Actions

Work Header

Шрамы

Chapter Text

Из Патрикеева вышла так себе баба — широкие плечи, плоская грудь, выпирающие ключицы — сплошь углы и кости.
Может, будь на нем нормальная одежда, получилось бы лучше, но на нем был костюм горничной из секс-шопа: отделанный кружевом топ, кружевная наколка в волосах. К тому же Патрикеев отказался менять свою обувь, и красные летние «найки» добавляли абсурда.
— Иди сюда, бантик поправлю, — пыхтел Серый и хватался за кружевной бант на пояснице, а сам незаметно старался потискать тощую жопу под юбкой. Кажется, он совсем одурел и не отдавал себе в этом отчета — никогда Серый не проявлял пидорских порывов, а тут вдруг как с цепи сорвался.
Остальные таращились, перемигивались и сально ржали.
Пятеро парней и одна горничная, утро воскресенья, недопитые с ночи вино и водка, дождливое настроение — в таком виде мы стояли у входа в районный парк.
— Давайте не пойдем, — вдруг спохватился Астафьев, — лучше не надо.
— Почему? — тут же ощетинился Серый. — Решили ведь.
Патрикеев, ни на кого не глядя, безмятежно дымил, ковыряя кроссовкой влажный газон. Казалось, ему абсолютно все равно.
Ночью он проспорил — уверял, что сможет на десятой минуте увести Инку в спальню, но не сумел ни на десятой, ни на пятнадцатой, ни даже через полчаса. Она выпила один-единственный «Гиннес» и ушла домой одна — холодная и свежая, как гроза на рассвете. После этого ребята совсем обезумели — сначала бросились пить так, словно им год не наливали, а потом вспомнили про Патрикеева.
— Ща! — вскочил Серый. — Щас! — И с хохотом достал откуда-то дурацкий костюм. — Это сестры, она в каких-то там постановках участвует.
Пьяных нас уже было не остановить.
— Каких-каких постановках?
— Серый, просто признайся, что твой. Чего теперь-то скрывать.
— Ух ты, а чулок нет?
— Он на него вообще налезет? Серый, ты сам-то примерял?
Серый послал всех на фиг и с мутной улыбкой протянул Патрикееву костюм. Тот равнодушно скрылся в ванной.
Потом нас вынесло на улицу, и я не мог выбрать, кто все-таки хуже смотрится — Патрикеев с наколкой горничной и в красных «найках» или мы, пятеро пьяных дебилов.
Патрикеев ничуть не был похож на девушку, это точно.
К счастью, парк был пуст и уныл — хмурое похмельное воскресенье не годилось для прогулок.
Вдоль скамеек слонялся человек-бутерброд, похожий на раненое чудовище — полоска алого поролона в разрезе булки больше напоминала кровь, чем кетчуп. Несколько зевак медитировали на неподвижные карусели, сонные мамаши дремали в телефонах, апатичные дети дремали в колясках. Нехотя открывались павильоны и ларьки.
Ильин пристал к подростку с фотоаппаратом, и тот опасливо косился на него, втянув голову в плечи.
Патрикеев направился к лотку с кофемашиной, выудив деньги из кармана передника. Серый почти нежно гладил взглядом его костлявые ноги — чулок, к счастью, для горничной не нашлось.
Я почему-то тоже не мог оторвать глаз и в какой-то момент заметил, что Патрикеев в ответ пристально смотрит на меня.
Мы никогда особенно не дружили — виделись раз в месяц, когда собирались с ребятами. Я растерянно заметил, что у него очень яркие глаза — синие, блестящие — когда он не прятал их в равнодушном прищуре.
Мы все были на той грани, когда опьянение действует уже не на тело и речь, а на чувство реальности. Оторвавшись от неподвижного лица, я перехватил очередной похабный взгляд Серого и подумал, что мне это все-таки кажется.
Редких посетителей парка мы не интересовали — словно они находились в другом измерении и вовсе нас не видели.
Татуировки, острый нос, когда-то сломанный и неудачно вправленный, еще татуировки, темные волосы, убранные под кружевную наколку... фрик. Дурак. Яркие губы, гладкая кожа. Острые скулы, намек на морщины возле рта — следы частой улыбки. Сколько ему лет? Как и мне — это я знал — двадцать пять.
На дорожке, где мы топтались, появились двое с пивом — в шортах и резиновых шлепанцах, бритые машинкой, большие. Настоящие минотавры.
Андрюша поманил Патрикеева, приобнял за плечи и кивнул в их сторону.
— Видишь? А ну давай, покажись.
Патрикеев отхлебнул кофе, задумчиво прикусил губу.
