Actions

Work Header

Прекрасные дилетанты

Chapter Text

— Рождественская ель?
— У-у.
— Платье из латекса?
— У-у.
— Может быть, пирамиды?..
— У-у!
— Тупая собака, — Кристиан покачал головой. Разговор сегодня не ладился.

Юноша мрачно смотрел на бетонную стену в причудливых пятнах сырости. В дождливые дни влага рисовала на серой поверхности сказочные очертания: дворцы, замки, радостные города южных стран. Иногда это были пейзажи: бушующие моря, хвойные леса с остроконечными кронами и ломаные гряды гор. В последнее время Кристиану виделись в основном горы еды.

— Пирожки, — на пробу сказал Кристиан. Контуры и вправду напоминали ему съестное, сложенное в витрине пекарни. Целый Эверест свежей выпечки…
— Булочки? Ну?
— У-у… — тоскливо провыла старая дворняга. Людские глупости её больше не интересовали. Она лежала, примостив седую морду между передними лапами, и, по всей видимости, ждала смерти.
— Ладно, — юноша потрепал собаку по холке и поднялся с матраса. — Я что-нибудь принесу.

Пора было работать. Перед осколком зеркала Кристиан старательно расчесал волосы — вылинявшие до бледно-лилового, так они казались чуть менее грязными, — подкрасил глаза и отрепетировал в очередной раз улыбку. Она никак не хотела получаться дружелюбной и соблазнительной, а в последнее время напоминала вообще оскал Смерти. Пары зубов сбоку уже не хватало.

Улица встретила его рёвом машин и мельтешением огней. То ли от запаха бензина, то ли от голода голова у Кристиана закружилась особенно сильно. Он шёл, касаясь стены левой рукой, чтобы при случае опереться — не хватало ещё свалиться при всех в обморок. Какие-то люди уверенно пёрли ему навстречу, задевая плечом, матерились — один старик даже остановился и с чувством сказал что-то насчёт правостороннего движения. Смачный, любовно подобранный матерок. Бессмыслица.

Кристиан продолжал — рукой по кусачей искрошенной штукатурке, ногами — по выщербленному асфальту, запинаясь о рытвины. Боль помогала оставаться в сознании. Временами он думал, что сам стал похож на этот город — грязный и искалеченный. И, если честно сказать, умирающий.

Уже второй месяц он ходил на Цоо. Правда, успеха особого там не имел — даже чтобы отсасывать всем этим жалким педикам, требовалась некоторая сноровка. Это оказалось не самое простое дело на свете, как он решил почему-то, встав в первый раз между колонн у вокзальной стены. Тогда-то его вообще вырвало прямо на спущенные брюки клиента. Хорошо, додумался взять деньги вперед — и быстро бегал. Тогда он ещё мог бегать…

Внезапно кто-то преградил ему путь: тёмный, массивный. Кристиан улыбнулся ассоциации — ожившая мебель. Шкаф. Или гроб. Лицо поднимать не хотелось.

— Эй, ты что, англичанин? — голос был гнусавый, противный, но звучал вроде приветливо.
— Не твоё дело, — Кристиан огрызнулся, и лишь в следующий момент понял шутку. — А, нет. Нет.
— Это хорошо. Значит, мы сможем договориться, — тихонько затрясся шкафоподобный.

Кристиан вздохнул с облегчением. Сегодня ему не нужно будет идти на вокзал.

— Я видел тебя на Цоо, — пояснил гнусавый обладатель внушительных габаритов, видимо, решив, что парень может передумать и выдать матерную тираду на тему «да за кого ты меня принимаешь?!»

— Ммм, — невнятно промычал Кристиан, то ли соглашаясь, то ли опровергая, и поднял голову.

Клиент осклабился, когда парень невольно попятился — они всегда так реагировали. Все.

— Не боись, я не заразный, — он положил массивную ладонь на костистое плечо юноши и крепко сжал.

Кристиану оставалось лишь кивнуть — отсутствие носа клиента было результатом какой-то травмы, а не запущенного сифилиса. Похоже, хирурги пытались придать оставшимся мягким тканям хоть какую-то форму, но получилось не слишком удачно — разделённые тонкой перегородкой ноздри-провалы напоминали деформированный свиной пятачок. А сам мужик был похож на стереотипного заключённого из дешёвой американской киношки: массивная челюсть, толстая бычья шея и, конечно же, внушительный разворот плеч. Хорошо хоть у него не было низкого лба и глубоко посаженных маленьких глазок, иначе выглядел бы он карикатурно. Пожалуй, раньше, когда у него ещё был нормальный нос, он даже мог считаться привлекательным — для любительниц бруталов и особо мужественных типажей.

— Убедился? Пойдём, — в голосе мужчины не прозвучало ни капли раздражения — наверное, он уже привык, что его каждый раз вот так разглядывают. Кристиан даже почувствовал неловкость — он вовсе не хотел так явно пялиться и лишний раз напоминать клиенту о его недостатке — не из деликатности, просто представил себя на его месте. Что, если бы на него все смотрели так же? Постоянно. Брр…

Клиент, сомкнув цепкие пальцы на его плече, повёл Кристиана за собой. Юноша не спрашивал, куда они идут — не важно, главное, не потерять сознание прямо тут, посреди улицы. Он был уверен, что если упадёт, его попросту растопчут — занятые своими проблемами, благополучные бюргеры будут наступать на него, не глядя под ноги — ломать ставшие хрупкими кости, топтать, превращая в кровавое месиво, плоть. И никто не посмотрит вниз, не оглянётся — ни один...

— Давай здесь.

Кристиан растерянно осмотрелся, вынырнув из мрачных мыслей. Они находились в тёмной подворотне. От улицы её ограждал завал какого-то лома, прошли они по двору — грязному и унылому, с парой давно высохших, мёртвых деревьев и растрескавшимся асфальтом.

— Я беру двадцать марок, — сказал Кристиан, угрюмо глядя на клиента, привалившегося плечом к исписанной стене и преградившему путь к отступлению. Он знал, что сейчас последует долгий и нудный процесс — мужик начнёт торговаться, сбивая сцену, и хорошо, если в итоге они сойдутся на пятнадцати марках.

— Хм, — клиент окинул юношу оценивающим взглядом, выдержал паузу и кивнул: — Годится.

Кристиан в волнении облизал сухие, потрескавшиеся губы: кажется, сегодняшний вечер можно назвать удачным…

— Ну, приступай.

Парень послушно опустился на корточки и начал торопливо расстёгивать ремень и джинсы безносого. Запустив дрожащие от слабости пальцы под резинку трусов, он прикрыл глаза — не хотелось разглядывать очередной грязный хер. Зачастую недостаток зрительной информации заметно облегчал процесс работы. Немного мускусный запах ударил в ноздри — терпимо, похоже, этот мужик за гигиеной следит.

Кристиан обхватил ещё вялый член губами. Не сказать, что за эти два месяца он овладел искусством минета, но самые примитивные навыки освоил. После пары плавных движений головой вперёд и назад, член стал твёрдым и неприятно заполнил рот. Тяжёлая ладонь лёгла Кристиану на затылок, побуждая взять глубже.

Мужчина возбуждённо сопел, наматывая длинные волосы юноши на кулак, и резко двигал бёдрами, толкаясь во влажное шелковистое горло. Кристиан смаргивал набегающие от боли слёзы и изо всех сил старался сдержать рвотный рефлекс. Дышать было трудно и напряжённо сведённые челюсти уже устали, но он не смел оттолкнуть клиента — двадцать марок, всё-таки… за них стоило потерпеть.

И всё же Кристиан закашлялся, когда горько-солёная сперма хлынула в глотку. Упав на колени, он судорожно кашлял, отплёвываясь и вытирая навернувшиеся слёзы.

— Глотай, — зло прошипел безносый, дёрнув его за волосы. — Глотай, сучёнок.

Кристиан с трудом проглотил остатки и попытался поднять голову. Изуродованное лицо, перекошенное оскалом, пугало. Юноша мотнул головой, давая понять, что хочет освободиться, но был грубо вздёрнут на ноги — вестимо, клиенту понравилось держать его за волосы, и он решил содрать с него скальп. На память.

— Шавка, — голос прозвучал почти ласково, а затем последовал удар по лицу. Ещё. И ещё один.

Кристиан дрожал, жмурясь и тщетно пытаясь отвернуться. Сопротивляться было бесполезно — даже когда он был в хорошей форме, против такого громилы у него не было никаких шансов, а уж теперь, когда он ослаб от голода и болезни — тем более.

Безносый бил его по лицу открытой ладонью — видимо, не собирался уродовать, но оплеухи были полновесными и болезненными. Кажется, он что-то говорил, но Кристиан не слышал — предобморочный звон в ушах всё перекрывал. Кровь из носа уже не капала редкими каплями на и без того не слишком чистую футболку, а текла двумя ровными ручейками, но, похоже, этого мучителю было мало. Страх и какая-то детская, нелепая обида, слились в одно — за что он так? Бесполезно спрашивать. Возможно, ему просто нравится мучить тех, кто слабее. В детстве, небось, мухам лапки отрывал, а потом котят топил.

— Да убей уже, — отчаянно, из последних сил выкрикнул юноша. — Ну!
— Не-ет, это слишком просто, — ласково, как несмышлёному ребёнку, улыбнулся безносый и, замахнувшись, снова ударил.

Кристиан задохнулся от новой вспышки боли, белой молнией сверкнувшей под зажмуренными веками, и, наконец, потерял сознание.

***

Когда он снова открыл глаза, небо в узком проёме меж домов было уже совсем тёмным. Кристиан с минуту лежал, в оцепенении глядя на тусклые, неузнаваемые звезды. В детстве он любил их и знал все по именам — даже хотел стать астрономом, вот глупости же. Кажется, как это было недавно…

Внезапное ощущение комка в горле заставило его сглотнуть и тут же закашляться. Кристиан почувствовал, что задыхается. Он резко сел — перед глазами снова всё поплыло, — и уткнулся лицом в колени. Что-то инородное было в горле, оно царапало и раздирало гортань. Кристиан подумал на долю секунды, что умирает. Но нет — нет, этого не может быть, нет, только не так…

С силой ударив себя по диафрагме, каким-то чудом он смог выдохнуть, выхаркнуть то, что мешало — и с удивлением смотрел на смятые, изжеванные купюры. Клиент все-таки заставил его проглотить. Кристиан усмехнулся и утёр набежавшие от кашля слезы. Двадцать марок. Хоть в этом громила был честен.

Чувства возвращались не сразу — ноги были словно чужие, шею и плечи сводило судорогой. Но он жив, чёрт подери, жив. Это уже хорошо. Кристиан провел рукой по лицу — кровь засохла и больше не пачкала. Ещё лучше.

Держась за грязную стенку, он поднялся с земли. Колени заныли противной, назойливой болью — отбил, когда падал; челюсть наверняка теперь будет щелкать неделю. Следов другого насилия, однако же, не было. И — двадцать марок!

Даже шум улицы казался теперь не таким уж пугающим. Город жил — радостной загробной жизнью. Голова снова кружилась, но не так сильно как раньше. Кристиан поймал себя на мысли, что проглоченное, видать, усвоилось — и хохотнул хрипло, испугав пару пожилых бюргеров. Да он почти что вампир. Инкуб — или, учитывая способ питания, суккуб. Мифология была вторым его интересом после астрономии.

Кристиан прикинул, из какой забегаловки его выкинут не слишком жёстко. Турецкое бистро не подходило, а в Burger King он и сам бы не рискнул из-за вечно вопящих личинок. Остановив свой выбор на ближайшем Макдональдсе, Кристиан проскользнул в стеклянные двери. Галантно придержал створку для какой-то страдающей ожирением негритянки — та в испуге отпрянула, — и мимо охраны, мимо касс, мимо ровных рядов пластиковых жёлтых столов чумным божеством прошествовал в мужской туалет.

Подперев дверь изнутри шваброй, Кристиан стянул через голову испачканную футболку и долго плескал водой в лицо. Нацедив жидкого мыла в ладонь, попытался почистить зубы — челюсть тут же свело от холода. Кристиан ожесточенно тёр дёсны, растирал скулы, шею — тщетно, знал ведь, что грязь не отмыть.

«Шавка». Этот человек назвал его шавкой. Кристиан принюхался — казалось, от одежды и вправду тянуло псиной. Не удивительно — если он спит в обнимку со своим псом. Ночи-то холодные в августе. Кристиан поднёс к лицу сальную прядь. Вот, даже волосы все пропахли…

Неделю назад у него был клиент — богатый, но, сука, жадный: сторговались с ним на десяти марках, и то с трудом. Этот милый на вид старичок привел Кристиана в свою квартиру, и лишь заперев дверь, рассказал, чего именно от него хочет.

— Побудь собачкой.
— В смысле? — тупо переспросил Кристиан.
— Скажи «гав», — пояснил извращенец.
— Ну, гав.
— Нет, как собачка…

И Кристиан выполнял всё, что просил старый педик: ползал на четвереньках, приносил вещи, гавкал на все лады. Даже поел из миски собачий корм — это, впрочем, он сделал почти с удовольствием. Наконец, старик попросил:

— А теперь пописай на меня. Как собачка.
— Да без проблем, — обрадовался Кристиан. — Гав-гав, блядь.

В дверь постучали. Кристиан замер — с намыленной головой, полуголый, — но кто-то снаружи был не слишком настойчив. Пока. Значит, у него есть ещё пара минут, прежде чем охрана вышибет дверь.

И когда через сто девятнадцать секунд ручка ударила в кафель, Кристиан стоял спиной к зеркалу, невинный и почти что чистый. С улыбкой школьного старосты он протянул взбешённому администратору высушенную купюру.

— Два больших молочных коктейля, пожалуйста, — и галантно уточнил: — Мне с собой.

***

— Собака, — позвал Кристиан, входя в сквот. — Эй, собака.

Ему нравилось, что у дворняги нет клички — это было очень по-экзистенциалистски. Ещё круче было бы завести кота и назвать его Человек. Но Кристиан не хотел звать «своим» ни одно из живых существ. Он сам по себе, и они свои собственные. Тем не менее, он волновался.

— Тупое животное... Не выходишь меня встречать, да?

Он открыл дверь своей комнаты ногой — руки были заняты парой стаканов. Быстро окинул всё взглядом: гостей за время его отсутствия не было, ничего из вещей — зеркало, матрас — не пропало…

— А, вот ты где!

Собака лежала в углу, свернувшись клубком, и мелко дрожала. Кажется, за пару часов ей стало хуже.

— Ну, чего ты?.. — протянул Кристиан.

Он опустился на корточки, осторожно коснулся лохматого уха — псина даже не пошевелилась. Кристиан попытался развернуть к себе её морду: хотел влить в пасть немного молочного коктейля — ну а вдруг? — но понял, что это уже не нужно. Животное умирало. Его собака, мать её, умирала!

Кристиан медленно поднялся с пола. Вышел из комнаты — стараясь не слишком шуметь, сдерживая рвущийся из груди вой. Закрыл дверь — и впервые за весь этот день заплакал по-настоящему.

***

Он похоронил пса в песочнице, которая каким-то чудом сохранилась во дворе его сквота. Перед самой смертью собака ткнулась мордой Кристиану в ладонь, как будто прощалась и просила прощения за то, что оставляет его одного.

Грязный песок затвердел и с трудом поддавался, но Кристиан упорно, с ожесточением рыл его, ломая ногти и раня руки. Как назло, ничего пригодного для выкапывания ямы и последующего зарывания он не нашёл.

Он вернулся к себе в комнату, привычно скользнул взглядом в облюбованный собакой угол. Грязная подстилка — вот и всё, что осталось. Кристиан сморгнул снова набежавшие слёзы и вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь, как будто боялся потревожить тишину.

Сейчас он как никогда остро почувствовал своё одиночество. Приступ жалости к себе был настолько сильным, что юноша даже подумал, не вернуться ли ему домой.

