Actions

Work Header

the destiny of human handwriting

Chapter Text

Тодд не из тех, кто отвечает. Но и не из тех, кто пишет первым.

С самых малых лет он не романтик. Дети начинают писать своим Парам примерно в третьем классе, восьмилетки спрашивают: как их зовут, откуда они, как выглядят, кто они такие. Но не Тодд. Он не в восторге от самой этой идеи, хотя и ничего не может изменить. Люди влюбляются в людей. И если он влюбится, то не в того, кого знает по одним лишь возникшим на руке чернилам.

И тем не менее, кем бы ни был человек, являющийся его Парой, он этих взглядов не разделяет. Вся его левая рука (так что тот, должно быть, правша) покрыта каракулями: неумело нарисованные цветы (похоже, шариковой ручкой), порой – быстро смазывающиеся (перьевая ручка?) сердечки.

Иногда это записи о повседневной жизни; последние выведены чуть лучше, чем рисунки.

Нашел пропавшего кота.

Мама сделала шоколадное печенье.

Сегодня я ходил кататься на карусели.

Тодд не может ничего поделать и читает их. Это кажется естественным, пусть он и не испытывает к идее иметь Пару никакого интереса. В конце концов, они же возникают на его руке. И если уж он все равно видит их, пока чем-то занимается, то может и прочесть.

***

Родители Тодда не связаны Узами. Пожалуй, предполагается, что узнать о таком – большое событие: вроде как, мир должен перевернуться и никогда не стать прежним от открытия, что двое, не будучи Парой, женаты.

Но ничего такого. Тодд даже не помнит, когда узнал об этом. Он даже не уверен, познакомились ли те прежде, чем встретили свои Пары, или же уже были знакомы с ними, а потом все равно влюбились друг в друга. Или они встретили свои Пары позже и решили, что им плевать. Так или иначе, это не имеет значения. Лишь усиливает его уверенность. Люди влюбляются не в надписи на собственных руках. Люди влюбляются в людей.

Наблюдая с расстояния (что логично, потому что, когда дело касается его отношений с родителями, все кажется невероятно далеким), Тодд может сказать, что они очень любят друг друга.

***

Ты там жив?

Послание появляется на руке расположившегося на лужайке во внутреннем дворе Тодда, наблюдающего за ночным небом, когда ему около десяти лет. Он часто засиживается здесь (даже в облачные дни, хотя сегодня ясно), вооружившись блокнотом и ручкой и делая пометки в свете лампы, висящей над задним крыльцом. Вопрос задан так деланно небрежно, что Тодд впадает в ступор.

Когда Пара умирает, ее последнее послание навечно застывает на твоей руке, и ты живешь с этим беспрестанным напоминанием произошедшей трагедии. Это еще одна причина, почему ему не нравится вся эта идея с Узами. Никто не заслуживает иметь татуировку, которую никак не свести и которая может причинить столько боли.

И тем не менее, Тодд ведь никогда не писал своей Паре. Так что у этого человека не было возможности даже узнать жив он или нет, лишь одна тянущаяся неизвестность.

Он закусывает губу, а затем вздыхает.

Может ему все это и не нравится, но он все-таки не подонок.

Он берет ручку и выводит так аккуратно, как только может. Выходит неуклюже – он никогда раньше не пробовал писать на собственной коже. Однако, сжав зубы, он продолжает.

Да.

Ответ приходит практически мгновенно.

Тогда почему от тебя ничего не слышно ?

Такое чувство, будто Тодда проверяют, а в самом ли деле он жив. Тодд хмурится.

Потому что я не из болтунов.

На этот раз выводить получается легче и быстрее. Хотя это и совсем не то умение, которое он намерен развивать.

Не собираюсь делать этого снова. Просто хочу, чтобы ты знал, что я не мертв. Пока.

Тодд отвлекается от своей руки, вместо этого возвращаясь к подмигивающим ему с неба Близнецам.

***

Можно было подумать, что подобное сообщение отвратит его Пару от написания собственных.

Вместо этого тот, будто воодушевившись подобной реакцией, начинает писать их с удвоенными энергией и энтузиазмом.

Тодд терпит.

