Actions

Work Header

Волейбольные заметки

Chapter Text

Когда Ханамаки звонит и говорит, что их класс решил собраться в Сендае, Ойкава едва не вешает на стену календарь, чтобы можно было вычеркивать дни. Он ужасно соскучился по второму своему любимому троллю, не говоря уже об Ива-чане. Скайп — это очень хорошо, да здравствуют современные технологии, но по скайпу нельзя прижаться щекой к плечу или увернуться от подзатыльника… Да, это очень странная потребность, но он давно наплевал на все странности в своей жизни. По Мацукаве не скажешь, он наворачивает утренние блинчики все с той же мордой кирпичом, но Ойкава знает, что сосед по квартире тоже с нетерпением ждет следующих выходных.

— Маццу-ун, — тянет он, распластавшись по столу. — Почему эти поганки не могли приехать просто так, а? Они нас не любят…

Мацукава даже не удосуживается фыркнуть, и глаза закатывает едва-едва, с ленцой.

Хотя вообще-то умеет посмотреть так, что Ойкаву до костей продирает.

 

Их четверка, неразлучная в школе, разделилась так, как никто не ожидал. Ханамаки уехал в Кобе, Ива-чан — в Токио, а Ойкава и Мацукава остались в Сендае: снимают квартиру вместе, но учатся в разных университетах. Жить с Мацукавой комфортно, не напрягает даже то, что Ойкава слегка подгорает по нему вот уже несколько лет. Ненавязчиво, фоново, потому что нет времени, зато всегда есть что-то более приоритетное: волейбол, учеба, снова волейбол, планы. Ему нравится чисто внешнее, да — выражение лица профессионального якудзы, по определению Ханамаки, завитки волос на шее, широкие шаги. Но и не только. Нравится суховатый юмор, умеренный пофигизм, которого так не хватает ему самому, и даже то умело отмеренное расстояние, которое прямо говорит о дружбе, а все остальное оставляет на усмотрение. Ойкава, конечно, подумывает о том, чтобы это расстояние сократить, но… волейбол, учеба, планы. Все идет как идет.

 

По Ива-чану и Ханамаки Ойкава подгорает тоже, только немного по-другому. Календарь не повешен, но время и без того летит.

Встреча проходит как и все подобные встречи. Кто-то радуется, кто-то хвастается, кто-то напивается слишком быстро. Ойкава все равно находит время, чтобы поговорить с каждым, оценить полезность, записать контакты тех, кто проходит проверку и вежливо распрощаться с теми, кто не. Хотя ему ужасно хочется сейчас быть в том конце комнаты, где Ива-чан смеется над словами Ханамаки. Ну ничего, говорит он себе, сперва дела, а потом целые выходные только для них четверых. Еще полчаса можно потерпеть.

И все равно, не удержавшись, обиженно показывает язык, когда Ханамаки замечает его и машет.

 

Дома они устраиваются прямо на полу в гостиной: Ханамаки обвивается вокруг Мацукавы, Ойкава практически забирается на колени к Ива-чану. С Мацукавой они не достигли такого уровня тактильности. И вообще стараются особо не прикасаться друг к другу. Правда, Мацукава компенсирует взглядами, которые ощущаются на коже не хуже прямого контакта. Ойкава частенько чувствует их на себе: тяжелые, внимательные, цепляющиеся за каждую деталь. Зачем они и почему — остается невысказанным, чтобы не нарушить то самое умело отмеренное. И даже сейчас, когда почти все внимание Мацукавы приковано к Ханамаки, знакомые иголочки нет-нет да и покалывают. Ойкава только крепче жмется к Ива-чану и смеется вместе со всеми.

 

Футоны для Ханамаки и Ива-чана раскатывают в комнате Мацукавы, а тот перебирается к Ойкаве. Укутавшись в одеяло, Ойкава наблюдает за маневрами в ограниченном незнакомом пространстве — впервые так близко и без разделяющих перегородок. Ну да, у него творческий беспорядок, и что с того. Мацукава вытирает волосы, мокрые после душа, садится на футон и, вздыхая, мажет руки кремом. Сильные руки, крупные, мечтательно думает Ойкава и тут же одергивает себя. Он знает, что кожа у Мацукавы постоянно сохнет, но никогда не видел, как тот с этим борется. Движения завораживают, и когда ладонь проходится по предплечью вверх, вздымая волоски, и вниз, снова приглаживая, Ойкава едва сдерживает голодный стон. Соседи, напоминает он себе. Равновесие.

Мацукава выключает свет, ложится и, судя по ровному дыханию, почти сразу засыпает, а Ойкава какое-то время слушает приглушенные голоса и тихий смех из соседней комнаты, потом решительно вылезает из-под одеяла и присоединяется, раз уж сон не идет.

