не боялся.

«Кавасаки» обнаружился на привычном месте. Шлем висел на руле, на сиденье лежали краги, и Цуне на мгновение показалось, что и Гокудера где-то рядом, вот сейчас выйдет, скажет:

— Прокатишься со мной, Десятый?

— Я знаю, Гокудера, ты меня не подведешь, — Цуна провел ладонью по ветровому стеклу, смахнув едва заметный налет пыли. — Прости, что беру его без спросу. Хотя ты все равно разрешил бы.

Постоял немного, собираясь с духом, надел шлем, натянул толстые краги и перекинул ногу через сиденье. «Не подведи, пожалуйста!»

Ребристый руль удобно лег в ладони. Цуна глубоко вздохнул: «Ну, давай!»

С первых двух попыток мотор рыкнул и затих, с третьей завелся уверенно. «Я знал, спасибо, Гокудера!» – Цуна выждал с минуту, то ли ожидая, чтобы мотор как следует разогрелся, то ли просто собираясь с духом. Разрушенный пустой особняк вдруг показался надежным убежищем — мало ли, что ждет снаружи, за высохшим садом и присыпанными подозрительной трухой аллеями, за рухнувшими воротами резиденции Вонголы.

— Я поеду в Варию, — вслух, громко сказал Цуна. Как будто кто-нибудь мог его слышать. — Проверю, что там.

Опустил стекло шлема и дал газ.

Белесая пыль облачным шлейфом разлетелась из-под колес. Цуна аккуратно объехал упавшую створку ворот и повернул налево, за город. Особняк Вонголы располагался в предместье, совсем немного, и улицы сменятся апельсиновыми рощами, а там минут двадцать езды — и замок Варии.

«Кавасаки» слушался как родной. «Такой же надежный, как Гокудера», — подумал Цуна и тут же отогнал эту мысль. Потому что следом за ней шла другая: где Гокудера, Кёко, ребята, вообще все? Что с ними? Что происходит?

— Разберусь, — сквозь зубы выдавил Цуна. — И если это окажется тупой шуткой, честное слово, шутнику будет не смешно.

***

Беситься и громить уже и без того разгромленный кабинет не было никакого смысла, хоть и хотелось. Вместо этого Занзас методично обшарил все углы, передвинул кресло и стол, оттащил от единственной полностью уцелевшей стены перевернутый диван, проверил сейф, кое-как выдрав с мясом заклинивший замок, и даже не удивился, не найдя там ни экспериментальных коробочек, ни запасного комплекта варийских колец. Глядя в пустое нутро сейфа, он только зло щурился и в подробностях представлял, как найдет чертову тварь, которая все это устроила, и будет долго и со вкусом поджаривать ее пламенем.

Единственной добычей оказался мобильник, который Занзас выудил из-под отошедшего плинтуса, да и тот не подавал признаков жизни. Корпус хрустнул в кулаке. Занзас швырнул бесполезный телефон на пол и с наслаждением впечатал в него каблук.

Надо было выбираться из кабинета. Выйти в окно, вернее в то, что от него осталось, без поддержки пламени казалось очень хреновой идеей, но вариант с затяжным прыжком в подвал тоже не радовал. Занзас прощупал карниз на прочность и шагнул наружу, под бешеное, слепящее солнце. Пока медленно сдвигался вправо, прижавшись спиной к старой, ненадежной кладке, думал, что если сейчас сорвется и свернет шею, свалившись в пересохший фантан с тупой мраморной русалкой, это будет охуенный финал. Сквало сдохнет от смеха. Или не сдохнет, а устроит любимому боссу пышные похороны, потом нажрется и наконец с чистой совестью отстрижет свои патлы.

От напряжения ныли все мышцы разом. Тело, отвыкшее от постоянных нагрузок, было вялым и неловким. Пламя питало его лучше всяких тренировок, держало в тонусе, делало почти неуязвимым, а пистолеты добавляли смертоносности. И еще Бестер. С его появлением Занзас вообще перестал напрягаться. Расслабился. Размяк. А теперь сводило спину и шею, дрожали колени и какое-то мерзкое, давно забытое чувство не давало покоя. То ли страх, то ли неуверенность. Из-под ноги вывернулся камень, Занзас влип в стену, глядя, как тот отскакивает от перекрытия над первым этажом и отлетает прямо в чертов фонтан.