Мне захотелось заорать — не надо! Вы долбанулись совсем, так не пойдет, об этом не договаривались! Патрикеев выполнил свою часть, напялил этот позор, все, пошли их, Патрикеев, на хуй.
Но я не заорал. И Патрикеев никого не послал.
Со стаканчиком кофе в руке он не спеша подошел к верзилам, и, наблюдая за ним, я чувствовал, как у меня немеют колени.
Компания дебилов умирала от хохота, мне одному было совсем не смешно.
Минотавры со своим пивом устроились на лавке и не сразу заметили Патрикеева.
— Зажигалки не найдется? — спросил он сквозь незажженную сигарету.
Один из них обернулся и смерил Патрикеева хмурым взглядом. Несколько секунд ощущение катастрофы было полным — сейчас он соберет в кучу мысли под бритым черепом, сопоставит их с нужной реакцией и разобьет Патрикееву голову.
Я думал, есть ли возможность вмешаться, как-то повлиять на ситуацию, сгладить конфликт, и с ужасом понимал, что нет — никакой возможности.
Патрикеев отпил кофе, его отсутствующий взгляд скользил по парковым декорациям. Минотавр смотрел в упор, и морщинистый бычий лоб вдруг разгладился, а губы расплылись в широкой улыбке.
— Ебать, Санек, глянь. Они уже, бля, не знают, что для своей рекламы выдумать, ну! Девкой нарядили!
— М-г-хм, — кивнул Санек. Он был занят — открывал бутылку «Охоты».
Мимо скамеек тоскливо брел необъятный человек-бутерброд с плакатом в руках.
— Ну дают, — покачал головой минотавр. Кивнул на стаканчик в руках Патрикеева: — Это ты ихний кофе, что ли, рекламируешь?
Сквозь неутихающий ужас я машинально отметил, что кофе у минотавра был «он» — и даже не удивился.
Патрикеев нейтрально склонил голову.
Верзила добродушно его разглядывал — с физиономии Патрикеева на секунду слетело сонное равнодушие, он зло прищурился, но тут же снова опустил подбородок.
— Круто, чо. Тебе прикурить? Держи.
Патрикеев щелкнул зажигалкой.
— Слушай, — вдруг загорелся минотавр, — сфоткайся со мной, а? Ребятам своим с аэропорта покажу, а то нифига не рубят в рекламе.
— Нам не разрешают, — спокойно отозвался Патрикеев и вернул зажигалку.
Саня, второй минотавр, тронул товарища за локоть.
— Гера, хорош! Не пугай людей, пей давай! — Кивнув Патрикееву, он добавил: — Извини, друг. С севера человек, давно на материке не был.
Выдувая дым, Патрикеев вернулся к нам. Я почувствовал, как на меня наваливается облегчение — такое же неподъемное, как недавняя паника.
— Значит, они решили, что это чучело рекламит кофе? — сморщился Астафьев. — Не верю.
— А чо, — влез Серый, — логично как раз — утро, красивая горничная, кофе...
— Ну-ну.
— Серьезно!
Мне стало противно — от их пьяных рож, от выходок и слов, которые уже отдавали издевательством.
Патрикеев молча тянул свой кофе и дымил. Он стоял на ступеньках старого павильона — я поднял глаза: над головой Патрикеева нависал фасад, облупленный и разбитый, но все еще по-советски внушительный. Было видно, что его красили, переделывали и уродовали, как могли, а потом сдались и накрыли защитной сеткой. Патрикеев глубоко затянулся, и я смело встретил его взгляд — ничего не мог с собой поделать, стоял и пялился снизу вверх. Даже скотский гогот за спиной поутих.
Патрикеев швырнул в урну картонный стаканчик, и тут на нас надвинулась настоящая катастрофа — как и полагается, с совершенно неожиданной стороны.
К Андрюше, бродившему по детской площадке, уверенно приближался патруль — черная форма, дубинки, фуражки. Кажется, они верно угадали его намерение — пустить струю на какую-нибудь детскую горку. Андрюша, придурок, вместо того, чтобы разобраться самому, испуганно попятился к нам.
Пьяные лоси без документов, один из которых — фальшивая горничная, вот кто мы были, и объяснение с полицией ничего хорошего не сулило. Не только я это понял — белая наколка вздрогнула, губы выпустили последнее облако дыма, и Патрикеев крепко сжал мою руку, утягивая за собой в черный провал павильона. Дверь нехотя подалась, и нас обступила непроглядная чернота.
Я сделал осторожный шаг, пошарил перед собой, Патрикеев невозмутимо чиркнул зажигалкой — битый кирпич, строительные леса, известка, пыль и куски арматуры. Я выругался, стараясь ни на что не напороться, а в следующую секунду огонек погас, выхватив напоследок бледное лицо Патрикеева.