Да, это был вариант. В конце концов, никто ведь его не выгонял. Но от одной мысли становилось невыносимо — родители так гордились им, а он не оправдал их надежд. И всё из-за глупой, демонстративной выходки. Тогда он чувствовал себя почти героем…

Нет, домой нельзя. Мать начнёт сюсюкать, убеждая его (и себя в первую очередь), что «волчий билет», с которым его выперли из школы чуть ли не перед выпускными экзаменами, это ничего: можно освоить какую-нибудь рабочую профессию — это гораздо практичнее, чем научная деятельность, и уж конечно он всегда сможет заработать, потому что плотники (как отец) или там сантехники всем нужны, а диссертации, исследования какие-то… это так, неважное совсем, мало кому понятное, и не приносящее стабильного дохода. Отец будет просто молчать, всем своим видом подчёркивая, что всегда знал — ничего из Кристиана не выйдет: умными словами он говорить научился, а вот чему-то действительно полезному — нет. Брат и сёстры… о, эти язвы наверняка не дадут ему покоя.

Думая об этом, юноша отмыл руки, истратив запас питьевой воды. Надо будет опять складывать двухлитровые бутылки из-под минералки в рюкзак, и тащиться до ближайшей водоразборной колонки — пережитка довоенных коммуникаций. Вода из неё текла грязная, зато бесплатная. Но за водой он сходит потом, утром. Сейчас там уже слишком темно — поблизости нет ни одного целого фонаря, а набирать воду практически вслепую, подсвечивая себе зажигалкой, занятие не самое простое. Но находиться в сквоте казалось слишком тягостным, а значит, оставалось одно — пойти на Цоо и попытаться ещё немного заработать.

Кристиан содрогнулся, представив себе, что встретит там безносого. Заодно дал себе зарок — иметь дело только с вокзальными клиентами, никаких случайных встреч на улице. Конечно, и на станцию приходили совершенно отмороженные типы, однако там хотя бы можно было отказаться идти с ними непонятно куда и предложить в качестве альтернативы тамошний мужской туалет.

Юноша не боялся столкнуться на вокзале с кем-нибудь из знакомых — они бы его не узнали. Даже мать прошла бы мимо, отводя взгляд от болезненно тощего парня, не признав в нём старшего сына. Оно и к лучшему. Раз в месяц он звонил домой из телефона-автомата, насобирав оброненные на улицах монетки, и уверял её, что с ним всё хорошо.

***

На станции всё было по-прежнему — граффити на стенах и колоннах, грязный пол, дрыхнущие на лавках пьянчуги и бухоловы, обчищающие их карманы, снующие пассажиры, парни и девушки с землистыми лицами, старательно делающие вид, что просто прогуливаются, и их клиенты, маскирующиеся под пассажиров. Глядя на своих «коллег», Кристиан каждый раз думал, что у него ещё не всё так плохо: пусть он вечно голоден, а от недостатка витаминов шатаются зубы и ноют суставы, зато он не сидит на эйче — ему не приходится тратить заработанные жалкие гроши на очередную дозу, пресмыкаться перед пушерами и опасаться облав. Хотя бы одна приятная новость.

Он стоял, привалившись к шершавой колонне, и наступал носком стоптанного ботинка на пластиковый стаканчик. Хруп, хруп-хруп, хруп, хруп-хруп. Нервный ритм. Стоящий неподалёку парень-джанки бросал на него раздражённые взгляды. Кристиан не был игловым, и потому его не считали «своим». А он-то наивно полагал, что найдёт своё место среди сверстников. Собственно, поэтому он и пошёл на Цоо. Ну и в силу стойкого отвращения к физическому труду. Теперь он бы с радостью взялся разгружать машины, рыть ямы — да что угодно, только вот сил у него хватало лишь на то, чтобы держаться прямо и не особенно часто спотыкаться при ходьбе.

Кажется, сегодня ему ничего не обломится. Клиенты деловито, с видом покупателей в мясной лавке оценивали живой товар, и неизменно проходили мимо него, как будто не замечая. Наверное, стоило вернуться в свою сырую комнатушку, но Кристиан был пока не готов к этому — без собаки сквот сразу стал казаться чужим. Забавно — он ведь обзавёлся там друзьями, а ближе всех оказалась старая псина.

Друзья… парень тяжело вздохнул. Все эти бунтари, панки, искатели приключений из благополучных семей (вроде него) и бегущие от всеобщей воинской повинности были отличными ребятами, но всё-таки не теми, кто понимал его. Вот с Эндрю — другое дело, ему можно было полностью доверять, и скучно с ним не было. Жаль, что родители услали его в Амстердам под предлогом обучения — Кристиан подозревал, что на самом деле они перестраховывались и помогали ему избежать службы в бундесвере. Хорошо придумали.

Юноша отпихнул в сторону растоптанный стаканчик и скучающим взглядом оглядел платформу. Ничего интересного. Мимо, гордо задрав нос, прошла девушка в клетчатом платье. Очень похожа на его бывшую. Возможно, она и есть. Кристиан пристально смотрел ей вслед. Нет, походка как будто не та. Впрочем, так могло казаться из-за того, что она держалась неуверенно на непривычно высоких каблуках. Нет, всё-таки, не она. Вроде бы. Да и какая разница?

Через неделю после того, как Кристиан ушёл из дома и ещё чувствовал себя невъебенно крутым бунтарём, он заявился к подруге с букетом каких-то голубеньких цветочков, сорванных с клумбы в парке. Букет она приняла, кисло улыбнувшись: «Извини, Крис, ты больше не должен сюда приходить — папа запрещает мне общаться с тобой» — и захлопнула перед его носом дверь. Папа запрещает… ну конечно, он же теперь больше не председатель ученического совета, в иерархической пирамиде он переместился с верхушки в самый низ. Кристиан тогда стоял на её пороге, как оплёванный, и не мог поверить — а как же все многочисленные заверения в том, как сильно-сильно она его любит? И как же та ночь в походе, когда они всё-таки переспали, ускользнув от бдительных учительских очей? Она что, встречалась с ним только из-за статуса? Чтоб одноклассницы, всячески пытавшиеся привлечь его внимание, локти себе погрызли от зависти? Впрочем, после грандиозной попойки, которую устроили его новые соседи, дабы поддержать морально, Кристиан о бывшей почти и не вспоминал — видимо, его привязанность к ней не имела ничего общего с любовью.

Все его отношения заканчивались подозрительно легко. Напрашивалось два вывода: либо он не умел любить, принимая за это чувство обыкновенное влечение к объекту противоположного пола, либо ценность любви значительно преувеличивали. Юноша едва сдержался, чтоб не рассмеяться — стоя на Цоо, только и размышлять о высоких чувствах.

— Сколько берёшь? — деловито осведомился кто-то.

«Сколько дают» — хотел было огрызнуться Кристиан, но сдержался и поднял взгляд на потенциального клиента.

Это был пожилой мужчина в чёрном пальто, худой и высокий. Очень приличного вида, отметил юноша. Такого не ждёшь встретить вечером на вокзале. Похож на какого-то пастора — ну, священника точно. Седина, лысина… И нос на месте, что радует.

— Так сколько?
— Двадцать марок, — выпалил Кристиан — так и не научился произносить свою стоимость спокойно, с ленцой, как завсегдатаи. Наверное, даже покраснел, идиот.
— Мгм, — мужчина поджал губы.

— Эй, привет! — вдруг возникла опять девушка в клетчатом платье. Она поднырнула откуда-то слева и влезла между клиентом и Кристианом.
— Я беру пять, а делаю то же, — громко заявила она, нагло косясь на проходившего полицейского. — Пять марок, а, старичок? Здесь, где угодно, — и выдула пузырь ярко-розовой жвачки.

Кристиан ощутил отчаянное желание намотать на кулак волосы этой маленькой дряни — красивые, кстати, каштановые и длинные, — и ударить её пару раз лицом о колонну. Эти джанки совсем обнаглели!

— Пойдем, — коротко бросил старик.
— Ой, хорошо! Так куда ты сказал?..
— Я обращался к нему, — «пастор» смерил девушку ледяным взглядом и, развернувшись, направился к выходу в город.

— Это тебе так просто с рук не сойдёт! — прошипела девчонка в лицо Кристиану. Глаза у неё были совсем чёрные от расширенных в подступавшей ломке зрачков, кожа вблизи походила на серую обёрточную бумагу. Точно, джанки. Как будто могло быть иначе…
— Ну-ну, — усмехнулся Кристиан. — Удачного вечера.

И, замирая от непонятного волнения, поспешил за клиентом — высокая фигура уже терялась в толпе.

«Такси, блин — вся в клеточку. И чья взяла? Он выбрал меня. Теперь бы ещё денег дал…»

— В машину.

Кристиан послушно залез на переднее сидение старенького трабанта, серого в темноте. Ему случалось несколько раз отсасывать клиентам прямо в их автомобилях на парковке перед Цоо. Этих людей заводила опасность быть обнаруженными — или они брезговали станционным туалетом. Сегодняшний, кажется, был как раз из чистюль.

Кристиан уже облизал губы и потянулся к ширинке водителя, когда услышал вдруг звук мотора.

— Я не понял, — произнес юноша, стараясь, чтобы голос не очень дрожал.
— Мы едем ко мне.
— Так, говорю сразу — я могу только отсосать. За остальным вам лучше к кому-то другому, — Кристиан отодвинулся, насколько позволяло сиденье.
— Почему ты не в школе? — вдруг произнес «пастор» бесцветным голосом.

Кристиан поперхнулся слюной. Ну и поворот! Не рассказывать же этому педику всю свою подноготную?

— Я спросил, почему ты не в школе, — повторил старик, выруливая с парковки.
— Ну так ночь же, — хмыкнул Кристиан. — И август. А, и вообще, я закончил.
— Не ври.
— Я не вру! Мне уже восемнадцать.
— Ты выглядишь слабым и хилым, — процедил «пастор». — И больным.
— Уж какой есть, — огрызнулся Кристиан. Происходящее нравилось ему всё меньше и меньше.
— И ты дурно воспитан, — добавил старик.

С минуту они молчали. Фонари проносились мимо рыжими пятнами, неоновая реклама сверкала с быстротой стробоскопа. Время приближалось к полуночи, и улицы были заполнены праздной толпой горожан и туристов, наркоманов и шлюх, карманников и полицейских. И никому в этой толпе не было дела до неприметного серого автомобиля, который ехал по Курфюрстендамм.

— Знаете, я лучше пойду, — собрав всю храбрость, вдруг выпалил Кристиан. — Остановите где вам удобно…
— Тридцать марок, — каркнул старик. — А если будешь прилично себя вести и делать, что я скажу, ты получишь ценный подарок.
— Х-хорошо, — кивнул Кристиан. Двери машины всё равно были заперты.

***

— Раздвинь ноги шире. Не сдвигай. Да, вот так.

Сжав зубы, Кристиан повиновался. Он стоял на коленях лицом к белёной стене, сцепив руки за спиной и обхватив локти. Где-то над головой у него висел тёмный крест, протестантское простое распятие. Злая, богохульная шутка, пародия на таинство исповеди. Полностью обнажённый, Кристиан чувствовал себя освежёванным, вывернутым наизнанку. Лицо у него пылало от мучительного стыда, все мышцы ныли от напряженной унизительной позы. Но он терпел — не каждый день есть шанс получить тридцать марок.

— Не сдвигай, я сказал! И не шатайся ты так.
— Хорошо, — примиряющее кивнул Кристиан.
— Молчать. Знаешь, что по-хорошему надо делать с такими парнями, как ты?

Кристиан пожал плечами. Ему-то откуда знать?

— Вас надо сечь, — голос старика, скрипучий и наставительный, доносился откуда-то сзади. — Стегать розгами по вашим молодым наглым задницам, пока кровь не польётся рекой. Бить часами, чтобы кожа превратилась в лохмотья, а у вас появилось хоть немного уважения к старшим.

«К тебе-то оно вряд ли появится», — злорадно подумал Кристиан и едва удержался от стона — ноги совсем разъезжались, песчинки с пола впивались в колени.

— Слушай внимательно!
«Окей, окей. Весь внимание».
— А знаешь, что надо сделать с тобой?
«Заплатить денег и отпустить восвояси?»

— Что я бы хотел с тобой сделать?.. Выставить на площади в таком виде, раскрытым для всех, с раздвинутыми ногами, — старик довольно причмокнул. — По-хорошему, их стоило бы тебе отрубить. Я хочу, чтобы каждый мог тобой пользоваться. Люди брали бы тебя по очереди — десятки, сотни людей, всех рас и сословий, старые и молодые, святые и грешники. И каждый изливался бы тебе вовнутрь, — голос старика дрогнул. — Твой живот раздулся бы от их семени, оно смешивалось бы с твоей кровью, пока мера блудодеяний твоих не исполнилась бы…

«Если бы да кабы… Господи, что за безвкусный мрачняк?»

— Ведь ты же шлюха, подстилка… Тебе нравится чувствовать внутри большой член. Сколько их поместится в твоей растраханной дырке? Два? Может, три сразу? Только и думаешь, как насадиться поглубже, — любовно шептал сумасшедший. — Маленький педик. Сучка. Ты любишь, когда тебя жестко дерут, да?

Кристиан до боли сжал зубы. Нет, тридцать марок определенно не стоили таких унижений. Слова, безумные и обидные, жалили его в самое сердце. Да как этот урод вообще смеет?!!

— Ты только и годен на то, чтобы скакать на хуях, целыми сутками… как маркитантка. Будешь моей походной женой, девочка?..
— Бля, заткнись, — Кристиан обернулся.
— Что? — не понял старик.
— Деньги давай. Двадцати хватит.
— Но мы не закончили, — жалко улыбнулся старик. — Я хотел…
— А я не хотел. Всё, — юноша встал с пола. — И… мне не нравится, когда… Я никому не даю себя трахать. Вот, — с глупой гордостью выпалил Кристиан.
— Значит, не нравится? Кажется, твой «приятель» другого мнения, — ухмыльнулся старик, опуская глаза.

***

Кристиан корчился на матрасе, задыхаясь от ненависти к себе. Там, у старого психа, он смог всё обратить в шутку: дескать, понравился голос настоящего мужика («пастор» улыбался криво и жалко); посоветовал даже, где искать более подходящих кандидатов — в конце перрона, ближе к туалетам, стоят те, кто не только берут в рот, но и дают в зад — в любой последовательности и без гигиенических процедур. Особенно отличается небрезгливостью одна девушка в клетчатом платье, вот её и ищите.

Кое-как он добрался до дома: старик дал ему тридцать марок и «ценный подарок» в придачу — новенькую мини-библию, пахнущую типографской краской. Кристиан книгу не открывал — смотрел в окно автобуса. Получилось даже не плакать.

А теперь его наконец-то пробило на беззвучную сухую истерику. Кристиан старался дышать равномерно, давил руками на диафрагму — но всё равно как-то нелепо втягивал, втягивал воздух, не чувствуя в нём кислорода. Отвратная, бесконечная ночь. Проклятая жизнь!

Никогда раньше он не позволил бы делать с собою такие вещи. Ладно отсосы, ладно побегать на четвереньках — но этот старик его поимел, и не суть, что морально. А Кристиан никому не позволил бы себя трахать.

Юноша вздрогнул и усмехнулся. Ну, как никому… Теперь — не позволил бы.

Весной, когда всё казалось ещё невинно и просто, он решил бороться с собственной буржуазностью всеми возможными способами. Для начала Кристиан отправился в самое веселое место — гей-клуб, благо уже стал большой. Это был подвал — бывшее бомбоубежище на окраине Кройцберга, — известный среди школьников как «тёткин дом» (или там было ещё более нелепое название?).

На удивление, его пустили. Даже не спросили паспорт, продавая коктейль. Кристиану это понравилось — его признали достаточно взрослым, и он с первым же глотком «пьяной вишни» почувствовал ко всем в зале невероятное расположение. Со второго стакана оно превратилось в любовь. Все мужчины, молодые и старые, накрашенные и в цивиле, ему оч-чень нравились. Они разговаривали оживленно, шутили, целовали друг друга при встрече и на прощание… Пожалуй, он тоже не прочь был бы стать геем.

Кристиан сидел в ватной густой тишине и зачарованно следил за мерцанием гирлянд в баре. Какой-то парень подсел к нему и угостил новым коктейлем, заботливо уточнив, что он должен быть крепче двух предыдущих. Они поболтали — Кристиан не видел чётко лица собеседника, но успел рассказать, что в древнем Египте выделяли семь видов души. Он-то в этот момент ощущал явное их единство.

Парень предложил пойти в парк. Кристиан согласился — звёзды должны были в эту ночь светить офигенные, и он мог многое про них поведать. Они со спутником брели по аллее, и Кристиан постоянно дергал того за рукав: смотри, а это Плеяды! — когда парень вдруг покачнулся и повис на Кристиане, вжав его спиной в дерево.