Бросило в жар, потом в холод. Сердце заколотилось под горлом, тело будто окаменело — ни вздохнуть, ни двинуться. Занзас судорожно сглотнул и осторожно пошевелил пальцами, чувствуя каждую прожилку в прохладных камнях. Вот же… хуйня. «Ты хренов ни на что не способный отброс, Занзас Вонгола. И от пистолетов твоих сейчас одна польза — пуля в собственную башку». Занзас стиснул зубы и переставил ногу дальше. До открытой галереи на третьем этаже оставалось совсем немного. Вместо липкого, стыдного страха внутри пробуждалась злость. Не на фонтан, не на исчезнувших придурков и даже не на иллюзии — на себя. Можно было двигаться дальше.

В галерею он спрыгнул неудачно — ушиб колено и подвернул руку. Болью прострелило до самых печенок, всего на секунду, но этого хватило, чтобы разъяриться. Занзас рывком вскочил на ноги и бросился к ближайшей двери. Та для разнообразия была на месте, а вот гостиная выглядела еще хуже, чем кабинет. Не осталось ничего целого, кроме стен, как будто все разнесло взрывом. Разглядывать разгром Занзас не стал, обхватил поврежденное запястье и с силой повернул. В глазах потемнело, что-то хрустнуло, но, кажется, встало на место. Вывихи Занзас в последний раз вправлял сто лет назад, еще когда дрался до кровавых соплей с дворовыми пацанами. Ностальгия, блядь. Всю жизнь мечтал вспомнить счастливое детство.

Рука ныла, но функционировала. Занзас пошевелил пальцами, потряс кистью, сжал и разжал кулак и вышел в коридор. Здесь царила та же разруха — кучи хлама и стекла на полу, пыль, куски штукатурки, но можно было хотя бы двигаться в сторону лестницы, не рискуя провалиться вниз. Сама лестница тоже оказалась на месте. Не хватало нескольких обвалившихся ступеней, но по сравнению с тем, что он видел наверху, это были мелочи.

На всякий случай спускался Занзас не спеша, переносил вес с одной ноги на другую медленно, но предосторожности оказались лишними. До первого этажа он добрался без приключений. Оглядел пустынный разрушенный холл и поморщился — тишину он любил, особенно после долгого общения со Сквало, но сейчас она начинала не на шутку раздражать, так же как и мертвые пустые развалины вместо привычного, шумного, битком набитого отбросами дома.

— Эй! — заорал Занзас. Уже понимал, что зря надрывается — в особняке не было никого, а все равно ждал и прислушивался.

Он обшарил весь первый этаж в надежде найти хотя бы чей-нибудь труп — наверняка стало бы понятнее, что происходит. Но трупов не было, и от бессмысленного шатания туда-сюда, от всей этой непонятной херни и от вездесущей пыли заболела башка. В подвал Занзас не пошел. Постоял около еще одной покалеченной лестницы, прислушиваясь и приглядываясь, и отвернулся. Что толку блуждать там в потемках, если и так ясно, что остался один? Ни следа пламени или чужого присутствия, ни шороха, ни звука.

Снаружи тоже не обнаружилось ничего интересного. Уже знакомая картина запустения, распахнутые настежь и почему-то изъеденные ржавчиной ворота. Занзас потер рыжие разводы пальцем, вдохнул едкий запах и поморщился. Отсюда, от ворот, особняк выглядел еще хуже, чем внутри. Черные провалы вместо окон, разрушенные колонны и закопченные стены. Будто попал в зону военных действий. Или нарвался на психа с чудовищным пламенем. Занзас невесело хмыкнул. При желании он бы сам, пожалуй, сумел сотворить такое, но не один, даже ему понадобился бы кто-то с таким же уровнем силы. Кто-то вроде Джессо или Савады.