***

Вскоре после его десятилетия, как раз несколько недель спустя после того, как Тодд впервые пишет своей Паре, родители усаживают его и рассказывают, что мама ждет ребенка. Он слушает, как они объясняют, что ее живот будет становиться все больше и больше, пока, в конце концов, она не родит и у него не появится братик или сестричка. Слушает с таким вниманием, будто уже и без того не знает, как все эти штуки устроены. Он изображает волнение, потому что оно как бы кажется самой простой и ожидаемой реакцией, но на самом деле охватившие его чувства по большей части представляют собой замешательство. Зачем им вообще еще один ребенок, если им и тот, что уже есть, не то чтобы очень сдался?

***

Тодд не уверен, когда именно получил последнее послание на своей руке. Наверное, когда спал. Его Пара упорно продолжала выбирать самое несусветное время; видимо, это значит, что тот из совсем другой страны. Все, что ему известно - в один день на его руке не появилось ни единой строчки. Необычно, но не стоит того, чтобы сильно напрягаться. Но затем он ничего не получил и на следующий день. И на следующий. И на следующий тоже. Две недели – ничего. Он узнал бы, случись нечто непоправимое, но все равно немного нервничает. Он, наверное, за всю свою жизнь и дня не может вспомнить, чтобы на его руке ничего не появилось. Не то чтобы он волнуется, просто немного обеспокоен.

Нужно что-то предпринять? Он мог бы спросить у родителей, но те не знают, как именно работают Узы между двумя людьми. Сколь бы личным не было общение Пары, многие дети делятся этим с родителями. Но тогда ему нужно будет рассказать, что происходит, а Тодда эта идея совсем не вдохновляет. Да они просто одарят его этими их вежливыми нечитаемыми взглядами, как делают всегда, когда в действительности не хотят вникать в сказанное. Да и кроме того, что они предпримут? Позвонят в полицию, чтобы сообщить о том, что кто-то, кого Тодд никогда ни то что в глаза не видел, так даже и не слышал, тот, чьего и имени не знает, возможно находится в беде неизвестно где?

***

И эта головоломка занимает все его внимание, пока три недели спустя не рождается Аманда.

***

После того как сестра появляется на свет, Тодд где-то полтора часа в одиночестве сидит в приемной, в то время как его отец уходит, чтобы переговорить с врачами и матерью. И, видимо, чтобы увидеть новорожденную. Тодд болтает ногами, грызя злаковый батончик и читает оставленный отцом «National Geographic: Дети!». Не о космосе, но зато в нем про всяких морских жителей, а они ведь тоже классные.

Отец возвращается, чтобы забрать его и отвести в палату, в которой с крохотным свертком на руках лежит его мать.

- Ну же, подойди, милый, - произносит она, используя это обращение в третий или четвертый раз за всю свою жизнь, - Познакомься с сестренкой.

- Ее зовут Аманда Джин, - говорит ему отец, когда Тодд приближается к матери и свертку на ее руках, прищуриваясь, чтобы рассмотреть находящееся в том.

Тодд наслышался от друзей много историй о том, каково это: получить брата или сестру – каждый, узнав, что его мама беременна, жаждал вставить свои два цента. Пити Беренсон как-то заявил, что ничего хуже с ним в жизни не случалось, и понял он это в ту же самую секунду, как увидел брата, вмиг почувствовал злость, просто глядя на него (так тот его раздражал), и что он, Пити, лучше бы безвылазно торчал в своей комнате, лишь бы не иметь с тем никаких дел. Так что Тодд несколько насторожен.

Однако вид ребенка не вызывает у него отвращения или злости. Она выглядит так же, как и все дети по телевизору, разве что поменьше, без волос и пока еще с закрытыми глазами. Она, не видя, тянется к нему и, нащупав, ухватывается за палец. Грудь Тодда сдавливает.

- Хочешь ее подержать? – спрашивает мама, уставшая и вспотевшая, но улыбающаяся.

Тодд колеблется. Он хочет, да, но ведь тогда ей придется отпустить его палец. Наконец он решается, - Да, пожалуйста.