Это было так странно, что Кристиан в первую минуту не сопротивлялся, а потом было поздно. По-звериному лизнув щёку, парень начал целовать его шею — Кристиан мотал запрокинутой головой, но не отталкивал. Быть геем ему пока нравилось.

А потом началось совсем странное. Парень рухнул вдруг на колени, — Кристиан хотел уже его поднимать, но не был уверен в своей координации, — и потянулся к брючному ремню. Кристиан вздрогнул от внезапного холода, когда спутник стянул его штаны до середины бедра вместе с бельем. В следующую секунду он задохнулся от стыда и восторга — парень взял в рот его член.

Несмотря на опьянение, у Кристиана мгновенно встал. Ситуация будоражила — в конце аллеи шумела группа студентов, кого-то били, — а парень выделывал губами такие вещи, что Кристиан чувствовал — ещё секунда, и он стечет вниз по стволу лужицей расплавленного металла. Он изо всех сил сжимал зубы, стараясь не застонать, не выдать себя — и лишь беззвучно скулил, когда парень заглатывал его член почти до основания, а потом мучительно медленно подавался назад, и снова двигался головой навстречу.

— Оближи их, — спутник поднес к лицу Кристиана два пальца, средний и указательный, и юноша с удовольствием выполнил просьбу. Пока что гейство казалось ему очень приятным и ненапряжным занятием.

В следующую секунду он изменил свое мнение — пальцы оказались в опасной близи от его самой стратегически важной точки. Кристиан хотел уже возмутиться, мол, как-то это по-пидорски — руки в жопу совать, но парень уже вошел по вторую фалангу и начал двигать пальцами внутри в такт своим движениям ртом.

И тогда Кристиан почувствовал, что его уносит уже абсолютно. Он не знал, сколько это продолжалось. Поначалу было чуть неприятно и странно, но потом небольшая тягучая боль отступила перед захлестывающим, выворачивающим каким-то чувством внутри…

— Какой ты узкий, — хмыкнул парень, поднимаясь с колен. Кристиан попытался светски заметить, что он вообще-то довольно широк в кости, просто сейчас похудел, когда его развернули лицом к шершавой коре. В следующий миг он почувствовал между раздвинутых бёдер влажный холод какого-то крема. А потом была настоящая боль. И вот её он уже терпеть не мог.

— Ну, ты прости, я не думал… что я у тебя первый. Я думал, ты… а, впрочем, неважно, — парень нервно курил, сплёвывая то и дело на землю комочки белёсой пены.
— Что — я?!! — проревел Кристиан. — Ну, говори!
— Более… опытный. Прости, прости.
— Ты мне там всё повредил! — выл Кристиан. — Мне теперь сидеть больно!
— Ну, дай я посмотрю, — попытался исправить ситуацию парень. — Могу поцеловать, где болит…
— Не надо ничего целовать! И я не пидор! Не надо вообще меня трогать! — Кристиан задыхался в истерике.
— Ну ок, ок, — парень нахмурился. — Слушай, пусть это останется между нами. Никому не рассказывай, хорошо?

Кристиан хаотично помотал головой. После того, как самая нежная часть его тела испытала такие приключения, он сделался несколько невербален.

— Вот, — парень протянул ему пару смятых купюр. — Держи на мороженое. И мой совет — не ходи больше по взрослым клубам. Лады?
— Очень надо, — фыркнул Кристиан, машинально засовывая купюры в карман.

Мог ли он знать, что полгода спустя этот жест станет для него одним из самых привычных?..

Chapter Text

Кристиан проснулся среди ночи. Точное время он не знал — обменял дешёвые наручные часы на кефир ещё месяца три назад. Парень зажал уши, чтобы не слышать пьяных радостных воплей, доносящихся со двора, но тщетно. Нормально выспаться ему не дадут. Кто-то, гнусавя и жутко фальшивя, распевал незамысловатую песенку про Сида и Нэнси, судя по хромающей рифме, собственного сочинения. Кристиан содрогнулся, представив, что это безносый, но быстро прогнал эту мысль — он знал, кто это голосит.

Скинув кусачее одеяло, стащенное из ночлежки, Кристиан медленно, чтобы не закружилась голова, поднялся и вышел из комнаты. За соседней дверью громко и на разные лады храпели — везёт же им, упьются, и канонадой не разбудишь. Юноша прокрался на тёмную лестницу и, привычно ведя рукой по выщербленной стене, стараясь не оступиться, спустился вниз.

Компания панков, жгущая во дворе костёр, оказалась незнакомой. Кристиан знал только поющего, Гнуса. Звали его так не только из-за гайморита — характер у него был действительно гнусным. Остальные были новенькими, поселившимися тут пару дней назад, Кристиан видел их всего раз или два.

— Эт чо такоэ? — один из «стаи» попинал ботинком холмик в песочнице, на бортике которой все они примостились.
— Я вот тоже смотрю, смотрю, вроде как есть чо-та там, — подал голос прыщавый пацанёнок лет четырнадцати.
— Мож, бухло закопали, типа спрятали? — с надеждой предположил обладатель синего примятого ирокеза.
Кристиан очень пожалел, что его друзей загребли за массовую драку, и никто не поможет ему прогнать этих горластых… с могилы.
— Э-э-э! — издал он возмущённый возглас, когда двое пришлых принялись деловито разрывать песок. Он столько времени потратил, чтобы похоронить собаку, а они собрались её беспокоить, никакого уважения к мёртвым! — Нет там бухла, вообще ничего такого нет.
— А ты откуда знаешь? — с подозрением уставился на него бритый тип.
— Да уж знаю, — насупился Кристиан, сунув руки в карманы норовивших соскользнуть джинсов.
— Дык это ж его псина, — узнал Гнус седую морду, показавшуюся из-под грязного песка. Он вскочил и, размашисто прошагав к Кристиану, схватил его за ворот футболки. — Ты что ж это, еблан-баклан, антисанитарию разводишь, падаль всякую прямо под окнами закапываешь?!

В любой другой момент услышав от не слишком-то дружившего с гигиеной Гнуса об антисанитарии, парень бы посмеялся, однако сейчас ситуация к тому не располагала — Гнус наконец-то нашёл повод до него докопаться (Кристиана он невзлюбил сразу, с первого дня знакомства), и взгляды его собратьев не предвещали ничего хорошего.

— Её нужно было похоронить, — упрямо проговорил Кристиан, глядя на Гнуса с высоты роста, сверху вниз. — И вы не смеете её трогать!
— Уёбушек, ты, кажись, не догоняешь — ситуация не в твою пользу, — панк легонько тряхнул его за ворот. — Я ж могу тебя рядом с этой падалью прикопать.
— Антисанитария, — напомнил Кристиан и получил лёгкий тычок в живот. Почти даже не больно.
— Вали отсюда по-хорошему, — прогнусавил противник. — Нечего пидорам тут делать.
— Чт… чт… — от изумления юноша даже утратил дар речи: он глупо открывал рот, как выброшенная на берег рыба, и таращил глаза.
— Думаешь, никто не знает, что ты на вокзал ходишь? — скривился Гнус.
— Я…
— Выметайся отсюдова, вот прям щас!
— Посмотрел бы я, как ты будешь объяснять Рэту, куда я делся, — фыркнул Кристиан. Рэт был крут, и Гнус его боялся.
— А чо объяснять? — панк пожал плечами и ещё раз тряхнул Кристиана — ишь, по-настоящему не бьёт — брезгует, руки об «пидора» пачкать не хочет. — Скажу, что домой к мамке свалил, всем привет передавал, печалился, что не дождался.
«И ведь так и скажет. И поверят», — с горечью подумал юноша.
— Давай, уматывай, — дохнул на него гнилью Гнус. — Считаю до трёх.
— Дай хоть вещи заберу.
— Нет, — Гнус подозревал, что это уловка — вернувшись в сквот, пидарок кинется искать кого-нибудь из знакомых, и тогда для него, Гнуса, всё закончится херово. Да и матрас его (и что там ещё есть) очень кстати придётся — не ждать же, пока эта скелетина помрёт.
Кристиан прекрасно понимал, чем продиктован отказ Гнуса. Да ямбись оно всё хореем! Лучше и правда уйти по-хорошему, а то станется с этого ублюдка его обшмонать (деньги он спрятал под стельку в ботинок, но кто знает, вдруг эта дегенеративная компашка увлечётся).
— Ладно, я ухожу, — согласился парень. Панки, внимательно наблюдавшие за этой сценой, кажется, сочли Гнуса невъебенно крутым — практически без единого удара, одной только силой убеждения он изгнал с территории её законного обитателя.

Гнус гаденько усмехнулся и отпустил Кристиана. Будь вместо него кто посильнее, он бы уже огрёб. Панк презрительно щурился, сверля взглядом тощую фигуру, понуро бредущую к лазу в заборе, окружающему сквот, и в глубине души радовался, что подвернулась возможность произвести впечатление на новых знакомых. Херово будет, если этот задохлик где-то пересечётся с Рэтом и всё ему расскажет, но Гнусу не впервой было выкручиваться.

— Ненавижу, блядь, гнусавых, — с чувством сказал Кристиан, протиснувшись в лаз между занозистыми досками и ступив на тротуар.

***

Только пройдя три квартала, он понял, какую глупость только что совершил. Все его вещи остались в сквоте — лёгкая куртка, бритва, припрятанная в тайнике сумка с паспортом и фотографией матери… и даже новая библия. Вот кретин! Испугался компании малолеток…

Мимо подозрительно медленно проехал чёрный автомобиль, дребезжа, словно мусоровоз. Кристиан на всякий случай отошел от обочины и вжался в холодный кирпич. Если кто-то хочет его похитить — пусть отрывает от стенки вместе с водосточной трубой. Но машина скрылась вдали, и юноша выдохнул почти что разочарованно — да кому он может быть нужен?..

Кристиан утешал себя — он вернётся. Вот рассветёт, и он сможет забрать свои вещи, найдет другой сквот… или друзья помогут. Точно, помогут. И всё будет ещё хорошо.

В то же время в глубине души он знал — это конец. Мироздание устало, наверное, делать намёки. Собака уже умерла, теперь его очередь. Оставался только один досадный вопрос.

Способ смерти.

Бритвы не было, высоты он боялся, а плавал наоборот хорошо — сказывались годы принудительного посещения бассейна. Отраву нужно было глотать, для петли требовалась верёвка… Кристиан усмехнулся — рано или поздно он сдохнет от голода. Только ждать было… скучновато.

Тридцать марок натирали ногу сквозь дырку в носке. Деньги… как глупо. И вдруг Кристиан понял, что делать.

Вокзал встретил его предутренней тишиной. Последние джанки слонялись между колонн, похожие на мертвецов — изжелта-серые, одутловатые или иссохшие. Нежить. Кристиан решительно направился к группе зомби.

— Мир! — гаркнул он. — Где вы мазь берете?

Три пары пустых крабьих глаз бессмысленно уставились на него.

— Ну, вмазаться. Джанк. Эйч, — Кристиан с каждым словом терял уверенность.
— Там. У Крстины спрси, — мертвец кивнул в направлении туалетов.
— Спасибо.

Девушка в клетчатом платье стояла у края платформы. Сейчас она выглядела куда лучше, чем с вечера — и явно бодрей: весело оглядывалась по сторонам и едва ли не пританцовывала. Наверное, был удачный клиент. И качественный порошок.

— Привет, — робко сказал Кристиан и махнул зачем-то рукой.
— Ты?!! — джанки подняла брови.
— Ага, — подтвердил Кристиан. — Я просто…
— Здра-авствуй, — протянула девица. — Ты что-то хотел?
— Да нет, собственно. Мы вчера… — начал Кристиан и вдруг понял, что собеседница обращается не к нему. Юноша обернулся.

Невысокий толстяк в тесной косухе мялся у него за спиной, всё никак не решаясь заговорить.

— Я беру пять, — наркоманка показала раскрытую руку. — Пять марок, лады?
— Хорошо, — сглотнул коротышка, кивая на Кристиана. — А он?
— А он ничего не берет и идет отсюда вообще! — прошипела девушка, умудряясь сохранять милое выражение лица.
— А я думал, что вы вдвоем, — огорчился толстяк. — Ну, тогда…
— Двадцать марок, — твердо сказал Кристиан. — Каждому.

***

— И чего же ты хочешь?..
— Просто немного вдохновить публику.

Чёрный автомобиль нёсся куда-то на окраину французского сектора. Район был незнакомый, чужой. На востоке небо уже розовело, и Кристиан подумал: неужели эта чертова ночь наконец-то закончится?..

— Что конкретно нам следует делать?
— Развлекайтесь себе, не сходите с кровати и не пяльтесь на наших гостей. Всё.
— Отлично, — девушка смотрела в окно, но Кристиан с легкостью представлял, какое у неё сейчас перекошенное лицо.
— Как насчет забивания колышков?
— Всё, что угодно.

Кристиану не понравилась легкость, с которой наркоманка на всё соглашалась. Колышки? Это что, ландшафтный дизайн? Они, как бы, не похожи на парочку садовых гномов…

— Кстати, как твоё имя? — толстяк сделал попытку быть дружелюбным.
— Следи за дорогой.
— Какое оригинальное, — восхитился водитель. — Но надо же мне как-то тебя называть.
— Кристиана, — буркнула девушка.
— А тебя? — толстяк очень рискованно обернулся.
— Кристиан, — сам не зная зачем, он назвал настоящее имя.
— У вас что здесь, Союз христианской молодежи? — заклокотало, забулькало где-то в недрах косухи.
— Давай за каждую тупую шутку ты будешь накидывать нам по две марки? Каждому, — огрызнулась зло Кристиана.
— Договорились, Следи За Дорогой, — развеселился толстяк пуще прежнего.

***

Их провели в квартиру с чёрного хода, по узкой и сырой лестнице. Одежду пришлось оставить в какой-то кладовке — там же и раздевались, задевая друг друга и путаясь в рукавах и штанинах. Кристиан стыдился своей худобы и выпирающих рёбер. Девушке явно было уже всё равно — быстрым жестом она стянула через голову платье. Белья она не носила. Кристиан невольно скользнул взглядом по тощей фигуре — а она ничего. Узкая талия, небольшая высокая грудь…

— Не пялься.
— Прости.
— Я знаю тебя всего час, но уже крепко и горячо ненавижу, — призналась Кристиана.
— Взаимно, — Кристиан с издевкой кивнул.
— Так. Готовы? — толстяк сунулся в дверь. — Идёте вон туда и поехали, — он кивком указал в центр комнаты, где на небольшом возвышении полярным айсбергом белела кровать с массой подушек.

Кристиана требовательно протянула ладонь:
— Деньги вперед.
— Но…

Девушка демонстративно взяла платье с вешалки, и толстяк, вздохнув, полез за купюрами.

— Теперь пошли. — Очаровательно улыбаясь и зажав деньги в кулак, Кристиана увлекла юношу на свет божий.

Квартира — а вернее, огромная студия — казалась претенциозной пародией на «Фабрику» Уорхола: серебристые стены, окна под потолком; мебель в стиле хай-тек чередовалась с явно найденными на помойке стульями и диванами. Вечеринка была в самом разгаре. Пьяно покачиваясь, гости спорили и громко смеялись. Мужчины в специально растянутых свитерах и бледные девушки с длинными челками — Кристиан ощутил укол ненависти к этой псевдо-богеме. Слишком уж они были чистые. Наверное, хорошо рассуждать о театре жестокости и смерти автора, когда у тебя есть банковский счет…

— Бля, это пати эк-зис-тенц-тциалистов, — процедила Кристиана уголком рта. — Смотри, платье как у Анны Кариной в фильме… как его там… про банду.
— Пошли, — Кристиан коснулся губами виска девушки. Он знал, как умильно это выглядит со стороны.

Нельзя сказать, чтобы их появление произвело фурор. Публика скользнула намеренно усталыми взглядами по голым телам, — а потом принесли новый поднос с коктейлями, и скучающие девочки отвернулись. Кристиана это даже порадовало. Всё-таки, не так стыдно.

Они стояли на коленях лицом к лицу в центре огромной кровати, чуть утопая в мягком матрасе. Кристиан скользил губами по шее девушки, проводил рукой по спине, каждый раз целомудренно останавливаясь в районе талии. Кристиана вовсю подыгрывала — запрокидывала голову, закрывала глаза и кусала потрескавшиеся губы.