Он схватил меня за плечо, почти повис на мне, увлекая к шершавой холодной стене, и единственное, что я успел различить — его дыхание, пахнущее кофе и табаком. Прижавшись ко мне всем телом, Патрикеев обнял меня за шею — и это оказалось пугающе приятно. Костлявое тело ощущалось теплым и послушным, дыхание щекотало кожу, мышцы закололо от адреналина и сумасшедшей вседозволенности.
Минуту назад мы валяли дурака в парке, а теперь шагнули в неизвестный портал — мрачный, опасный и не имеющий никакого отношения к внешнему миру.
Внезапно я подумал, что не знаю имени Патрикеева — никогда не знал, не интересовался и неясно, с чего об этом вспомнил.
Он прижался теснее, и мне пришлось обнять его за талию, чтобы не упасть — руки легли туда, где топорщился завязанный Серым бант. Ребра Патрикеева были жесткими, руки цепко сомкнулись на моем затылке, и несколько секунд мы неподвижно стояли так, прислушиваясь к подхваченному эхом дыханию.
У меня встал, мучительно натягивая джинсы, и было ясно, что Патрикеев вот-вот это заметит — а скорее всего уже заметил, и я не знал, что нужно сделать: расстегнуть штаны и подрочить? Спросить, какого хера мы делаем?
Пробежавшись пальцами вдоль затылка, Патрикеев просто притянул меня к себе и поцеловал — вопрос был снят. Мои руки сминали несчастный бант, сердце колотилось, а стояк не помещался в джинсы, и Патрикеев, слегка отстранившись, сказал:
— Под юбкой ничего нет.
Я захлебнулся вдохом, но зачем-то возразил:
— А если я не хочу?
— Ты хочешь.
Я рванул вверх дурацкую юбку — под ней действительно ничего не было. У него тоже стоял — еще как стоял.
Повернувшись, Патрикеев уперся руками в стену, подставляясь, я одной рукой дергал застежки на джинсах, другой искал презерватив. Руки тряслись, липкая штука выскальзывала из пальцев — не знаю, что бы я сделал, если бы уронил резинку. Наверное, трахнул бы его так.
Он коротко вскрикнул, когда я вслепую подался вперед, но тут же уткнулся лбом в предплечье, а в следующую секунду сдавленно застонал. Нащупав мою руку, он притянул ее к члену, а я — я был готов на все и принимал любые условия. Мне до дрожи хотелось его поцеловать, если бы мог, я повалил бы его на спину и засунул бы язык ему в рот, и ноги забросил бы на плечи — как есть, не снимая кроссовок.
Мы были напряжены до предела, ничего не слышали и не соображали — наверное, вздумай кто-нибудь сунуться в павильон, мы и тогда бы не остановились.
Патрикеев вколачивался в мою руку, а я — в его задницу, задрав юбку до поясницы, коротко, торопливо, не думая ни о чем, кроме влажной кожи под пальцами. Он дышал тяжело, с присвистом, вжавшись лицом в предплечье, и когда кончил — мы оба кончили — снова почти вскрикнул.
Я лихорадочно развернул его к себе и стал целовать — сначала в губы, потом в скользкую от пота шею. Он стянул с меня презерватив и несколько раз мягко двинул рукой, отвечая на поцелуи.
Мне уже было плевать, выберемся ли мы из этого портала.
Мы все-таки выбрались — осторожно ступили за дверь, щурясь от дневного света. Патрикеев потерял свою кружевную наколку, передник тоже остался где-то в павильоне. Людей в парке стало заметно больше, пьяной компании поблизости не было, и это меня обрадовало. В глубине души мне очень хотелось, чтобы их всех оттащили в отдел, и от этих мыслей было немного стыдно.
Я протрезвел, но все еще был пьян, Патрикеев задумчиво кусал губы, и я торопливо его оглядел, высматривая какие-нибудь следы. Если не считать дурацкого костюма, ничего вроде в глаза не бросалось. Нет, все-таки бросалось — слева на шее темнел багровый засос.
— Знаешь что, — быстро сказал я, — пойдем ко мне. Я тут рядом живу, найдем тебе шмотки. Тебе же через весь город добираться.
Проснувшиеся прохожие больше нас не игнорировали — косились украдкой и в упор, какой-то бегун в велошортах едва не свернул шею, кто-то хихикал, кто-то смотрел враждебно и зло. Наступило настоящее воскресное утро.
— Пойдем, — сказал Патрикеев, рассеянно стягивая с запястья кружевную резинку. Не глядя, он уронил ее на асфальт, и мы пошли в сторону видневшейся за деревьями многоэтажки.