Звук двигателя Занзас услышал раньше, чем объявившийся гость съехал с холма на дорогу, ведущую к особняку. В такой тишине это было не удивительно. У него хватало времени, чтобы подготовиться к теплой встрече. Занзас прикрыл ворота, снял пистолеты с предохранителей, добрался до поста охраны и припал на колено за покореженной стеной. Оттуда хорошо просматривался периметр и ворота. Только вот палить оказалось не в кого. Не то чтобы Саваду никогда не хотелось пристрелить, но сейчас это было не лучшей идеей. Занзас сунул пистолеты обратно в кобуры и пошел навстречу. Если уж Савада влез на байк да еще и в гордом одиночестве приперся в Варию, значит, все хреновей некуда.

***

Кажется, в глубине души Цуна надеялся, что уж с Варией все будет в порядке. Но надежда исчезла, стоило только разглядеть остатки стены и проржавевшие, неплотно прикрытые ворота. Здесь, похоже, шел нешуточный бой. Врагов у Варии всегда хватало, но Цуна не представлял, кто мог оставить обгорелые руины от почти неприступной крепости, полной лучших в мире бойцов.

Искать здесь живых наверняка не было смысла, но и так просто уехать Цуна не мог. Вдруг найдется если не ключ к разгадке, то хоть какой-то намек? А если и нет — это Вария, часть Вонголы, его люди, что бы ни думал об этом Занзас. Развернуться и уехать, даже не попытавшись выяснить, что с ними стало, было бы предательством.

Подъехать к самым воротам Цуна не рискнул — казалось, что створки еле держатся и от малейшего сотрясения могут рухнуть на голову. Оставив мотоцикл поодаль, он повесил шлем на руль — не по-осеннему жаркое солнце слишком его нагрело. Раньше во дворе Варии бил фонтан, и окунуться в него считалось вполне обыденным развлечением. Сейчас, наверное, и глотка воды не найдешь. Цуна сглотнул ставшую вязкой слюну и обругал себя — нужно было поискать в городе. Пить хотелось все сильнее.

«Думай о деле», — приказал он себе. Подошел к воротам и остановился в странном приступе нерешительности. В воздухе словно разлилось душное, давящее напряжение, то ли от чужого присутствия поблизости, то ли просто воображение разыгралось.

Он осторожно потянул створку ворот, шагнул во двор и замер. Все-таки не ошибся насчет присутствия. Стоял, смотрел на идущего навстречу Занзаса и чувствовал непривычную радость. Потому что нашел наконец хоть кого-то живого.

— Савада, — мрачно сказал Занзас. Вид у него был мятый и потрепанный. На волосах, на рубашке и на ботинках осела пыль. Брюки в белых известковых разводах тоже выглядели необычно. Похоже, Занзас, как и он сам, долго бродил по разрушенному дому. И это значило... — Говори, что происходит.

— Я это у тебя хотел спросить, — отозвался Цуна. — Похоже, везде одно и то же. Здравствуй, Занзас.

— К черту твои расшаркивания. Рассказывай.

Занзас оставался все тем же высокомерным ублюдком, каждым своим словом пытавшимся поставить Цуну на место. Странно, но теперь это даже успокаивало.

— Пойдем в тень, — Цуна огляделся и двинулся к более-менее целому куску стены, под которым можно было спрятаться от солнца. — Скажи сразу, ты ведь чувствуешь иллюзии? У меня с этим плохо.

— Если это иллюзия, то я твой добрый дядюшка. — Занзас уселся на камень, уперся затылком в стену. — Или откуда-то выкопался иллюзионист, которого нельзя опознать по пламени тумана.

— Я ничего не понимаю, — признался Цуна. — Все изменилось мгновенно. Один шаг — и вокруг… вот это.

Он рассказывал об исчезнувшей Кёко и разрушенном особняке Вонголы, о странном голосе в голове, предложившем смотреть и понять, о пустых карманах и пропавшем кольце.