— Я хочу тебя, — негромко сказал Кристиан, надеясь, что сможет сейчас… воодушевиться.
— Я тебя тоже. Убить, — прошептала ему на ухо Кристиана. Её позиция явно отличалась непримиримостью.

Ласково улыбаясь, Кристиан толкнул зазнавшуюся суку в грудь. Девушка навзничь рухнула на кровать — водяной матрас весь всколыхнулся, — и ловкой подсечкой под ногу повалила на себя Кристиана.

— Не торопись, — посоветовала она, когда Кристиан старательно процеловал путь от её пупка к подбородку. — Постарайся растянуть свой энтузиазм хотя бы на час.
Кристиан хмыкнул. Что за фантастика?.. Он же не порноактер-марафонец.

— Сама попытайся, — шепнул он, целуя родинку под левой грудью девушки.
— Я на джанке, я не кончаю, — философски посетовала Кристиана и выгнулась, застонав: — Да, да, пожалуйста…

Кажется, люди, наконец, заметили их присутствие. Кристиан понял это по наступившей в комнате тишине. Момент был критический.

— Кондомы всегда под подушкой, — прерывисто выдохнула Кристиана.
— А тебе не всё равно уже? — юноша впился поцелуем в подставленное горло. Наверное, останется след.
— Клиент хочет, чтобы мы их использовали, — и, зверея от инертной непонятливости партнёра, Кристиана сама извернулась и полезла в ворох подушек. Там и вправду пестрели какие-то россыпи грешных излишеств.

Предоставленный на время самому себе, Кристиан сплюнул в ладонь и провёл несколько раз по наполовину вставшему члену. Им же платят за процесс, а не результат, правда же?..

— Смотри, что я нашла, — Кристиана пихнула юношу в бок, уже совсем не романтично. — Круть какая!

Кристиан в ужасе смотрел на ярко-розовый искусственный член с креплением из ремней. И сейчас Кристиана застёгивала эти ремни вокруг своей талии. Двадцать сантиметров блестящего латекса выглядели весьма угрожающе.

— Что ты собираешься делать? — сдавленно просипел Кристиан.
— Смени выражение лица, — Кристиана наклонилась к его уху. — И помоги застегнуть.

Она повернулась спиной, и Кристиан, словно во сне, защёлкнул крепление. Наверно, со стороны это выглядело как эпизод высшего доверия у нежно любящей пары. Всё так же во сне он позволил поставить себя на колени и локти. Почему-то он не верил в то, что сейчас произойдёт. Она же шутит? Правда, она не всерьёз?..

— Ты чистый? — осведомилась Кристиана, игриво касаясь латексом бедра юноши.
— Ну… да, — кивнул Кристиан. В смысле, он не на джанке.
— Ясно. Растягивай себя сам, — девушка подпихнула ему под руку открытый тюбик клубничной смазки. — Можешь не торопиться.

Кристиан выдавил на ладонь немного блестящего геля. Тот выглядел странно съедобным и пах чем-то кондитерским, так что Кристиан не выдержал и лизнул ладонь. Публика встретила этот жест бурной овацией — всё внимание в комнате давно уже было приковано к происходящему на кровати. Гель, кстати, был горький.

Кристиана, тем временем, равномерно покрыла смазкой страпон и теперь с хлюпающим влажным звуком проводила сжатой ладонь вверх-вниз. При этом она чуть закатывала глаза, облизывала сухие губы и часто дышала — в девушке явно пропадала актриса. Театра жестокости после смерти автора.

— Ну, готов? — прошептала она, склоняясь к уху Кристиана и мазнув влажным членом его по спине.

Но Кристиан не был готов. Он даже ещё и не начинал. От одной мысли о предстоящем его била нервная дрожь — что уж говорить о подготовке?

Подавив тяжкий вздох, Кристиана смочила пальцы в лубриканте. Все приходилось делать самой.

— Тише-тише-тише, — зашептала она. Кристиан дёрнулся, почувствовав внутри её тонкий палец с длинноватым для подобного ногтем. — Расслабься. Не выталкивай.

Юноша сдавленно заскулил. Наверное, это было отдаленно похоже на стон страсти. Краем глаза он видел, что кто-то в толпе их фотографирует.

— Вот так, — Кристиана с трудом ввела внутрь второй палец. — Ну же, не зажимайся, хороший мой…

Слегка вращая рукой, она преодолевала сопротивление мышц, пока, наконец, не вошла до конца, на всю длину пальцев. Кристиан чувствовал мозоли и выступающие костяшки — это раздражало, но само ощущение заполненности было скорее приятным. Он застонал, и теперь вполне искренне. Насколько это слово было применимо к их ситуации.

— Ладно, сойдет, — Кристиана вздохнула, осторожно покачивая, вынула пальцы… В следующий миг Кристиан почувствовал холод и противную влажную тесноту — девушка лихо выдавила остатки смазки в его многострадальную задницу прямо из тюбика.

— Люблю такие упаковки, — радостно заметила Кристиана, покрепче обхватывая бока своего вынужденного любовника. — Ну, поехали.

— «Поехали», пфф… тоже мне, нашлась… — прошипел Кристиан тихо, сквозь зубы, — ГагаААААААарин!
— Ух ты, как концептуально, — не расслышав начало фразы, восхищённо выдохнул один из псевдоинтеллектуалов в искусно подклеенных скотчем очках.
— Она вторгается в него как в космос? — предположил его собрат с видом заправского эстета.
— А мне кажется, Гагарин тут вообще ни при чём, — высказалась девушка, держащая тяжёлый бокал с коктейлем, манерно отставив мизинчик (видимо, чтобы всем было видно неровно обкусанный ноготь). — Подозреваю, тут кроется какая-то шовинистическая метафора…
— Почему шовинистическая? — встряла блондинистая особа. — Скорее, феминистическая — она же его…
— То-то и оно! В последние годы мужчины жалуются, что женщины смещают их с привычных социальных ролей, они опасаются, что на смену фаллоцентрической культурной парадигме придёт вагиноцентрическая и они окажутся в… в положении угнетённых! — взмахнула бокалом девушка, едва не облив блондинку. — Думаю, это визуализация мужских страхов.
Окружающие согласно закивали.

Кристиан ничего этого не слышал. Он судорожно стискивал простыни, стараясь сдержать слёзы и не заорать. Кристиана крепко вцепилась в него, впилась ногтями в бока и трахала с таким остервенением, словно он воплощал собой универсальный образ всех её клиентов — с воображением у неё наверняка было хорошо, поскольку под типаж среднестатистического извращенца с Цоо парень не подходил.

— Посмотрите, какое одухотворённое страдание на лице этого юноши! — восклицал кто-то тоном искусствоведа. — Как он поднимает вверх в безмолвной мольбе полные слёз глаза! А эти проступающие сквозь полупрозрачную кожу рёбра! Воплощение беззащитности! — бился некто в эстетическом экстазе.
— У меня, между прочим, тоже рёбра выпирают, — зло прошипела Кристиана и в очередной раз яростно двинула бёдрами. Её бесило, что всё внимание досталось этому щеглу.

Кристиан мотнул головой, чтобы волосы упали на лицо — хотелось сбежать, спрятаться — и, поджав руки, тяжело опустился на матрас. Плевать, что так поза выглядела ещё бесстыднее и, судя по возгласам, это пришлось по душе собравшимся выпендрёжникам — он не хотел, чтобы кто-то из них видел его лицо и горячие дорожки слёз, ползущие по щекам. Кристиана хлопнула его по костлявой заднице — со всей силы, от души, и Кристиан понадеялся, что она отбила руку.
Он терся щекой и грудью об гладкую ткань и с тоской думал, сколько ещё эта экзекуция будет продолжаться. Зрители не теряли к ним интерес, кончить он не мог, сучке со страпоном было вообще зашибись.

Чьи-то пальцы бесцеремонно убрали волосы с его лица. Кристиан открыл глаза и с ужасом увидел склонившегося над ним безносого. Он надменно, с чувством собственного превосходства, ухмылялся, отступая назад, к зрителям. Юноша почувствовал, как на него накатывает волна ужаса и в глазах темнеет.

Кристиана, заметив, что «любовник» вот-вот вырвется, налегла на него всем телом и, делая вид, что целует его спину, раздражённо прошипела:
— Чего дёргаешься?
— Тот… безносый…
— А, Бертрам, — в шёпоте Кристианы слышалась неприязнь пополам со скукой. Так говорят об обыденных неприятностях, незначительных, но неизбежных. — Познакомились уже, да? — прозвучало злорадно.
— Ч…что он тут делает? — обречённо зажмурился Кристиан.
— Ну, он тоже какой-то прибогемнутый. Журналист или что-то типа того, — пояснила девушка, принявшись ему надрачивать — видимо, развлечение начало ей надоедать и она решила, что пора заканчивать.

«Валить отсюда. Срочно», — юноша кусал губы, пытаясь переключиться на действия Кристианы. Ничего не скажешь, действовала она умело, но доведённые до автоматизма движения пальцев и боль убивали всё возбуждение.

— Да кончай ты уже, я отсасывать тебе не собираюсь!
— Да не дай бог, — искренне ужаснулся Кристиан перспективе.
— Давай уже, а то эти интеллигенты херовы последние канапешки сожрут, — увещевала девушка.

Каким-то чудом Кристиан всё-таки сумел кончить. Видимо, благодаря профессионализму Кристианы — недаром у неё такие мозоли на ладонях. Эякуляция была встречена овациями.

— Ну вот и всё, — Кристиана вытащила из него страпон и принялась расстёгивать ремешки. Юноша вытянулся на постели и глубоко дышал, втягивая воздух сквозь зубы — внутри всё болело. Наверное, нечто подобное испытывали посаженные на кол.

— Что ты с таким страдальческим видом развалился? — сварливо пихнула его в бок Кристиана. — Крови нет, я всё хорошо смазала — мог бы за это спасибо сказать.
Кристиан окинул её тяжёлым взглядом.
— Ты это заслужил, — прошептала ему на ухо девушка, имитируя поцелуй. — Будешь знать, как уводить у меня клиентов.
Сил возразить, что тот мужик сам к нему подошёл, не осталось.

Кристиан медленно поднялся и сел рядом с нею, стараясь сдержать порыв и не придушить эту суку на глазах у всех. Впрочем, местная публика вполне могла решить, что это очередная метафора.

— Прелестница, могу я угостить вас шампанским? — какой-то хмырь в очень недешёвой рубашке склонился над Кристианой и поцеловал ей руку.
— О, вы так любезны, — защебетала девушка, грациозно поднимаясь и увлекая галантного кавалера к столу со снедью. Нагота ничуть её не смущала.

Кристиан с опаской обвёл комнату взглядом — Бертрам был занят беседой с компанией каких-то хипповато выглядящих снобов и не обращал на него внимания. Ну в самом деле, не станет же он бить его на глазах у всех?.. Надо было подняться, одеться, поживиться халявными канапе или что там у них, забрать у Кристианы свою долю и двигать в сквот — может, Рэта уже выпустили, или Гнус со своей сворой свалил, и получится забрать хотя бы паспорт…

— Привет, — на место девушки уселся какой-то темноволосый парень в старомодном пиджаке, заляпанном белой краской. Голос его звучал дружелюбно, но Кристиан внутренне подобрался — он теперь не доверял незнакомцам гораздо больше, чем прежде.
— Пока, — пробурчал он и отвернулся. Хватит с него богемы. И так уже сидеть больно.

Парень вздохнул и спрыгнул с кровати — матрас заходил волнами. Кристиан ощутил подобие благодарности — хоть этот не стал приставать. Сейчас ему меньше всего хотелось с кем-либо разговаривать.

Вечеринка приближалась к концу — позёры медленно расходились, за окнами разгорался рассвет. У шведского стола Кристиана с понимающим видом кивала на излияния своего собеседника, методично уплетая при этом бутерброды с двух рук. Кристиан подивился такому аппетиту у джанки — или она всё-таки винтовая?..

А потом он снова заметил Бертрама. Стоя в дверях, тот смотрел на Кристиана в упор и улыбался. Их взгляды встретились, и безносый дернул вдруг головой, запрокинул лицо — за шумом разговоров и звоном посуды не было слышно, но Кристиан знал — тот сопит, пародируя его недавние всхлипы.

— С сыром или с тунцом? — тёмноволосый снова плюхнулся рядом с Кристианом. В руках он держал два стакана с чем-то вишнёво-красным, накрытых парой добротных сэндвичей.
— С сыром, — машинально произнес Кристиан. Бертрам уже ушёл, но ему всё равно было не по себе. Что-то в этом обезображенном типе сквозило нечеловеческое.
— Отлично, — парень протянул Кристиану бутерброд и стакан. — Потому что я больше люблю с рыбой.
— А я рыбу не ем, — зачем-то признался Кристиан. — И мясо.
— Вегетарианец? — его собеседник поднял бровь и с удовольствием откусил от своего бутерброда. — Кстати, приятного аппетита.
— Нет. Просто… — Кристиан едва удержался, чтобы не начать рассказывать этому странному типу про свой бунт против трупоедов-родителей. — Спасибо.

Парень кивнул и принялся усердно жевать, и Кристиан последовал его примеру. Бутерброд и вправду был очень вкусным, а вишневый сок — освежающим и в меру сладким. Даже недавнее унижение казалось теперь не таким уж и страшным. В конце концов, никто из этих людей не знает его имени, и тем более — не скажет родителям. Для них он просто безликий джанки, метафора очередного какого-то «-изма» . А сам он уж как-нибудь всё забудет.

Кристиан ел и косился на своего благодетеля. Похож на художника, благо пиджак в краске — хотя это не факт. Острые скулы, чуть смуглая кожа, взъерошенные тёмные волосы. Но прежде всего, привлекали внимание глаза — светло-голубые, холодные. Кажется, такие называют «льдистыми».

Кристиан хмыкнул себе под нос — видать, он и вправду перековался на педика, раз подбирает эпитеты к цвету глаз незнакомых парней. Обычные совершенно глаза. У него самого точно такие же…

— Это была твоя идея? — «художник» вдруг кивнул куда-то за спину, на гору подушек.
— В смысле? А, нет. Не знаю. Не моя, — Кристиан почувствовал, что краснеет.
— Это хорошо, — парень с облегчением выдохнул и отпил из стакана.
— Почему? — Кристиан пристально смотрел в худое лицо. Глаза всё-таки были льдистые.
— Потому что плоско, убого и пошло, — тёмноволосый передернул плечами. — Я рад, что ты был лишь исполнителем. Вольфганг, — он отставил стакан и протянул руку.
— К-кристиан.
— Очень приятно, — заверил Вольфганг, сжимая ладонь юноши своей, сухой и горячей.
— Взаимно.

«Господи, что за реверансы?.. Он что, охмурить меня хочет? И руки-то какие горячие…».

— Поднимай свою жопу, терпила! — Кристиана, уже одетая, нависла над ними. — Держи, — она швырнула Кристиану на колени ворох тряпья — его майку и джинсы. Было такое впечатление, что одежду специально жевали. Грязные ботинки, конечно, оказались внутри.

Вид у Кристианы был настолько суровый, что Вольфганг невольно улыбнулся — лукаво и тонко. За что также немедля огреб.

— А ты чего тут? Рыщешь в поисках вдохновения? — девушка изобразила рукою порхание — видимо, музы. Или очень медленного колибри.

Вольфганг молча манерно кивнул Кристиану и встал с кровати. Не отвечая на риторические вопросы, он поднял с пола стакан и удалился смешной, чуть загребающей походкой. Вот же странный…

— Резче давай, — Кристиана пихнула юношу в плечо. — Живо-живо-живо.
— А я думал, это ты у нас резкая… — попытался съязвить он. — Ай! Больно!
— Я тебя еще не так ткну. Оделся? Пошли.

Вместе с гостями они выскользнули из студии. Какое-то время шли вместе, а потом, чуть отстав, свернули на одну из маленьких улочек. Уже почти рассвело, и фонари не горели — мир тонул в сероватой утренней дымке. Шаги отдавались эхом по гулкой брусчатке.

