Actions

Work Header

Волейбольные заметки

Chapter Text

Ойкава любит смотреть на Ива-чана. Ничего удивительного в этом нет: большинство учеников Сейджо и как минимум несколько преподавателей охотно согласятся с ним в том, что Ива-чан очень приятен на вид. И потом, за столько лет дружбы Ойкаве даже стараться не надо, чтобы отыскать его в толпе, в хаосе тренировки, в непринужденной атмосфере перемены. Это никого особо не удивляет, да еще и веселит Маццуна с Макки, которые не упускают случая вставить комментарий про глаза на затылке или приложение для смартфона «ивачан-локация».

Трогать Ива-чана Ойкава любит тоже, но с этим все несколько сложнее. Подталкивать локтем, помогать тянуться на разминке, хлопать по плечу или давать пять после особенно удачно разыгранной комбинации — легко. Сложно становится, когда «смотреть» и «трогать» объединяются и выступают против Ойкавы единым фронтом. Например, когда он сидит верхом на стуле, слушает философскую перебранку Маццуна и Макки о последнем моти в коробке и смотрит, как Ива-чан сражается с примером по тригонометрии. Ойкаве ужасно хочется протянуть руку и разгладить упрямую морщинку между сведенных бровей, но в школе этого делать нельзя.

Дома другое дело. Дома они валяются на одном футоне, борются, прижимаются коленями под котацу, втаскивают друг друга в окно, потому что веткам растущего между их домами дерева чуть-чуть не хватает размаха, и это совершенно не повод для беспокойства или любых других неприятных чувств.

Пока не начинает им быть.

Ива-чан сидит над тетрадками и, отвлекшись от выписывания кандзи, разминает плечи, крутит рукой и морщится.

— Потянул? — тут же спрашивает Ойкава.

— Слишком сильно ударил, — отвечает Ива-чан.

— Давай разомну.

Ойкава привычно устраивается за спиной, кладет руки на плечи, нажимает легонько, проверяя. Ива-чан шипит, но пытается расслабиться. Ойкава разогревает усталые, напряженные мышцы, скользит ладонями по плечам, чувствуя через ткань футболки тепло тела — Ива-чан почти всегда как печка, честно говоря, с ним и котацу не нужно. Ива-чан постепенно превращается в желе, растекаясь по столу; пальцы Ойкавы скользят по открытой шее, и в этот момент его перемыкает.

В ушах шумит; в голове вдруг не остается ни одной мысли: все, что он понимает и ощущает — прикосновение кожи к коже и искры, бегущие по пальцам к запястью и разлетающиеся по всему телу.

— Ойкава? Эй!

— Мягонький такой Ива-чан, — выпаливает Ойкава первое, что приходит в голову и, конечно, огребает подзатыльник и никакой благодарности.

А потом и взгляд перестает быть просто «ивачан-локацией», зато отлично справляется с тем, чтобы вгонять Ойкаву в жар и заставлять нервничать совершенно без повода. Ива-чану Ойкава об этих изменениях не говорит, но сам для себя отмечает, наблюдает, только вот выводы пока делать не спешит.

Ива-чан остается ночевать, привычно вытаскивает футоны и раскатывает их рядом, почти вплотную. Ойкава знает, что ему просто не хочется выслушивать нытье «Ива-чан, на голом полу очень холодно лежать», как и то, что от нытья по сотням других причин это его не избавит. Он гасит свет, ныряет под одеяло и поворачивается на бок. Ива-чан усердно делает вид, что уже спит. Попытка не засчитывается. Пока глаза привыкают к темноте, Ойкава молчит; потом неясные пятна становятся чертами лица, скрытыми тонкой изменчивой сетью теней. Потом он смотрит, смотрит... и, протянув руку, осторожно касается скулы. Дыхание Ива-чана сбивается едва заметно — для настроенного на него Ойкавы довольно очевидно — но глаз он не открывает. Помедлив, Ойкава скользит рукой по щеке, обводит челюсть и замирает у самого уголка губ. Дышать он почти не может, не может ни убрать руку, ни сдвинуть ее дальше. Время отсчитывается тишиной, шорохом листьев за раскрытым окном и страхом; время до того момента, как Ива-чан, по-прежнему не открывая глаз, поворачивает голову так, что губы оказываются прямо под подушечкой большого пальца.

Сердце Ойкавы перестает биться совсем, а потом газует с места сразу до сотни. Обмирая, он ведет вдоль линии губ Ива-чана; тот не двигается, принимая ласку, потом приоткрывает глаза — и мир кренится в сторону. Через секунду Ойкава понимает, что лежит на спине, а Ива-чан нависает над ним, немного сонный, немного хмурый... с такого ракурса он его, пожалуй, никогда не видел, и, наверное, это особенный ракурс, потому что Ойкава не может отвести взгляд.

— Так и будешь тормозить?

Ойкава моргает. Ощущения такие же, как когда пролетаешь горку на дороге на большой скорости, только длятся не секунду, а... как давно они легли?.. Ива-чан фыркает и наклоняется ниже, так близко, что можно было бы рассмотреть все оттенки зеленого на его радужке, будь в комнате чуть светлее.

— Ива-чан... — шепчет Ойкава и приподнимается, осторожно касаясь губами щеки, крыла носа, уголка губ. А потом Ива-чан нетерпеливо перехватывает инициативу, может быть, неловко и неумело, но Ойкава и сам не особо знает, что делать. Знает только, что целоваться с Ива-чаном — горячо, жадно, требуя и поддаваясь — ему очень нравится. И это понимание разгорается все ярче, когда они оба увлекаются, учась на ходу. А некоторое время спустя Ойкава обнаруживает, что сердце у него колотится, дыхания не хватает, в памяти легкий провал. Ничего конкретного, только ощущение все той же невесомости, легкого страха и восхищения.

— Теперь ты будешь спать? — спрашивает Ива-чан вроде бы спокойно, но его лоб, которым он все еще прижимается ко лбу Ойкавы, горит огнем. Ойкава может только кивнуть.

В голове шумит еще долго, пока он смотрит, как бьются тени на потолке. В следующий раз он, может быть, запомнит больше, но эти минуты нравятся ему именно такими: зыбкими, похожими на сон и в то же время невероятно, болезненно реальными. В следующий раз, думает он и наконец засыпает.