— На голоса в башке можешь забить, — фыркнул Занзас. — Психом ты был, психом останешься. Но остальное звучит хуево. Здесь та же лажа. Отбросы куда-то делись, Бестер исчез, пламени нет. Пожрал, закрыл глаза, открыл — вокруг руины, как после бомбежки. Все развалилось и заржавело, будто перемахнул на десять лет вперед. — Занзас вдруг осекся, обернулся и уставился подозрительно. — Савада... если это из-за твоих выкрутасов с прошлым и будущим, я тебе шею сверну.

Предположение заставило замереть, захлестнуло внезапной паникой. Если и в самом деле…

— Нет, — Цуна отчаянно замотал головой. — Не может быть. Точно нет. Аркобалено сказали, что все должно вернуться, как было.

— Ты считаешь, что все вот это, — Занзас широко обвел рукой панораму развалин, — «как было»? Налажали твои аркобалено.

— Можно было бы поговорить с Шоичи, но он остался в Намимори.

— Если остался. Этот твой ублюдочный гений мог выпилиться вместе со всеми. И мобильник сдох. Давай, говори, как работала его машина.

Цуна задумался. Он никогда не вникал в ту теоретическую заумь, которую нес Шоичи, увлекаясь объяснениями. Достаточно было того, что все работало.

— Нет, не сходится, машина тут ни при чем. У нее ограниченный радиус воздействия, чтобы сработало, нужно находиться рядом. А тут скорее похоже на то, будто базукой выстрелили. С той разницей, что никто не стрелял… в меня, по крайней мере, точно.

— Придурки с базуками по твоей части, здесь они не водятся. — Занзас провел ладонью по волосам, поморщился, стряхивая пыль. — Ограниченный радиус, говоришь. Ну а если там что-то замкнуло? Или, не знаю, взорвалось, сбились настройки? Или появилась еще одна машина. У меня нет других идей. Но все, что тут происходит, явно не само собой нарисовалось. И это точно из-за тебя, Савада. Ты вечно вляпываешься в какое-то дерьмо и творишь хуйню.

— Вечно вляпываюсь, — повторил Цуна. — Знаешь, по-моему, я вляпался только один раз. В мафию. Дальше все как-то само пошло. — Он закрыл глаза, стер со лба пот. — У тебя здесь воды не найдется? Пить хочу адски.

— Виски есть, — ухмыльнулся Занзас. — Если умеешь лазить по стенам, можешь достать. Пошли, надо проверить водопровод.

Вместо ступеней парадной лестницы высилась гора щебня, но Занзас равнодушно прошел мимо. Цуна на ходу оглядывал двор. Серая мертвая трава на клумбах и газонах, глубокая воронка посреди плаца, пересохший фонтан с обвалившимся внутрь бортиком, у мраморной русалки отбит хвост. Иногда среди щебня попадались россыпи стреляных гильз, тусклые, густо припорошенные пылью.

— Бой был, но трупов нет, — вполголоса заметил он. — У нас похожая картина.

Занзас молча свернул за угол. Открыл пинком неприметную дверь. В нос полетела мелкая труха, Цуна прикрыл лицо рукой и чихнул.

Здесь, очевидно, была кухня. Широкая печь, рабочий стол с мраморной столешницей, пирамида огромных кастрюль, шкафы и холодильники. И раковина!

Занзас повернул кран, подставил ладонь под едва текущую струйку ржавой воды, но та почти сразу иссякла.

— Вот же блядь. Проверь холодильники. — Он взял со стола кастрюлю и исчез в темном проеме за еще одной дверью.

Цуна открыл дверцу ближнего холодильника и тут же захлопнул, отшатнувшись. Оттуда несло падалью и тухлятиной, на том, что когда-то было продуктами, пышно разрослась зеленая плесень. С сомнением поглядев на второй, Цуна отвернулся и начал методично проверять шкафы.

В них тоже была плесень, а аккуратно составленная посуда в последнем показалась Цуне изощренным издевательством. Живот давно подвело от голода, но найти здесь что-нибудь съедобное явно было нереальным.