— Надо разделить деньги, — наконец, твердо сказал Кристиан. После пережитого он решил стать суровым и чётким. — Там должно быть по двадцать марок на каждого.
— Да бери всё, — девушка махнула рукой. И, видя, что он не верит, повторила: — Бери-бери. Пользуйся, пока я добрая.
— Ааа, — только и выдохнул Кристиан, когда недавняя агрессорша вложила в его ладонь четыре смятых бумажки.
— А волшебное слово?
— Спасибо. Ты… правда очень добра, — вспомнил Кристиан о приличиях.
— То-то же, — Кристиана зажмурилась от удовольствия. Она выглядела даже счастливей, чем в момент, когда смогла загнать в жертву все двадцать сантиметров своей феминистической мести. Лицо у неё светилось ангельской кротостью истинного величия, и Кристиан подумал: а она и вправду может быть ничего.

Посмаковав еще с полминуты свое великодушие, Кристиана добавила:
— Просто у меня есть кое-что получше. Бумажник того придурка. А им я с тобой делиться не собираюсь.

Тут Кристиану оставалось лишь восхититься: спереть подобную вещь, будучи практически голой — это талант. А любой талант заслуживает уважения.

***

— Держи свою сумку, — Кристиана утёрла с лица пот и кровавые брызги. — Уфф, запарилась.
— Что ты с ними сделала? — осторожно спросил Кристиан. Он был очень рад снова видеть свои вещи, но методы девушки его немного пугали.
— «Что-что». Тебе разве не всё равно? — Кристиана весело усмехнулась.
— Да в общем-то… Да.

Они стояли во дворе сквота. Утро пришло, и верхушки кирпичных стен розовели неприлично ярко и весело. Новая жизнь, все дела.

— Ладно, пока, — Кристиана уже отвернулась, когда вспомнила что-то. — Слушай, есть мысль. Хочешь в долю?
— В смысле?
— Будем устраивать подобное регулярно. Типа странствующий цирк уродов. Тебе тридцать процентов, а?
— Н-нет, спасибо, — Кристиан не знал, пугаться ему или ржать. Всё-таки, перспектива не радовала. Наверное, он был не совсем геем.
— Ну, как знаешь, — Кристиана пожала плечами. — Пока, терпила, — она махнула худою рукой и побрела в сторону дыры в заборе.
— Пока, Следи За Дорогой, — с чувством произнёс Кристиан.

Ночь наконец-то закончилась.

Chapter Text

Кристиан швырнул сумку на постель и первым делом прошёл в душевую. Хотелось наконец-то нормально вымыться — для этих целей он даже раскошелился на мочалку, шампунь и мыло. Деньги начинали таять на глазах. Десять марок за номер в этом клоповнике — самом дешёвом мотеле, какой сумел отыскать в Кройцберге, — казались сущим грабежом.

Парень с опаской повернул смесители и дал скопившейся ржавчине пробежать. Впрочем, вода всё равно текла грязная. Кристиан брезгливо посмотрел на покрытый то ли налётом, то ли плесенью поддон — похоже, его ни разу не мыли со дня установки. Он никак не мог решиться ступить на него босыми ногами, но мыться в ботинках тоже было не слишком умно. И подстелить-то как назло нечего…

Кое-как поборов брезгливость, юноша всё-таки разделся и встал под душ. Трубы надсадно гудели, горячая вода практически не бежала, лейка подозрительно болталась, грозя вот-вот отвалиться, но всё-таки ему удалось вымыться. Он даже почувствовал себя лучше, хотя внутри до сих пор неприятно саднило. Теперь осталось постирать вещи.

Прополаскивая футболку, Кристиан всерьёз задумался, как будет переживать осень. Кроме того, что было на нём надето, да лёгкой курточки в сумке у него ничего больше не было. Впереди замаячила вполне реальная возможность умереть от переохлаждения или, если особенно не повезёт, от пневмонии. Наведаться за вещами домой — не вариант. Во-первых, мать удар хватит, когда она увидит дорогого сынулю, во-вторых, все его вещи как всегда уже вовсю донашивает брат.

Кристиан передёрнулся от перспективы снова идти на Цоо. Нужно было найти какой-то другой способ заработка, но кто его возьмёт в таком-то состоянии? Он повесил вещи сушиться на трубу радиатора — она как раз была на солнцепёке, а сам решил пока отоспаться.

На застиранной простыне виднелись какие-то подозрительные застарелые пятна — не то следы месячных, не то ранения. Парень не мог позволить себе брезгливость. Он забрался под одеяло и прижался щекой к подушке. Наволочка неприятно кололась и по жёсткости смахивала на мешковину. Но это всё мелочи — по крайней мере, он будет спать под крышей и даже не на полу.

Кристиан свернулся в позу эмбриона, обхватив острые колени, и попытался заснуть, несмотря на настырный солнечный свет, лезущий под ресницы. Ночь выдалась долгой и тяжёлой, ему было необходимо хоть немного отдохнуть, чтоб не свалиться от усталости. Но заснуть не получалось. Жаль, что не существует способа прерывать поток мыслей, отключаться, как какой-нибудь телевизор. Щёлк — и ты не думаешь ни о чём, пока очередной мудак трахает тебя в рот так, что потом в глотке саднит. Щёлк — и ты сразу же засыпаешь.

Как ни старался Кристиан, он не мог перестать думать о том, как быть дальше. Здравый смысл подсказывал: возвращайся домой, подлечись, поступи в профтехучилище… Ну нет!

Если поначалу, до первой облавы, жизнь в сквотах казалась ему увлекательным приключением, то теперь он на своей шкуре усвоил, как тяжело бывает на улицах и что если ты был крут в школе, то это ровным счётом ничего не значит — тут другие законы. Пусть сложно, иногда опасно, но… всё равно лучше, чем дома. Кристиана воротило от патриархальности, мещанского уклада и обывательского ханженства. Грёбаное болото. Он задыхался там. Наверное, он с детства мечтал стать учёным только затем, чтобы не быть как отец.

Отец… да если б он узнал, чем Кристиан занимается, убил бы его, не иначе. Он тот ещё гомофоб. Парень с отвращением вспомнил, как папаша бубнил, смотря вечерние шоу: и этот педик, и тот… у, ур-р-роды! Кристиан однажды не выдержал и спросил: может, он из сторонников проверенного временем способа — заклеймить всех «уродов» розовыми треугольниками да к стенке? Отец тогда посмотрел на него мрачным, тяжёлым взглядом, как будто подозревал в непростительном, по его мнению, грехе мужеложства, и сквозь зубы процедил: нет, он так не считает. Этих извращенцев просто нужно изолировать от общества и лечить. Мать ему поддакивала. Периодически она начинала увещевать старшего сына подстричься: нет-нет, она не против длинных волос, разрешила же она Штефу, его брату, носить модную стрижку — до плеч, так почему бы и ему самому не сделать такую же? «Это не правильно, — робко начинала она. — Такие длинные волосы носят только девочки или хиппи. Но ты не девочка, да и фенечек я что-то не вижу…», — и смотрела на него с такой тревогой, словно уличила в примерке платья сестры. Причём, младшей. Чтобы избавиться от унизительных подозрений, Кристиану всё-таки пришлось носить феньки – идиотская маскировка, но мать вроде как успокоилась. По крайней мере, у неё хотя бы появилось стереотипное, понятное объяснение, почему её старший сын выглядит не как полагается.

Уж лучше вскакивать среди ночи, потому что «быки»-полицейские накрыли сквот, мёрзнуть и питаться через раз, чем возвращаться к нравоучениям, подозрительности, «кушай мяско», не выделяйся, будь как мы, будь как все…

 

Проснулся Кристиан в сумерках. Надо было сходить куда-нибудь поесть и, если магазины ещё работают, всё-таки прикупить что-нибудь из одежды. А потом пойти на Цоо и разыскать там Кристиану — девчонка прошаренная, наверняка знает, кому требуется неприхотливый сосед. Осенью всё-таки лучше снимать с кем-нибудь квартиру, а не селиться в заброшенных домах.

Волосы так толком и не просохли, одежда — тоже. Особенно противно было натягивать сырые носки. Кристиан переложил часть денег, которой хватило бы на еду, из-под стельки в карман и вышел из номера. Что хорошо в мотелях — у каждого отдельный вход. Парню не хотелось лишний раз попадаться на глаза — вдруг тут поселился кто-то, кто может его узнать.

Настороженно оглядывая пустую парковку, Кристиан запнулся об бордюр.
— Блядство блядское!
Подошва стоптанного ботинка с лёгкостью оторвалась и едва держалась в районе пятки. Ну вот, а он-то надеялся сэкономить на обуви… Матерясь сквозь зубы, и подволакивая ногу, как зомби из ужастика, Кристиан побрёл на поиски обувного магазина.

***

Цены кусались. Юноша с тоской разглядывал ботинки с высокой и низкой шнуровкой, на массивной рифлёной подошве и на тонкой, но все они были ему не по карману (точнее, он твёрдо решил экономить, чтоб было чем заплатить за жильё). Он нашёл две пары по более-менее приемлемой цене, но они развалились бы через неделю, если не через пару дней.

— Молодой человек, вы что-нибудь выбрали? — неприязненно осведомился продавец-консультант, ходивший за Кристианом по пятам и действовавший на нервы.

Парень промычал нечто нечленораздельное, что можно было интерпретировать как утверждение, отрицание или посыл на хуй. «А зачем мне именно ботинки? Осень же… дожди, лужи… Резиновые сапоги надо брать. Точно. Они и дешевле».

Из магазина он вышел в новеньких чёрных сапогах. Выглядел он в них неуместно, учитывая, каким сухим выдался август, но ему было плевать. Главное, что удобно. А скоро (если всё пойдёт как надо) он купит нормальные зимние ботинки.

Нежелательное внимание продавца испортило Кристиану настроение, и он решил, что за остальным сходит завтра. Что ему вообще нужно? Тёплая кофта, носки потолще, куртка… вроде бы всё. Может быть, даже хватит на новые джинсы — эти уже протёрлись на коленях. Вообще можно было наведаться к Армии Спасения или ещё каким-нибудь благотворителям, раздающим страждущим одежду бесплатно, но этот вариант Кристиан оставил на самый крайний случай — он мог подбирать недоеденные булки со столиков на верандах кафе, спать на грязном полу, мыться водой, которая больше смахивает на жидкую ржавчину, облизывать немытые херы, но надеть чужую, ношенную непонятно кем одежду… не-е-ет, это уже слишком. Ему казалось, что стоит переступить эту последнюю грань, и всё — он скатится в самый низ, потеряв всякое самоуважение.

Парень купил в кафетерии большой сэндвич с сыром, бледный, мерзкого цвета чай и на сдачу яблоко. Быстро поел, машинально работая челюстями, не чувствуя вкуса, и вышел на улицу. Ветер дул уже по-осеннему холодный, всё ещё сыроватая футболка неприятно липла к спине. Кристиан смирился с мыслью, что точно простынет. Он откусил от жёлтого яблока — почувствовал, как зубы опасно зашатались, а рот наполнился кровью. Твою ж мать, опять! В последнее время он почти не мог есть ничего твёрдого, а дёсны кровоточили постоянно, но тешил себя глупой, наивной надеждой, что всё пройдёт само собой. Он с грустью посмотрел на надкушенное яблоко — на бледной мякоти остались мазки крови. Так хотелось его съесть, но не судьба. И выбросить было жалко…

***

Кристиана уже была на точке. Одетая в тонкую чёрную водолазку и мини-юбку в складку, выглядела девушка очень хорошо. Товарно. Кристиан вздохнул с облегчением — всё-таки она тут. Когда он уже подходил к вокзалу, то засомневался — его новая знакомая ведь обчистила того позёра, зачем ей выходить на «работу»? Но она была здесь, и это казалось даже немного неправильным.

— О, привет, терпила! — помахала она ему рукой. — Что, надумал?
— Нет, — Кристиан покачал головой и протянул ей яблоко: — Будешь?

Девушка взяла его и не глядя откусила.

— Я думал, ты сегодня не работаешь.
— Я и не работаю, — подтвердила Кристиана. — Я жду.

Парень кивнул — уточнения были не нужны, и так ясно, кого ждёт Следи За Дорогой.

— Ты чего хотел-то? — деловито освободилась девушка, зорко обводя взглядом платформу.
— Тут такое дело, — замялся Кристиан, — не знаешь, кто-нибудь…

Кристиана увидела нужного человека в толпе и отмахнулась:
— Потом поговорим, лады?

Юноша смотрел, как она уходит с дилером и зло сопел. «Потом поговорим». А нужно сейчас! Ладно, у него ещё хватит денег, чтобы перекантоваться в мотеле завтра, но потом-то ему куда идти? Можно, конечно, временно пожить в каком-нибудь сквоте, но для начала надо наладить контакт с кем-то из жильцов — напряжно.

— За сколько отсасываешь? — вырвал его из раздумий хрипловатый голос.
— Тридцать марок, — зло ответил Кристиан.
— Ты чё, какой-то особенный, что ли, — ухмыльнулся мужик. Довольно прилично одет и наружность не отталкивающая — небось, пришёл на Цоо не потому, что иначе никто не даёт, а так, для разнообразия.

Хамить клиенту — себе дороже. Кристиан промолчал и лишь загадочно улыбнулся.

Уединяться в туалетных кабинках было куда безопаснее, чем идти неизвестно куда, но парню не нравился и этот вариант. Во-первых, было тесно, во-вторых, мерзко воняло хлоркой и мочой, в-третьих, в соседние кабинки постоянно кто-нибудь заходил, и, сделав свои дела, начинал прислушиваться, а то и взбирался на унитаз, чтоб подсмотреть. Один лошара так ногу вывихнул, отпрянув и попав ступнёй в слив, когда тогдашний клиент показал ему увесистый кулак.

«Не думай. Не думай. Не думай ни о чём», — как мантру повторял Кристиан, вылизывая член клиента, покрытый сетью вен. Мужик попался привередливый: то «языком поиграй», то «губы сожми», то одно, то другое. Челюсть опять начало сводить судорогой.

«Не думай. Не думай». Занявшись самовнушением, юноша утратил контроль, и напряжённые челюсти всё-таки непроизвольно сжались.

— Ах ты мразь, кусаться! — взревел мужик и с силой приложил Кристиана головой об стенку кабинки. Внутри черепа как будто что-то взорвалось, перед глазами всё поплыло и тонкий, противный зуммер зазвенел в ушах.

«Бля, кажется, у меня сотрясение», — отстранённо подумал парень, пока клиент вздёргивал его на ноги и бил кулаком в живот.

— Уу, выблядок, — зло процедил мужчина сквозь зубы, прижав Кристиана за горло к стенке и деловито сунув руку в карман его джинсов — забрал свои выторгованные пятнадцать марок, а затем залез в другой карман и вытащил остатки вчерашнего заработка. Плюнул на прощание, стараясь попасть в завесившие лицо волосы, и вышел.

Кристиан обессилено сполз на пол и уткнулся лицом в ладони. Надо было деньги как обычно в сапог засунуть — туда бы этот мудила наверняка не полез. Теперь у него не осталось ни гроша. Можно подняться, умыться и вернуться на платформу — может быть, удастся раздобыть хоть пять марок. И то не факт — спросом он не пользовался, снимали его далеко не каждый день, так что вряд ли повезёт. А даже если кто-то и обратит на него внимание, он не в том состоянии, чтоб отработать.

Чёрт, знал ведь прекрасно, что могут избить и всё бабло отобрать, так ведь нет же, считал себя везучим — раз за два месяца ничего такого не случилось, так не случится и впредь. Идиот!

Кристиан плакал, не сдерживаясь, всхлипывая и глотая слёзы — то ли от боли, то ли из-за денег, то ли от ненависти ко всем этим уродам, снующим по Цоо. А главное — от обиды. Бессмысленности, алогичности жизни — Кристиан не мог сейчас подобрать высоколобо-научного названия своему чувству: в более спокойную минуту он охарактеризовал бы его «онтологической катастрофой», а сейчас мог только выть, кусая костяшки пальцев. Казалось бы, вчера всё закончилось почти хорошо — хотя задница немного болела, в кармане было семьдесят марок, а теперь?.. Утром придется покинуть мотель, и — здравствуй, улица?

Кто-то зашел в туалет. Кристиан вздрогнул — неужели клиент вернулся избить его по-настоящему? Но сейчас это был кто-то другой, худой и высокий. Наверное, простой пассажир — хотя вёл он себя отнюдь не обычно.

Кристиан мрачно смотрел сквозь щель в облезлой фанере, как некий обладатель красных вельветовых брюк вдохновенно чудил — присвистнув, повертелся на месте, пробежал вдоль ряда кабинок туда и обратно два раза, подпрыгнул, заглянув в крайнюю, и… танцующей походкой ушел.