 

Просыпается он, как ни странно, на своем футоне. Соседний предсказуемо пуст — кто не полуночничал, тот и встал раньше всех. Ойкава стряхивает остатки сна, тягучего, возбуждающего; прикосновения Ива-чана вчера раздразнили все то, что отодвигалось в категорию «неважное» под прикрытием дефицита времени и сил. Дверь в комнату, где спят гости, закрыта, там тихо. Быстро умывшись, Ойкава бредет в кухню — и замирает на пороге, будто врезавшись в невидимую стену, потому что в голове одна за одной перегорают, искря, схемы «нельзя», «не трогать», «не сейчас». Наверное, он все-таки не заметил, что миновал точку невозврата.

Мацукава пьет молоко прямо из пакета, по подбородку стекают капли. Оторвавшись, он облизывается и замечает Ойкаву. Который, не задумываясь, в два шага оказывается рядом:

— Тоже пить хочу.

Он кладет руку Мацукаве на запястье; не давая поднести ко рту, наклоняет пакет и ловит льющееся молоко раскрытым ртом. Чувствует взгляд, который шарит по его лицу, шее, следует за белыми струйками, сбегающими на ключицы. Холодные брызги попадают Мацукаве на грудь; он морщится, собирается стереть, но Ойкава не позволяет — отпускает руку и, подавшись вперед, подхватывает их губами. Оставив, конечно же, еще больше следов.

— Что ты делаешь? — севшим голосом говорит Мацукава.

— А на что похоже? — Ойкава фыркает, плавным движением опускаясь на колени, смотрит снизу вверх и улыбается.

— У нас гости, ты забыл? И тонкие стены.

— Ну так не шуми, — отвечает Ойкава и тянет вниз резинку пижамных штанов.

 

Приходится обойтись без долгих прелюдий, хотя кто бы мог подумать, что от мысли о гостях, которые в любой момент могут проснуться и застукать их, плеснет таким жаром. Ойкава только на секунду утыкается носом в смуглую кожу, жадно вдыхая терпкий запах, быстро проходится языком по стволу и сразу берет в рот. Мацукава, засранец, не роняет пакет с молоком, а аккуратно ставит на стол и даже отодвигает подальше, чтобы не перевернуть. Потом, правда, вцепляется в край стола едва ли не до хруста. Это Ойкаву тоже не устраивает, и он снова берет одну руку и кладет себе на голову, довольно мыча, когда Мацукава начинает перебирать пряди, возбуждая еще сильнее. Нетерпение подстегивает, не дает выдохнуть и задуматься. Пальцы чувствуют напряжение и мелкую дрожь мышц на бедрах. Не выпуская член изо рта, Ойкава смотрит в глаза — и на секунду опускает ресницы, а потом показательно расслабляется и легонько подталкивает бедра Мацукавы вперед. Тот, наверное, помедлил бы, но тело двигается само; Ойкава просто позволяет трахать себя, иногда помогая языком, а почувствовав, что Мацукава уже близко, резко ведет ногтями по его бедрам и сам едва не кончает, когда тот не успевает захлопнуть себе рот и стон звучит слишком громко в тесной кухне.

 

Даже не отдышавшись толком, Мацукава вздергивает Ойкаву на ноги, и тот прижимается крепко, наваливается и трется пахом. Последние несколько минут он мечтал о прикосновениях, и когда мозолистая ладонь наконец скользит по животу и обхватывает член, Ойкаву перетряхивает, он утыкается в шею и дышит ртом, стараясь не стонать на каждом выдохе. Вторую руку Мацукава кладет на затылок, массирует; у Ойкавы кружится голова от ощущений, от переизбытка кислорода, а потом его уха касается шепот:

— Капитан…

Ойкава сжимает зубы на плече Мацукавы и бьется в его руках, стараясь не потерять контроль окончательно.

 

Когда Ханамаки и Ива-чан выползают на кухню, сонно зевая и потягиваясь, Ойкава как ни в чем не бывало сидит на высоком стуле, болтает ногами и, подперев щеку рукой, следит за процессом приготовления тамагояки. Жаль, конечно, что Мацукаве пришлось надеть футболку, но к комментариям про следы от зубов они оба не готовы.

— Нет, и все-таки вы поганки, — сообщает Ойкава и привычно уворачивается от не слишком меткого подзатыльника. — Обещаете приезжать почаще?

Мацукава фыркает, не отвлекаясь от плиты:

— Да, будьте добры. Ваше присутствие его, похоже, очень вдохновляет.