— Противно, но пить можно, — Занзас поставил перед ним кастрюлю с мутной водой. — Что нашел? Там где-то должны быть упаковки с бутылками. Если остались.

— Не видел, — Цуна жадно припал к воде. Вкус был неприятно затхлым, но для пересохшего горла это казалось мелочью. С трудом оторвавшись, он поднял голову: — Еды нет, все давно испортилось. Не знаю, десять лет или нет, но…

Занзас открывал холодильники, морщась и матерясь. Из одного вытащил несколько банок с консервами, из другого — четыре больших пластиковых бутылки с минералкой.

— Пора на охоту, — сказал, сгружая все на стол, — иначе к вечеру загнемся. Поехали, Савада.

Кивнув, Цуна пошел за ним.

— Насчет второй машины. Во-первых, если бы она накрывала большую площадь, то перенеслись бы все, кто попал в радиус действия, так? А не только мы с тобой. И во-вторых, без Шоичи ее бы не построили, а Шоичи я верю.

— Ты всем веришь, как лох последний, — презрительно сказал Занзас. — Вот что перенесло только нас — это аргумент.

— Прицельная работа, — согласился Цуна. — Осталось догадаться, кому это нужно. И еще я очень хотел бы понять, что здесь случилось.

***

Занзас сел за руль. Савада не вякал — молча пристроился сзади и неловко положил ладони на ребра.

— Крепче держись, снесет, — сказал Занзас и сорвался с места. Он бы тоже очень хотел понять, что случилось, но просвещать их никто не спешил. И город был последней надеждой. Картина вырисовывалась отвратная. Ни жратвы, ни воды, ни людей. Разруха и уныние. И Савада без пламени для полного счастья — отличный балласт. Занзас предпочел бы разобраться во всем сам, без компании, но не бросать же придурка, тем более из всей Вонголы остался он один. Остальные, если и выжили, объявляться не торопились. К тому же, у Савады имелся приличный транспорт. До своего гаража Занзас не дошел, но подозревал, что там дела обстоят так же, как в доме, а тратить время на обшаривание очередных развалин не хотелось.

От злости он разогнался до максимума, влетел в пригород и едва успел сбросить скорость, чтобы не врезаться в кучу хлама посреди первой же улицы. Объехал ее, косясь на каркасы кроватей, обшарпанные рамы, ящики, доски и здоровенную арматурину на самой вершине кучи. Как будто кто-то строил баррикаду. Непонятно только, от кого собирались защищаться. Пригород был так же тих и пустынен, как и предместье. Дома выглядели заброшенными: выбитые стекла, облупившаяся штукатурка, вывалившиеся из стен кирпичи — знакомое зрелище.

В Палермо творилась та же хуйня. На пьяцца Претория вместо фонтана зияла огромная воронка. Особняки на Либерти вымерли и выглядели так же паршиво, как и все остальное. Занзас выбрался из центра и только тут впервые увидел людей. Малолетний пацан сидел на корточках в разбитой витрине цветочного магазина и жадно жрал какую-то коричневую хрень. Выглядел он конченым психом, Занзас проехал мимо и сразу наткнулся на колченогую старуху. Та тащила на спине огромную корзину, но услышав двигатель, рванула в ближайшую подворотню с такой скоростью, что Занзас даже не успел притормозить. Из брошенной корзины раскатились по асфальту гнилые яблоки. Савада за спиной ожил, зашевелился, и Занзас дернул плечом, чтобы угомонился. Ловить здесь было нечего, а гоняться за психованными бабками — себе дороже. Еще попалась грязная девчонка в изодранной юбке. Она выскочила на дорогу, чуть не угодив под колеса, завизжала, метнулась обратно и тут же исчезла из виду — то ли сиганула в подвал ближайшей развалюхи, то ли где-то затаилась.

Занзас свернул в торговый квартал, хотя надежда пополнить там запасы таяла с каждой секундой. Судя по тому, что они успели увидеть, все давно растащили голодранцы.

— Стой! Влево! — снова проявился Савада.