Мама передает ему Аманду. Тодд держит ее и смотрит на это крохотное создание с немного сморщенной кожей, лежащее на его руках. Ему вдруг вспоминается, что говорилось в стащенной им недавно из секции для взрослых в библиотеке книге, прочитанной под одеялом в свете фонаря: новорожденные очень малы, с красными пятнышками на коже и чем-то похожи на Уинстона Черчилля. Он улыбается девочке, чувствуя подступающий от ее вида смех, и пытается аккуратнее уложить ее головку. Папа присаживается на кровать рядом с мамой.

И Тодду, наблюдающему, как Аманда машет ручками, думается, что они сейчас, и впрямь, будто семья.

***

- А ну-ка, сможешь повторить «Джули трудилась в отделе по борьбе с травкой»*? – спрашивает Тодд сидящую на его коленях малышку. Ему, вероятно, не стоит подстрекать ее на подобное, но Аманда счастливо булькает в ответ, так что, с его точки зрения, эффект то, что надо.

- Ты права, слишком длинно. А как насчет «Я пошел против закона»**? Одолеешь? – она издает нечто смутно созвучное, - О да, это очень по-панковски, молодчина. «Разбиваю камни под палящим солнцем. Пошел против закона – и проиграл. Пошел против закона – и проиграл». – напевая, он двигает ее ручками в такт, а под конец издает смешные звуки и корчит рожицу. Девочка хихикает, и он тоже не удерживается от смеха.

- Ей нужно поесть, Тодд, дашь ее мне? – заглядывает мать, протягивая руки.

Тодд передает ей Аманду и наблюдает, как женщина вновь исчезает на кухне. Его родители довольно-таки хорошо справляются с Амандой. Уж бесспорно лучше, насколько помнится Тодду, чем с ним самим, хотя у него и не было воспоминаний о столь раннем возрасте, так что он, возможно, ошибается.

Время от времени Тодд размышляет, не является ли целью появления Аманды попытка начать все с чистого листа, получить ребенка, который, наконец, будет нравиться. Безусловно, складывается впечатление, что они дорожат ею больше, чем им. Иногда это приносит боль, но горечь эта практически никогда не направлена на Аманду, потому что, если уж они собираются дорожить только одним из них, он предпочитает, чтобы это была она.

***

Тодд, склонившись, помогает Аманде идти, держа ее крошечные ручки. Какое-то время спустя, она отпускает его руки и делает собственные шажки - мама и папа снимают все от и до на камеру.

Первое ее слово Тодд слышит, когда девочка тянется к находящейся за пределами ее досягаемости игрушке.

- Дай, - требует она у Тодда, тут же роняющего находящуюся в руках книгу. Он расплывается в широкой улыбке, и, чувствуя одобрение, она начинает повторять это снова и снова.

Тодду целых одиннадцать, и он старается поменьше реветь.

Его сестра не облегчает ему задачу.

***

Просмотр «Секретных материалов» вызывает у Тодда совершенно невероятные и ни с чем не сравнимые ощущения, и он никак не может выяснить почему.

Он любит эти истории, впитывает их, смотрит в каждую ночь выхода серии. Восторженно наблюдает, удивительно полностью погружаясь в происходящее; его, двенадцатилетнего мальчика, энергия и внутренняя хаотичность начинают сливаться, создавая что-то чуть более упорядоченное. Это лучшее, что он когда-либо видел.

Но есть в этом сериале кое-что чрезвычайно странное. В его жизни много такого рода странностей, когда дело касаются чувств к другим людям, не входящим в его семью: от болтовни с мальчика и девочками до просмотра фильмов.

Тодд время от времени не против головоломок, так что он тщательно изучает каждый новый эпизод, стараясь выяснить, что же именно с ним происходит. Такое чувство, что этот сериал – ключ ко всему.

Он, опершись подбородком о колени, смотрит серию про изуродованных коров. Малдер и Скалли навещают в психиатрической больнице человека, гипотетически имеющего какое-то отношение к тайне этой недели. Освещение совсем плохое, так что он не может толком видеть Малдера и Скалли, но точно знает, как они выглядят и полагает, что все по-прежнему – их лица живые, пытливые и красивые.

И именно на этой мысли Тодда будто ударяет током.

Потому что, размышляя о красоте, он не ограничивается Скалли.

Он думает о них обоих.