— И что это было? — вслух сказал Кристиан. Звук собственного голоса до странности ободрил его. Он был жив. Надо было двигаться дальше.

Кое-как умывшись, он пошел на платформу. На краю перрона он натолкнулся на Кристиану, сейчас — бодрую и самодовольную. Девушка смерила его презрительным взглядом, говорившим: «Ну что, проебался? А иначе и быть не могло».

— Привет еще раз, — Кристиан чувствовал, что решимость его разом покинула. — Ты занята?
— Нет. Я гуляю.
«Да не гуляешь ты, а барыжишь», — огрызнулся про себя Кристиан, а вслух сказал:
— Я тут спросить хотел. В общем, ты не знаешь, где…
— Тебя человек ждет, — Кристиана прищурилась и кивнула куда-то в сторону касс и наиболее невинной публики.

Кристиан резко обернулся — и окаменел. Прислонившись к столбу, у крайней кассы стоял безносый. Массивная фигура в черном плаще казалась инородной в пестрой толпе пассажиров — мертвое среди живого.

«Бертрам… или как его там. За мной пришел, — пронеслось в голове у Кристиана. — Журналист. Впрочем, какая разница?..».

— Эй. Э-эй!
— Что? — Кристиан тупо помотал головой.
— Не висни. Подкинешь потом пару марок мне за наводку? — Кристиана широко улыбнулась. Зубы были чуть желтые, но крепкие и пока все, и юноша машинально отметил — у нее-то цинги нет.
— Да, конечно, — он кивнул и медленно, механически побрел к кассам. Он знал — если Бертрам нашел его здесь, достанет и где угодно. Судьба.

Перед глазами всё снова кружилось. Кристиан шел, не оборачиваясь, уставившись в грязный асфальт перрона — и не видел, как за спиной девушка подает ему отчаянные знаки.

Не увидел он и стоящего у другого столба смуглого парня в красных брюках и заляпанном белилами пиджаке, и огорчения в его — все-таки льдистых — глазах.

— Двадцать марок, — хрипло произнес Кристиан. Безносый чуть приподнял в удивлении брови.
— Двадцать марок! — повторил Кристиан. И пусть не ломает комедию, будто не ждал встречи.
— Идет, — усмехнулся Бертрам и мотнул головой. — В город.

***

Шершавые руки перебирали пряди волос на затылке, тянули, царапали, гладили — словно щекотало назойливое насекомое. Но надо было терпеть.

В комнатушке, куда клиент привел Кристиана, была всего одна дверь, и та сейчас крепко запертая. Потертый диван, пыльный стол с горами бумаг и печатной машинкой, книжный шкаф: может, и вправду этот урод — журналист… Остальное Кристиан не успел разглядеть — Бертрам опустил руки ему на плечи, заставляя встать на колени. А потом перед глазами были не лучшие виды.

— Тебя били? — Бертрам с тревогой коснулся вдруг свежей ссадины.

Кристиан промычал утвердительно — с чужим членом во рту довольно сложно давать развернутые ответы, а кивнуть он боялся.

— Вижу, ссадина. Били, — с сожалением произнес Бертрам, отстраняясь.

В следующую секунду он с силой толкнул Кристиана, прикладывая затылком о стену. Юноша задохнулся от боли. Казалось, голова разрывается, пульсируя в такт с ударами сердца. Перед глазами было темно.

— Мало били, — усмехнулся Бертрам, опять загоняя свой член в машинально раскрывшийся рот.

Кристиан позволил клиенту делать всё, что угодно — почти не дышал, чтобы не прерываться, брал глубоко, пытаясь расслабить горло, убрать зубы, сделать так, чтобы мучитель скорей отпустил его.

Наконец, Бертрам вздрогнул и вцепился в волосы юноши особенно сильно. Пальцы судорожно сжимались, выкручивая и вырывая ломкие пряди, Бертрам хрипел, повторяя неразборчивые ругательства — кажется, сегодня он получил гораздо больше удовольствия, чем в прошлый раз.

Сперма хлынула в горло — Кристиан давился, но старался глотать. И когда клиент наконец оставил его, нервно трясущегося, готового зарыдать от изнеможения и боли, Кристиан первым делом вытер губы и несколько раз провел пальцем по деснам — не осталось ли где еще капель. Это было правильно — в следующий миг Бертрам потребовал, одышливо, хрипло:

— Покажи рот.

Кристиан послушно улыбнулся. Десны опять кровоточили.

— Открой. Шире.

Кристиан запрокинул лицо, раскрыл рот — насколько мог. Должно быть, скорбное зрелище.

— Молодец. Ты быстро учишься, — Бертрам старательно мял, комкал что-то в ладонях. — Двадцать марок.

С отвращением Кристиан почувствовал на языке привкус грязной бумаги, острые, ломаные грани банкнот. Бертрам был в своем репертуаре.

— Можешь закрыть. А теперь улыбнись в камеру. Она вон там.

И Кристиан с ужасом увидел поблескивающий на шкафу среди книг объектив.

Он выплюнул — прямо на пол, неважно сейчас — бумажный комок, заплетающимся языком пробормотал:
— Но… зачем? Зачем тебе?..

Бертрам пожал плечами. Помедлил, застегивая, наконец, ширинку. Потом ответил, как будто нехотя:
— Это работа. Ты меня заинтересовал.

«Так он просто порнограф… Но нет, нет, это блеф. Камера даже не подключена. Или?..».

— И потом, не хочу являться к твоим родителям с пустыми руками, — Бертрам хрустнул суставами, разминая шею. — Как насчет сеанса семейного просмотра?

«Да мать такого как ты на порог даже не пустит», — хотел процедить Кристиан, но слова остались где-то в уме, а вместо этого прозвучало жалкое:
— Нет. Не надо, пожалуйста.
— Может быть, это и не потребуется. Если они поверят мне на слово.
— Нет! — заорал Кристиан, в тщетной попытке подняться с пола нелепо дернувшись — жалкое, раздавленное насекомое. — Ты не сделаешь этого, слышишь?!!
— Ты не в том положении, чтобы требовать, Кристиан Эмерик, — почти ласково проговорил Бертрам.
— Нет, прошу! Нет!!! — подступавшие рыдания душили, заставляя бессмысленно повторять, словно мантру: — Нет. Не надо. Нет!
— А твоя экспрессия утомляет, ты знаешь?
— А пошел ты! — выхаркнул в ответ Кристиан. Утомился он, ишь ты.

В следующую секунду он уже корчился на полу, свернувшись в клубок и вздрагивая от резкой боли — Бертрам с размаху ударил его ногою в живот.

— Сученок, — мужчина покачал головой.
— Да. Пошел. Ты, — повторил Кристиан.

В глубине души он надеялся, что второй удар проломит ребра, расколет череп, убьет его. Он закрыл глаза и повторял про себя: ну же, давай, закончим уже. Хватит болтать, убей меня, ну! Хотя бы на этот раз.

Но удара не последовало. Вместо этого Бертрам опустился на корточки и вкрадчиво зашептал:
— Я знаю о тебе больше, чем ты сам, маленький ты жалкий ублюдок. И это лишь за два дня. Вы так быстро ломаетесь — все, все. Знаешь, как это скучно?

Кристиан внутренне поразился перемене в лице садиста — если минуту назад оно было жестоким и туповатым, то сейчас — почти вдохновенным.

— Я знаю, в какую школу ты ходил, прежде чем устроил этот дурацкий фокус с поджогом. Знаю твоих родителей. Твою девушку. Знаю, сколько раз вы с ней трахались. Могу перечислить позы. Всё просто, Кристиан. Всё очень просто.

Бертрам встал и прошел к двери — дощатый пол прогибался под весом. Открыл хитроумный замок и обернулся к лежащему Кристиану.

— Раз ты будешь менять жилье, могу посоветовать адрес. Пять марок в сутки вместо десяти — гораздо удобней, не так ли?

Кристиан, сжав зубы, кивнул.

***

Юноша с ненавистью смотрел в грязное, испачканное мыльными брызгами зеркало. Да что с ним не так? С каких пор он стал таким… виктимным?

На глаза снова наворачивались слёзы. Чёрт, он же никогда не был рёвой, даже в раннем детстве, а теперь… С тех пор, как не стало собаки, он только и делает, что наматывает сопли на кулак. Похоже, настала действительно чёрная полоса.

Кристиан сделал три глубоких вдоха, умылся, с ожесточением растирая лицо, и вышел из туалета, громко хлопнув облезлой дверью.

По сравнению с этой гостиницей, мотель, где он вчера остановился, казался очень даже уютным. По крайней мере, там с потолка не сыпалась штукатурка, и в номере был совмещённый санузел, а не как здесь — туалет на четыре комнаты и одна душевая на весь этаж.

По-хорошему, надо было валить отсюда.

Бертрам сам отвёз его за вещами, и высадил в этом клоповнике. Удобно — теперь-то ему Кристиана и искать не надо. Парень содрогнулся от мысли, что его «благодетель» может вернуться в любой момент. Нет, всё-таки надо вытрясти из чёртовой сводни-джанки информацию. Может, она даже пустит его на пару дней… и не сдаст Бертраму.

***

Кристиана всё ещё «гуляла». Парень решительно подошёл к ней, но прежде чем успел хоть что-то сказать, девушка напустилась на него:
— Ты что, совсем придурок?! В детстве часто на голову роняли?! Ты зачем с Красавчиком Берти пошёл?!
— Но ты же…
— Тебя другой спрашивал, — зло глядя исподлобья процедила Кристиана.
— Теперь уже не важно, — тяжело вздохнул Кристиан. Ему очень захотелось взять себя за волосы и пару десятков раз приложить лицом об ближайшую колонну. — Мне жильё нужно.
— Ты же сквоттер, не? — прищурилась девица. — Один раз на тебя наехали — и уже зассал?

Парень устало прикрыл глаза и помотал головой.

— Квартиры пока никто не сдаёт — ещё не сезон, насчёт соседей… не знаю, поспрашиваю, — смилостивилась Кристиана, видимо, рассудив, что этому болезному и так не везёт, ни к чему трепать ему лишний раз нервы.

— А… — Кристиан неловко сглотнул, — про Бертрама этого ты что-нибудь ещё знаешь?
— Информация стоит денег, — прищурилась наркоманка. — Да ладно, потом рассчитаешься, — отмахнулась она, заметив, с каким страдальческим выражением парень полез в карман. Она подхватила его под руку и усадила на ближайшую скамью.

— Короче, этот тип… он немного маньяк. Всю твою подноготную может вызнать. Он, походу, как-то неправильно понял фразу «кто владеет информацией — владеет всем», — нервно хохотнула Кристиана. — Одним просто нравится унижать, бить — сам процесс, а ему этого мало. Его прёт оттого, что жертва день и ночь находится в страхе. Я с ним впервые столкнулась, когда у него ещё нос был на месте. Прикинь, Берти реально ничего так был.
— А потом с ним что случилось? — не смог побороть любопытство Кристиан.
— А потом он тут нашёл себе паренька одного, ну и начал на нём свои… психологические опыты ставить. Избивал, не без этого. А паренёк не выдержал, да и откусил ему нос! Это тут, на парковке было, — охотно пояснила Кристиана.
— И… и что с этим парнем стало?
— Передознулся. Но всем понятно было, что он просто с собой покончил, иначе Бертрам его точно грохнул бы.
«А мне-то что делать?! — едва подавил Кристиан вопль отчаяния. — В петлю лезть?!». Стоп. Кристиана же с ним вроде как пересекалась — и ничего.

— Слу-у-ушай, а ты… ну это, — замялся юноша, — он ведь тебя не трогает.
Девушка горделиво фыркнула, отпугнув робко приблизившегося к ним абстяжного зомби.
— А со мной у него не прокатило. Ну бил он меня несколько раз — так бывало и хуже. А как-то заснял наши кувыркушки и матери с папашкой отправил, анонимными бандерольками.

Кристиан в ужасе вытаращился на неё: так значит, это не пустая угроза!

— Но родители и смотреть не стали. Они и так в курсе, чем я занимаюсь.

«А мои — нет», — хотел сказать Кристиан, но в этот момент наркоман всё-таки собрался с духом и встал перед скамейкой.

— Иди, я занята, — девушка столкнула парня с насиженного места и усадила собрата-джанки. Кристиан вяло махнул ей рукой и, опустив голову, побрёл с вокзала. Всё было плохо. Просто отвратительно.

***

Разменяв пять марок и получив огромную гору мелочи, юноша решил позвонить домой. Наверное, лучше признаться самому…

— Вы вообще в курсе, что звонить после девяти вечера — как минимум неприлично? — сварливо осведомился женский голос из трубки.
— Мам…
— Крис! Дорогой ты мой, как я рада! — запричитали на том конце провода. Кристиан слушал её весьма эмоциональный монолог, и не знал, с чего начать.
— … живём на одной стороне, а уже полгода тебя не видели! Мне иногда кажется, что ты за Стену переехал…
— Мама, — перебил юноша, — я тебе кое-что сказать должен…
— Погоди! — выпалила женщина. — Пока я не забыла: к нам Эндрю приходил, а я и объяснить-то ему не могла, где тебя найти. Он уехал уже, и сказал, что потом позвонит. Я ему пообещала…

Кристиан усмехнулся: хорошая уловка. Или же Энди действительно был у них… тогда очень жаль, что так и не увиделись.

— Ма, когда он позвонит, попроси его, чтоб продиктовал свой адрес — я ему письмо напишу. Поняла?
— Да-да, обязательно, так и скажу.

Юноша кидал в прорезь таксофона монетку за монеткой, слушая бесконечные наставления матери и заверяя её, что всё именно так и делает.

— Так что ты хотел сказать? — спохватилась она.

Критический момент. Действовать нужно быстро.

— Вы там поосторожней с посылками.
— С какими? — опешила мать.
— Людям споры сибирской язвы рассылают, — ляпнул Кристиан и закатил глаза.
— Да что ты такое говоришь? — забеспокоилась женщина. — По телевизору ничего…
— Ничего не скажут, — веско сказал парень. — Не хотят панику поднимать. А пострадавшие уже есть, я тебе точно говорю.
— Это что же, РАФ… опять, — жалобно, неуверенно. Сценарии, касающиеся внутренних врагов, стремящихся пошатнуть основы государства, всегда действуют беспроигрышно. Проверенно историей.
— Вот это пока неизвестно. Слушай меня внимательно, — придав голосу как можно больше авторитетности, начал Кристиан: — Если вдруг придёт извещение или посылка с неизвестного адреса или анонимная, а тем более, если её подкинут сразу в ящик — не вздумайте открывать, сразу выбрасывайте.
— А как же… властям сообщить…
— Не рекомендую. Некоторые сообщали, так за них чуть ли не госбезопасность взялась.
— Ой…
— Просто тихо выкинь её, ясно?
— Д-да… Ты б вернулся, м? Вон как неспокойно, — жалобно, чуть ли не со слезами проговорила мать.
— Не переживай, со мной всё будет в порядке, — Кристиан закинул очередную монетку, подивившись, как быстро истаяла целая горсть. — А… вы видик-то купили?
— Пока нет, — усмехнулась мать, радуясь, что разговор переключился на простое, житейское. — Твоя сеструля на него ещё не заработала.
— Привет ей передавай, и остальным тоже.

Кристиан распрощался с матерью, ещё раз выслушал её наставления, и облегчённо вздохнул. Да, ложь про сибирскую язву получилась наивной, детской, но у него не было времени измыслить что-то более достоверное. А учитывая, что мать легко верила всему, что пишут в газетах и показывают по телевизору, не усомнится и в этом. Да и с чего бы сыну врать о каких-то посылках? С её точки зрения, мотива у него нет, подозревать не в чём. Ну а даже если Бертрам пришлёт кассету, и её вопреки наставлениям не выкинут, посмотреть-то всё равно не получится — старый видеомагнитофон очень зрелищно расколотила об пол Габи, когда её не пустили на свидание.

Кристиан ссыпал оставшуюся мелочь в карман и вышел из телефонной будки. Тоскливо оглядел пустую улицу. Возвращаться к себе в номер он боялся, идти на Цоо… хватит с него и лёгкого сотрясения. Головная боль, звон в ушах и головокружение никак не проходили. Хорошо хоть координация движений в норме… «Хуже уже не будет», — решил парень и вопреки здравому смыслу направился на поиски ближайшего бара. Остро хотелось напиться и не думать вообще ни о чём.