Слева был пустой переулок, ничем не отличавшийся от прочих.

— Какого? — спросил Занзас.

— Там были вендиче.

— Вот только этих не хватало, — он остановил байк и обернулся. Новость — поганей не придумаешь. — Савада, зачем тебе сдались эти чучела?

— Занзас. Мы мечемся по пустому городу и не понимаем, что происходит. Ты хочешь упустить единственных, кто, возможно, что-то знает? — Савада говорил с той самой терпеливо-снисходительной интонацией, за которую его хотелось уебать немедленно. У старика перенял. — Если ты их боишься, я пойду сам. Нельзя упускать шанс.

Занзас сжал зубы так, что заныли челюсти. Сдерживался изо всех сил, чтобы не прибить придурка на месте. Ему бы сейчас не понадобились ни пистолеты, ни пламя. Но Савада был единственным живым доказательством того, что он не свихнулся, а вся эта хуйня творится на самом деле. Что в этом захолустье могли забыть вендиче? Занзас нахмурился, прислушиваясь к странному ощущению. Полагаться на одну интуицию могут только прекраснодушные идиоты вроде Савады, но иногда приходилось рисковать. И сейчас, похоже, был именно такой случай. Он молча свернул в переулок.

Тот оказался почище остальных. Дома здесь лепились один к другому, и хотя окна тоже щерились осколками, на подоконниках кое-где даже стояли цветочные горшки. Занзас затормозил у чисто выметенного крыльца. На ступеньках сидела тощая баба в выцветшем платье с голубыми разводами. Из пучка на затылке выбивались темные с проседью пряди. Еще не старая, но уже основательно потрепанная. Она раскачивалась, стиснув ладони коленями и глядя в одну точку воспаленными глазами. Еще одна психическая, решил Занзас.

— Синьора, — Савада соскочил с байка, метнулся к ней и присел рядом, заглядывая в лицо. — Синьора, что с вами? Мы можем помочь?

Та медленно повернулась на голос. Пробормотала:

— Марио, мой Марио. Они забрали его.

Запрокинула голову и тонко, надрывно завыла. Сразу захотелось достать пистолет и пристрелить. Расспрашивать ее толку не было.

— Савада, поехали.

— Синьора...

И вдруг вокруг бабы сгустилось черное, туман не туман, а хер знает что — Занзас подумал бы, что пламя, но не бывает такого пламени.

— Савада! — пришлось ухватить придурка за воротник и дернуть от бабы подальше, чтобы не зацепило — еще возиться с ним потом.

— Что с ней?

— Ты меня спрашиваешь?

Чернота сгущалась, скрыла лицо, голову, превратила фигуру в смутные, едва видные очертания. Баба взвыла хрипло и низко, совсем уже не по-человечески. Занзас отступил поближе к байку, чтобы можно было свалить в любой момент, положил ладони на кобуры — по привычке, стрелять все равно было не во что.

А потом чернота рассеялась.

На месте бабы теперь сидел полуистлевший труп. Лохмотья плоти отслаивались от костей, череп обтягивала высохшая до желтизны кожа, здоровые крепкие зубы скалились, не прикрытые губами. Но хрен бы с трупом — мертвецов Занзас перевидал не мало. Дело было в другом: труп раскачивался, в точности так же, как баба до этого, зажав между коленями иссохшие кисти рук, и выл. Длинно, низко, так, что мороз шел по коже и ныли зубы.

— Вендиче, говоришь? — хрипло спросил Занзас. — Ты еще хочешь с ними пообщаться?

Савада рассматривал труп, как загипнотизированный, и Занзас не выдержал — оседлал байк и завел мотор. Хочет любоваться на эту красоту дальше — пусть любуется сколько влезет, с него хватит, он видел достаточно. Но Савада еще не совсем рехнулся — попятился, мотнул головой.

— Это… что? Зомби?

— Это хренов апокалипсис. И живой труп, который очень похож на твоих перебинтованных уродов. Давай, Савада, шевелись, пока нас не сожрали. Она тут явно не одна такая, а нам даже спалить ее нечем.