Он медленно откидывается на диване. И что это значит? Честно говоря, он мало чего знает о всех этих гейских штуках, ведь родители никогда не говорят о таком (и тем не менее, очевидно, что относятся они к этому неодобрительно, исходя хотя бы из их реакции, когда в новостях заходит речь о «Не спрашивай, не говори»*** или о чем-то подобном). Он гей? Не может быть, ведь ему и девочки нравятся. Но сейчас, оглядываясь в прошлое, он мог сказать, что все те странные чувства были его дискомфортом относительно эмоций, возникавших у него по отношению к другим людям. Само собой, он в курсе, что это такое – когда тебе кто-то нравится, но в тех ситуациях он этого просто не осознавал.

Так что он не может быть геем. Но совершенно ясно, что он и не натурал. Такое случается? Можно быть и таким? Он такой один? Господи, а что если больше никто таких чувств не испытывает? Теперь, поразмыслив над этим, он практически уверился, что вообще-то слышал о таких людях, но что если это собственный мозг обманывает его, заставляя думать так, подбрасывая фальшивые воспоминания? Что если только он один, один в целом мире, испытывает такие чувства? Вдруг люди возненавидят его за то, что он урод? Его будут ненавидеть, определенно будут.

Тодд не может никому рассказать. Тодд должен кому-то рассказать.

Какое-то мгновение он все так же сидит на диване, прежде чем, приняв решение, вскочить на ноги.

Он на цыпочках прокрадывается в комнату Аманды и, едва касаясь руками обращенного к нему бортика кроватки, заглядывает в нее. Она спит, ушки девочки слегка топорщатся сквозь волосы. Он сглатывает и чуть склоняется.

- Привет, - шепчет он, - я не натурал. И не гей тоже. Я просто… кто-то. И мне нужно с кем-то поделиться, и я, само собой, не могу рассказать нашим родителям, и я просто… - он замолкает, не вполне уверенный, что же хочет сказать, - Я хотел бы рассказать тебе, когда ты станешь постарше. И я сильно, так сильно надеюсь, что тогда ты не возненавидишь меня.

Дверь приоткрывается, и Тодд оборачивается. В дверях стоит отец, глядящий на него чуть сонными глазами.

- Тодд, что такое?

- Ничего, пап. Просто хотел перед сном проведать Аманду.

- О, - отец делает неопределенный жест, - перед тем как ложиться, обязательно выключи свет в коридоре, - и уходит, по-видимому, чтобы вернуться в постель.

Тодд, вернувшись к Аманде, осторожно наклоняется, чтобы поцеловать ее в макушку:

- Я люблю тебя, - шепчет он, - и надеюсь, ты никогда не будешь меня ненавидеть.

Он выскальзывает из комнаты, прикрывая за собой дверь.

***

Тодд читает в свете лампы, когда в его руке вдруг возникает странное чувство - необычное ощущение понимания какого-то физического изменения - хотя он и не мог определить, чем оно вызвано. То самое ощущение, которое не испытывал так долго, что даже не может сразу распознать. Он бросает книгу и поворачивает свою руку.

По сравнению с тем разом, когда он получил вопрос о том, жив ли он, сейчас почерк менее твердый, чуть более крупный и ощутимо прыгающий. Насколько он может сказать, это шариковая ручка, но не та с чуть блеклыми чернилами, что появлялись на его коже раньше, а насыщенно черная, с толстым стержнем, совсем новая.

Я больше не хочу этого делать.

Тодду не нравится эта система, и у него даже нет контекста, чтобы понять, что вообще может означать «этого». Но это три года спустя полной потери связи с тем, кто строчил по нескольку сообщений в день, писал раздражающе часто, и вот внезапно - эта странная фраза.

Он выхватывает ручку из подставки на тумбочке и со всем возможным старанием выводит:

Ты сможешь.

Он ждет примерно пять минут, прежде чем получает ответ, на этот раз написанный немного твержу и мельче:

Спасибо тебе.

Он сглатывает.

Пожалуйста.

Тодд не ложится так долго, как только может, в конце концов засыпая сидя, потому что все это время продолжает смотреть на руку. Насколько он понимает, никаких дальнейших посланий он не получает.

***

Тодд проверяет свою руку каждый день на протяжении двух недель, пока не смиряется с мысль о том, что ничего другого больше не получит. По крайне мере, на его руке не застыли те два неуклюже выведенных слова, веющих страхом. Он не желает никому смерти.