Как назло, заведения попадались сплошь пафосные — с тяжелыми шторами, алыми и золотыми, ветвистыми канделябрами и прочей поебенью в витринах. Бедный район словно тщился хоть так компенсировать свое убожество. А может, это были притоны, замаскированные бордели… Кристиан помотал головой — вот, уже начинает во всем по-стариковски видеть грехи и пороки. Просто дорогие, и всё.

Все эти рестораны как один пустовали — дремали у стеклянных дверей охранники, лениво протирали стаканы бармены… Кристиан рассудил, что на выпивку в таком месте у него денег в жизни не наберется, и пошел дальше.

Продуктовые магазины манили — в пыльных витринах поблескивали пирамиды жестяных банок, высились горы бумажных брикетов, черствых сырных голов. Кристиан всерьез призадумался — может, купить тушенки? Набунтовался уже. Но что-то подсказывало — его организм вряд ли способен сейчас переваривать животную пищу. Может быть, еще одну слойку… Позже. Да и денег сейчас хватит только на выпивку.

Больше всего он боялся обернуться и увидеть Бертрама, его массивные плечи, бычью шею и масляный взгляд. Но нет — на сегодня веселье окончено. А вот что будет завтра… Кристиан вспомнил недавнюю сцену — он буквально почувствовал вкус денег. Хорошо, что он делает только минеты — интересно, тех, кто дает в зад, «красавец Берти» фарширует купюрами?..

Кажется, он сделал уже круг по району — или все дома, послевоенные, ветхие, были похожи. Кристиан остановился, пытаясь понять, что теперь. Внезапно хриплый каркающий голос раздался откуда-то снизу:

— Молодой человек! Вижу, вы тут затосковались!

Кристиан вздрогнул. Поблизости никого не было. Наверно, почудилось.

— Молодой человек! Да, вы! Вы же! Помогите мне, а?

Кристиан потрогал висок. Голова, вроде, немного горячая. Точно глюки. Почему-то он опустил взгляд.

Сквозь прорези канализационного люка на него смотрели глаза. Блестящие, черные, как у животного.

— Эй. Эй! Не деньгами помочь, если что, — прокаркал кто-то опять. — Парень! Парень!
— Да. Ага, — Кристиан сел на корточки рядом с люком.
— Сними крышку! Я тут застрял.

Кристиан оглянулся в поисках чего-нибудь, что можно использовать в качестве рычага. Как назло, вокруг не было ни палки, ни тем более лома. Лишних свидетелей, впрочем, тоже не было.

— Она кверху снимается. Давай разом! — мотивировал кто-то в канализации. — Ну, взялись!

Кристиан послушно запустил пальцы в прорези — невольно вздрогнул, коснувшись чьих-то шершавых рук, — и изо всех сил потянул вверх.

— Давай-давай! — орал человек из подземки. — Еще немного! Тяни, бля!
— Да я стараюсь! — прокричал в ответ Кристиан. — Тяну, бля!

От усилий слезы навернулись у него на глаза, голова закружилась опять — но тяжелая крышка наконец поддалась и съехала немного в сторону. Кристиану не потребовались указания, чтобы теперь ее отодвинуть. Вернее, попытаться.

— О, пошло-пошло! Сыпасибочки! — доносились снизу хриплые крики. Кто-то больше радовался, чем толкал.
— «Пошло», бля! — завопил Кристиан, едва удержавшись, чтобы не вернуть всё в исходное состояние. Само пошло, можно подумать. Да он трудился уже из последних сил!

Проходившая мимо старушка воззрилась на него с ужасом, но промолчала. И правильно сделала, потому что отчаявшийся юноша был близок к рукоприкладству. Кристиан надрывался, ломая ногти, пока не образовалась щель, достаточная, чтобы пролез человек. Задыхаясь, юноша сел на тротуар.

Из люка появилась рука, смуглая и когтистая. Пошарила, ища за что зацепиться. Кристиан галантно протянул ладонь, и в следующий момент чуть не свалился в глубины канализации — обладатель руки был отменно тяжелым.

— Сыпасибочки еще раз, — заявил возникший перед ним человек.
— Не за что, — тихо прошелестел Кристиан.

Появившийся был крепко сбитым, загорелым и очень грязным. Черная борода по периметру как-то окружала лицо и доставала до пояса, камуфляжный комбинезон местами был прорван, а на ногах красовались черные сапоги — прямо как у Кристиана.

— Штольц, — рявкнул освобожденный из андеграунда.
— Кристиан, — юноша медленно кивнул.
— Так, уже ручкались… Я деньгу доставал, а меня и закрыли. Вот, — человек показал Кристиану большую монету, тускло блеснувшую в грязных пальцах. — Пойдем пить.
— Пойдем, — сглотнул Кристиан.

***

Странный человек привел его в какой-то подвал, душный и темный. С полдюжины таких же диких бородачей курили и резались в карты за круглым столом. Все взволнованно обернулись на дверь, но подземный махнул им рукой, мол, этот парень со мной, и игра продолжалась.

Морской походкой пройдя к подобию стойки, Штольц гаркнул в темноту:
— Твоего лучшего пойла! — и по дуге шлепнул на стойку монету. Юноша успел разглядеть ее — потертый иоахимсталер, — прежде чем появившийся бармен по-обезьяньи ловко сгреб деньгу.
— Нашел сегодня, — пояснил Штольц. — А потом в люк уронил, руки в сраке. Полез доставать, а меня и закрыли. Бывает.

Кристиан в изумлении смотрел на компанию странных людей — заросшие, черные, они напоминали разбойников. Кажется, теперь он попал в настоящий притон.

— Могильщики мы, — пояснил Штольц. — Могилы копаем. А ты что подумал?

Кристиан предпочел промолчать. Это был не худший вариант, в конце концов.

— Ну, за встречу, — новый знакомец толкнул к нему мутноватый стакан. Кристиан знал, что в нынешнем состоянии алкоголь для него может быть смертелен — но послушно чокнулся, пролив треть в стакан Штольца, и так же послушно проглотил обжигающе ледяной самогон.

***

Домой они шли очень весело. Луна на небе кружилась вовсю и приплясывала. На душе было светло и спокойно — правда, желудок скручивало отчаянно, но Кристиану было уже всё равно.

— Это бывает, — продолжал Штольц. — Всякое. Иной раз человека хороним живого, а он там скребется. Один раз почти вылез, пришлось заново зарывать. Но ничего, не ушел, — Штольц усмехнулся. — А ты… чем промышляешь?
— А я сосу члены, — признался вдруг Кристиан. Почему-то слова дались ему легко — всё сейчас было легко и не страшно. Вот такой камин-аут.

— Да, я сосу чужие хуи, — с наслаждением повторил Кристиан. — Каждый день.
— Фигурально или практически? — Штольц поднял мохнатую бровь.
— Второе.
— А, ну тогда ладно, — успокоился гробокопатель.
— Тебя… это не смущает? — обиделся Кристиан.
— Понимашш, — Штольц поднял грязный палец, — если ты членосос, можно быть педиком. Знаешь, мерзеньким голубым гадом… манерным таким…
— Знаю, — кивнул Кристиан, хотя не знал никого, кто подходил бы под описание. — Брр.
— А можно быть пидором. Так вот, Кристиан, ты пидор. Да, ты пидор! Как ты не испугался, а! А как крышку сдвинул-то! А! — Штольц пихнул юношу в бок.
— А. Сыпасиба, — пробормотал Кристиан благодарно, и его вырвало самогоном прямо на луну в луже.

— Вот здесь я живу, — Штольц указывал на старый, покосившийся какой-то дом.
— Я… я тоже! — воскликнул Кристиан. Он узнал ночлежку, куда его привез сегодня Бертрам.
— Значит, соседями будем! — обрадовался Штольц.
Кристиан в этот момент снова блевал, поэтому не ответил. Но он тоже был очень рад.

И он позволил втащить себя вверх по лестнице — через плечо, заливая комбинезон Штольца слюной; после они долго мыкались по этажам, пока не нашли комнату Кристиана — скорее методом исключения, и, наконец, дал уложить себя в постель — предусмотрительно на живот, и накрыть одеялом.

— Ночью не блюй, — пригрозил Штольц и растворился в темноте коридора.

Кристиан утвердительно замычал. Впервые за долгое время он был почти счастлив.

Chapter Text

Сентябрь выдался хорошим. Настоящая золотая осень, как в стихах русского поэта. Земля была сухая, ещё не подмёрзшая, и копать её оказалось не так уж сложно.

Кристиан и помыслить не мог, что встреча со Штольцем окажется в какой-то мере судьбоносной.

Наутро после знакомства, он, мучаясь от головной боли то ли из-за сотрясения, то ли из-за непривычно крепкой выпивки, проклинал себя: вот зачем он вчера про хуи сказал, как будто бравировал этим. Оставалось надеяться, что новый знакомец ничего не вспомнит или они вообще больше не пересекутся.

— Тук-тук-тук! — в дверь просунулась жизнерадостная, заросшая густой чёрной бородой физиономия. — Живой?
— Живой, — обреченно вздохнул юноша. В любой момент мог появиться Бертрам и… даже думать об этом не хотелось.

— Я тебе поись принёс, — Штольц протиснулся в приоткрытую дверь, неся в одной руке не очень чистое блюдце с внушительным бутербродом, а в другой — кружку с чаем.
— Завтрак в постель! — громко провозгласил он.

Обрадовавшийся было Кристиан насторожился: могильщик подкатывает, что ли? Везде ему теперь мерещились грязные намёки.

— Ешь-ешь, чего вылупился? — Штольц сунул ему в руки подношения и уселся в ногах.
— С-спасибо…
— Не буду выпытывать, как ты докатился до жизни такой, но вижу… эт-та… сложности у тебя. Мы народ простой, но понятия у нас есть — ежели ты мне помог, так теперь я тебе отплатить должен.

Кристиан торопливо прожевал кусок и, повинуясь отчаянному порыву, выпалил:
— Мне нужна работа! И жильё!
— Так это запросто! — обрадовался Штольц. — Нам в бригаде всегда люди нужны.
— Сомневаюсь, что вообще смогу удержать лопату…
— Да не парься, чо-нибудь придумаем, — заверил могильщик. — Доел? Собирай манатки и айда со мной!
— Куда? — растерялся парень. События развивались слишком быстро.
— Тебе ж жильё было нужно.

Кристиан отдал Штольцу блюдце и кружку, быстро надёрнул джинсы и носки, сунул ноги в сапоги и вытащил из-под кровати сумку.

— Всё, я готов.
— Повезло тебе вчера меня встретить, — благодушно похлопал его по тощей спине могильщик. — Я, значицца, когда выпивать иду, всегда тут комнатушку снимаю — жона пьяных не любит.

Кристиан кивал и чувствовал себя по-настоящему легко впервые за эти два проклятых месяца. С Цоо было покончено. Оставалось надеяться, что и Бертрам потеряет его след.

***

Теперь парень жил в бараке для рабочих, в который его привёл Штольц. Там было шумно, постоянно протекали трубы и донимали полчища жирных наглых тараканов, все квартиры, даже двухкомнатные, были маленькими и тесными, как клетки для кроликов, но зато было тепло. Кристиана поселили у Рыжего Гюнтера — он перебрался к своей пассии, живущей на соседней улице, дородной барменше, и к себе забегал изредка — проинспектировать, всё ли на месте. Кристиану он милостиво разрешил спать на своём продавленном диване и пользоваться постельным бельем.

Могильщиковы жёны (не все обитатели барака были именно могильщиками, но парень окрестил их так), показавшиеся ему сначала сварливыми бабами, прониклись к нему симпатией и подкармливали. От мяса Кристиан по-прежнему отказывался, но не воротил нос от зауэркраута — старался восполнить нехватку витамина С. Вроде бы, улучшения были: зубы реже шатались и дёсны меньше кровоточили.

С работой предсказуемо возникли сложности — не хватало сил, чтобы копнуть как следует, к тому же, он быстро уставал. Новые коллеги снисходительно прозвали его Кристи и предложили альтернативу: раз уж трудиться он не может, пока не отъестся, пусть что-нибудь рассказывает, только интересное.

— Рыть скучно, — пояснил Штольц, — эт-та, монотонно, во. А под разговор-то дело идёт веселее.

Такое разделение труда Кристиана устроило. Пока его новые коллеги рыли ямы (сам Кристиан брался за лопату только когда в поле зрения попадал бригадир), он опирался на свой заступ и начинал вдохновенно пересказывать школьный курс отечественной и зарубежной литературы. Особенный успех имело «Преступление и наказание» — убийство старухи-процентщицы раскололо бригаду на два лагеря: одни считали, что Раскольников поступил правильно, другие категорически не соглашались. За героев известных произведений переживали как за живых людей, и вскоре Кристиан понял, что для них они и есть живые, настоящие, когда-то и где-то жившие или живущие люди.

Физически работа его не утомляла, а психологически… почти каждый день видеть множество плачущих, скорбящих людей оказалось тяжело. Штольц и его сотоварищи относились к этому философски, они уже давно привыкли. Несколько раз Кристиан напивался после работы — днём легко было рассказывать и шутить, но ночью его настигало тягостное ощущение бессмысленности существования. Кажется, у него начинался самый настоящий экзистенциальный кризис.

Юноша пытался отвлечься, думать о чём-нибудь другом, и с какой-то досадой заметил, что всё чаще мысли переключаются на парня, представившегося Вольфгангом. Кто он такой? Почему заговорил тогда с ним? Скорее всего, тоже какой-нибудь извращенец. Но… хотя бы, привлекательный.

Несколько раз Кристиан фантазировал, каково бы это было… с ним. Что, если бы Вольфганг снял его?.. Кристиан представлял насмешливые светло-голубые глаза и тёплые, сильные (судя по пожатию) руки, гладящие его бёдра, обхватывающие вставший член…

Задыхаясь от стыда и возбуждения, парень вставал среди ночи и торопливо передёргивал в общем туалете, уткнувшись лбом в потускневшую облицовочную плитку на стене.

Это было естественно — всё, за исключением объекта желания. Кристиан окреп достаточно, чтобы не падать каждый день в обморок, и вернулись простые нужды и радости тела. Ему снова был небезразличен вкус пищи, пить он предпочитал — по возможности — не самогон, по утрам порою хотелось поваляться подольше на промятом диване… и по утрам же так и подмывало бросить всё и сбежать на Цоо, найти там этого парня и отсосать ему в ближайшей кабинке. Вольфганг, такой насмешливый и уверенный, будет ошарашен, смущен, и даст Кристиану сделать всё — и сделать всё хорошо. И он станет запрокидывать голову и биться затылком в фанерную стенку, и просить, неразборчиво всхлипывать и постанывать в такт, но Кристиан не позволит ему кончить так быстро, он… Чёрт. К возвращению Гюнтера всё белье придется хорошо постирать. Причем самому. Жён могильщиков просить о таком было не вариант — засмеют.

Почему-то в мечтах Кристиан всегда допускал, что этот Вольфганг с небесным взглядом приходит на вокзал каждый день и ждет его, с нетерпением, с тоской, как преданный пёс, мечтая о встрече. Как мечтал о встрече он сам.

В другие разы — и даже чаще — всё случалось у них не на вокзале. Кристиан представлял некую абстрактно большую постель, застеленную снежно-голубой простыней, на которую он падал (почему-то плашмя, как доска). Вольфганг подлезал откуда-то из темноты, по-змеиному мягко, настойчиво раздвигал его ноги коленом и ложился сверху. Он смотрел в лицо Кристиана, опираясь на локти, потом наклонялся, чтобы поцеловать… а после застывал в недоумении. Кристиан просто не знал, как можно сношать лежащее на спине существо мужского пола. В его опыте подобного пока не было, так что и мысленный Вольфганг, немного побуксовав, ограничивался тем, что американские солдаты называли броским словом «handjob».

Такие картины всегда настигали Кристиана очень некстати. После того, как во время пересказа «Божественной комедии» он вместо «на хароновом челне» ляпнул «члене», он понял — надо принимать меры. Или бром.

Да и, кажется, Штольц начал что-то смекать (думая о своем благодетеле, Кристиан всегда невольно переходил на простоватый народный говор). Черные глаза порой буравили Кристиана, и юноша ждал, когда же могильщик наконец скажет:
— Я тут подумал… Мы таких, как ты, не любим вообще. Шел бы ты, а?

И прогонит его ко всем чертям в осенний холод. Вот тогда будут и вокзал, и кабинки, и всё, что душе угодно.

Но дни тянулись один за другим, листья желтели, земля подмерзала, Штольц смекал — и молчал, заставляя Кристиана страдать от неопределенности. И Кристиан день за днем травил байки, стараясь избегать тем однополой любви («Портрет Дориана Грея» пришлось переделать в какую-то детективную пьесу для детского утренника, а Уолта Уитмена вообще оборвать на «Песне разных профессий»).

Был ветреный вечер в конце сентября. Бригада рыла двойную могилу для какой-то погибшей в автокатастрофе крайне дружной семьи, Кристиан привычно вещал.

— Странную, как парадокс, суровую истину я утверждаю: грубая вещность и невидимая душа суть едины! — вдохновенно скандировал он, чуть раскачиваясь в такт стиха.

Внезапно Штольц прекратил копать и уставился на Кристиана смятенным, недовольным каким-то взглядом. Юноша понял: это конец. Его гейство стало заметно уже налицо.

Как раз накануне он впервые сделал одну вещь, которой очень боялся. Кристиан долго думал об этом, а потом решил — была не была! Оставшись ночью один, он не только привычно плюнул в ладонь, но и смочил слюной пальцы и попытался повторить то, что делала Кристиана в самом начале… перфоманса. Было снова чуть больно и непривычно, но Кристиан проявил завидное упорство и силу воли, и через минуту стало терпимо, а потом… Он добавил еще слюны и попытался расслабиться.

Где-то за хлипкой дверью шаркали тапками женщины, причитали устало — кто-то пьяным вернулся домой и матерился в полголоса, налетая на сбитые углы коридора… Запах перегара был — хоть топором руби.

Кристиан задыхался и вздрагивал, насаживаясь на свои пальцы — он стоял лицом к стенке, уткнувшись лбом в потертые обои, все в наклейках, росчерках и картинках от прошлых жильцов. Перед глазами всё плыло от мучительного, острого возбуждения.
— Курвы! Пся крев! — интеллигентно бесновался кто-то, может быть, Штольц. — Ууу, буржуазия!

«Нет, не он… он же всегда остается… когда пьёт…» — думал Кристиан одурело, рассеянно. Почему-то в голове возникла картина — сейчас бессмысленная пьяная туша навалится на его дверь, выбьет к черту хлипкий замок… Немая сцена. Да, сначала, конечно, Штольц обомлеет, раскроет прокуренный рот — а потом захлопнет ногой дверь и шагнет к дивану, вжикнет молнией брюк…

— Жена моя! Богохульница! Где ты?!! — неслось из коридора.

Внезапно на дверь обрушился град ударов. Кристиан вздрогнул — неужели, сейчас… Он машинально сжал мышцы, чувствуя, как по всему телу пульсирует в ритме сердца — в ушах зазвенело, дыхание прервалось… Потом чувство стало захлестывающим, Кристиан заскулил — и залил семенем приклеенный к стене портрет девушки Гюнтера.

— Повтори-ка, чего ты там говорил, — угрожающе потребовал Штольц.
— Что?.. — Кристиан тупо моргнул, отгоняя картинку.
— Еще раз… эт-та… строчку последнюю.
— Мм… Грубая вещность и невидимая душа суть едины? — робко предположил Кристиан.
— Во как! — Штольц поднял палец. — Вот как сказано, а? — он с восторгом оглядел свою бригаду.

Всем мужикам строчка тоже понравилась. Могильщики шевелили губами, усмехались под нос — и вправду. Красиво. Чего этот забавный парень только не выдумает…

— Потому что на свете как: вот есть предмет, есть душа. Она в нем же, не где-то там… в эмпиреях, — Штольц указал грязным пальцем в серые тучи. — Нихуя-я!

Это была самая экспрессивная критика концепции эйдосов, которую Кристиану приходилось когда-либо слышать.

— А в лопате душа есть? — спросил Рыжий Гюнтер. Он в последнее время приходил на работу счастливым, невыспавшимся, и с трудом входил в дискурс.
— Да везде! — радостно рявкнул Штольц. — Господи, бывает же, что вдруг всё так свернется, и опять развернётся! Ну, читай дальше! — махнул он рукой Кристиану и вдохновенно продолжил копать.

— Строительство домов, разметка, распилка бревен; кузнечное дело, выдувка стекла, покрытие крыш железом, гонтом; судостроение, сооружение доков, засолка рыбы, мощение улиц, тротуаров… — с выражением декламировал Кристиан. Как назло, сейчас пошла не очень интересная часть.
— А про могильщиков там будет? — спросил Гюнтер, но на него цыкнули, чтоб не мешал.

Словом, в этот раз пронесло — только всё равно стало тревожно. Другим поводом для тоски был Бертрам. Кристиан не верил, что мучитель так просто оставил его — судя по рассказанному Кристианой, в отношениях «журналиста» с жертвой исход мог быть только один.

Поэтому, когда он увидел в сумерках у ворот кладбища знакомый черный автомобиль и массивный силуэт прислонившегося к капоту Бертрама, Кристиан испытал почти облегчение.

Он тащил к мусорным бакам огромный мешок палых листьев, которые сам же сгреб — уже начинал понемногу работать, — когда заметил безносого. Тот кивнул Кристиану — мол, я подожду, не торопись. Только что-то подсказывало — плата за ожидание будет высокой.

Юноша машинально высыпал листья в пухто, свернул пакет — в висках стучало, колени дрожали. Он нашел его. Красавчик Берти его нашел. А разве могло быть по-другому?.. Хозяйка ночлежки наверняка донесла, с кем он уехал. Плюс у безносого полно агентов, осведомителей — среди могильщиков вряд ли, а вот среди нищих… А может, и вправду Бертрам знает всё — просто по извращенному капризу природы… такой дар…

— Чего ты бормочешь? Стихи повторяешь? — Штольц взял Кристиана за плечо и встряхнул.
— Я? А, нет, — Кристиан улыбнулся заискивающе.
— Пойдем погуляем, — бросил Штольц. — Поговорить надо.

Кристиан обернулся к ограде — широкая фигура темнела этакой черной дырой. Интересно, что будет сегодня…

— Знакомый кто? — прищурился Штольц.
— Да так. Некрофил один, — усмехнулся Кристиан.

В следующую секунду он пожалел о своей шутке. Штольц цапнул прислоненные к баку грабли и понесся к выходу с кладбища, дико крича:
— А ну, мразь! Щас ты получишь! Да, ты! А ну, стоять!!!

Кажется, Бертрам растерялся — поэтому первый удар настиг его, как возмездие неба — резко и неотвратимо. И по лицу.

— Ай! — хрипло воскликнул он, когда грабли опустились ему на голову.
— А ну-ка пиздуй отсюда, ты, погань! — ревел Штольц, кажется, позабыв, что мгновение назад требовал стоять на месте. — Я не позволю тут баловать!!!

Бертрама не потребовалось просить дважды. Весь как-то согнувшись, прикрыв окровавленное лицо, он скользнул в кабину. Долго не мог завести мотор — Штольц успел три или четыре раза со всей силы приложить автомобиль по капоту, прежде чем фары вспыхнули. Машина вся затряслась и рванулась с места скачком, как огромный испуганный кузнечик.

— Жаль, шины ему не проколол, — вздохнул Штольц и заорал вслед исчезавшему огоньку: — Это моё кладбище, понял?!!

Кристиан содрогнулся — представил, что ждет его в следующую встречу с «журналистом». Впрочем, если она состоится.

— А о такой швали ты сразу мне говори, — отдуваясь, попросил Штольц. — Кстати, откуда ты знаешь, что он того?
— Да я… так. Подозреваю.
— А. Ну, всё равно, хоть размялся, — Штольц хрустнул шеей. — Я что сказать хотел.
— Да? — Кристиан вздрогнул. Кажется, могильщик всё знал.
— Вижу, ты снова затосковался, — Штольц смотрел на юношу в упор, и в темноте было не понятно — с осуждением или просто устало.
— Есть такое, — юноша пожал плечами с деланным равнодушием.
— Нехорошо это, — Штольц огорченно покачал головой. — Жизнь — она для радости…

Кристиан тем временем украдкой рассматривал собеседника — будто впервые увидел. Борода, рваными клочьями окружавшая всё лицо по периметру, была скорее забавной, чем отвратительной. Грубые смуглые руки — сильными и умелыми… Нет, к черту, к черту.

— …Так вот, не тоскуй. Ты парень молодой, невоцерковленный… — продолжал Штольц.

Кристиан подавился слюной — всегда почему-то считал веселого гробокопа агностиком. В худшем случае, неоязычником.

— Здесь Берта. Ну, Берта. Цветы продает, — Штольц кивнул куда-то в сторону лавки ритуальных товаров. — К ней все ходят.
— А. Ага, — Кристиан изобразил живой интерес.
— Вот. К ней можно, — Штольц мечтательно улыбнулся. — Добрая она девушка. Душевная.

Видимо, он считал, что Кристиана это должно очень обрадовать.

— И берет дешево. Подари ей что-нибудь. Только не цветок!
— Обязательно, — кивнул Кристиан.
— Зарплату завтра дают! — радостно заключил Штольц и хлопнул Кристиана по спине, заставив закашляться.

***

Вопреки логике, здравому смыслу и инстинкту самосохранения, Кристиан шёл на Цоо. В кармане джинсов лежал его первый честный заработок (пусть и весьма скромный), и это приятно грело душу.

Расписавшись в ведомости, парень сразу решил, что не пойдёт в облюбованный могильщиками подвальный кабак, и уж тем более, не в гости к слабоумной Берте, а отправится на вокзал и убедится — Вольфганг (если, конечно, это было его настоящее имя) не бродит между колонн, подобно скорбной тени из Лимба, и давным-давно о нём забыл. Заодно можно повидать Кристиану. Она, наверное, решила, что Бертрам давно его… сломал. Встречи с самим Красавчиком Берти Кристиан на удивление не боялся — вряд ли безносый покажется на Цоо после того, как огрёб вчера граблями.

Юноша вышел на платформу и завертел головой, выискивая свою знакомую. Странно всё-таки, почему в его фантазиях фигурирует этот, предположительно, художник, а не Кристиана? Наверное, всё из-за того перформанса. Кристиана была привлекательной, неглупой девушкой и, познакомься они при других обстоятельствах, Кристиан наверняка захотел бы с нею встречаться. Но воспоминания о двадцати сантиметрах розового латекса сразу отрезвляли.

Его знакомая нашлась на длинной скамье возле касс. Странно, это ведь не «охотничья территория», что она там делает?

— Привет, — Кристиан широко улыбнулся, демонстрируя отсутствие первых верхних премоляров.

Кристиана подняла голову и уставилась на него стеклянным взглядом, как будто не узнавала. И вдруг выдохнула-воскликнула:
— Ты!

Парень сел рядом с ней. Сразу стало ясно, что желтоватый оттенок кожи — не эффект освещения. Склеры у неё были того же оттенка.

— Тебе в больницу надо.
— А то я не знаю, — скривилась Кристиана. Её лихорадило, и с каждой минутой всё заметнее. — Ты-то где пропадал? — перевела она тему. — Я уж решила, что Берти тебя прикопал.
— Я работу нашёл.
— Мм, ну молодец, — девушке было откровенно не интересно. Живой — и ладно. И вдруг — встрепенулась: — Слушай, а у тебя сейчас деньги есть? Сам видишь, у меня плохой день…
— И очень надо, — закончил за неё Кристиан, скривившись.
— Сечёшь, — Кристиана заглядывала ему в лицо с плохо скрываемым отчаянием. — Если хочешь, я тебе отсосать могу.

Кристиан молча протянул ей купюру в десять марок.
— Хватит?
Девушка обрадовано закивала, сцапала деньги и крепко зажала в кулаке.
— Спасибо! Ты не представляешь…
— И представлять не хочу, — Кристиан поднялся со скамьи и махнул джанки рукой: — Ну, бывай.
— Ага, — рассеянно отозвалась Кристиана. В мыслях она уже выискивала своего дилера в толпе и покупала дозу, с запасом.

 

Юноша остановился посреди тротуара, не обращая внимания на ругань натыкавшихся на него прохожих, и зябко обхватил себя руками. Ну конечно, Вольфганга на Цоо не было. Делать ему нечего, только Кристиана поджидать… И всё равно стало горько. Бессмыслица какая.

Кристиан решительно тряхнул головой, отгоняя непрошенную грусть, и зашагал к ближайшему бару, вывеска которого зазывно переливалась впереди.

***

«Элегия». Название было очень по ситуации. Кристиан окинул взглядом полутемное помещение, всё в сигаретном дыму — и вправду, невесело. С полдюжины столиков с клетчатыми скатертями и бар; на отделанных фанерой «под дерево» стенах репродукции — водопады, пейзажи Баварии, — воспоминание о прошлом, которого никогда не было. И заунывная, монотонная музыка — нечто псевдонародное в исполнении Нико. Наверно, этот колорит должен был скрасить тоску прибывших в Берлин провинциалов. Кристиану наоборот сделалось только хуже — вот жлобство же. Как в деревне.

Он прошел к стойке, залез на высокий стул. Усталый бармен молча указал на меню. Вид у парня был нездоровый, чахоточный, и Кристиан подумал — ни за что не хотел бы работать в баре. Целый день наливать посетителям, таким же мрачным, разбавленный алкоголь… Брр.

Кристиан выбрал вишневый сок с коньяком — почему-то здесь не было школьных эвфемизмов типа «пьяная вишня», все ингредиенты заявлялись честно и напрямик. Он специально искал сначала что-нибудь поэкзотичней, вроде пина колады, но потом вспомнил — именно этот коктейль он пил в тот, прошлый раз. Когда впервые пошел в свой первый клуб.

Бар был почти пуст — лишь одна пара занимала столик в углу: пожилой мужчина шептал что-то на ухо тощей девушке, наверняка встреченной здесь же, на вокзале. В другом углу сидел парень — Кристиан специально пригляделся, задержав взгляд чуть дольше, чем следовало — не Вольфганг ли? Но тот был какой-то совсем незнакомый, коротко стриженый. И очень печальный. Он призывно глянул на Кристиана блестящими, горячечными глазами, и юноша почувствовал, будто от него откусили кусок. Безумец какой-то… Он поскорей отвернулся.

Кристиан медленно пил ледяной алкоголь, удивляясь, как мягко обволакивает опьянение — от самогона могильщиков, он, как правило, падал как от удара в лицо после двух-трех глотков. Постепенно цвета стали тускнеть, музыка доносилась как из-под толщи воды. Картинки на стенах уже не раздражали, бармен казался не таким хмурым — и даже присутствие маньяка в углу больше не напрягало. Всё было почти хорошо.

Кристиан заказал себе вторую порцию «вишни» и холодной воды. Бармен с равнодушным лицом принес два стакана на тусклом подносе, аккуратно составил их на потертую стойку. Кристиана это всё затаенно, чуть глупо радовало — с ним обращались как с настоящим клиентом. Никто больше не видел в нем шлюху с Цоо.

Еще месяц назад он и представить не мог, что всё так изменится. Он уйдет с улиц, получит работу... Теперь не стыдно было и завалиться в гости к родителям. Может, со следующей получки купить что-нибудь матери — да хотя бы цветов… А младшая сестра станет визжать от восторга и зависти, когда узнает, что он теперь настоящий гробокопатель — будет чем похвастаться в школе… В школе. Кристиан усмехнулся. Его одноклассники, наверное, уже все поступили в университеты — кто на биолога, кто на археолога... Вот неудачники. Он-то, в отличие от них, живет настоящей, реальной жизнью.

Кристиан приосанился — и чуть не свалился со стула. Да, второй стакан явно был лишним.

Так вот, рабочая, реальная жизнь. И в то же время, не оставляло чувство, что это всё наносное, неистинное. Какие-то блуждания тела — есть, спать, украдкой дрочить, представляя ни в чем не повинных друзей и незнакомцев. Скука.

Свет в баре совсем потускнел, будто заволокло всё туманом — или это только казалось?.. Кристиан вдруг почувствовал мучительную тоску. Такое бывало и раньше, но тогда эта грусть маскировалась под внешние обстоятельства — смерть собаки, особенно грубый клиент, — а сейчас была беспричинна и всеобъемлюща. То, что называют Sehnsucht: Тоска с большой буквы, смертельное горение сердца, — будто радость всю в мире выключили.
И что дальше? Работать, копать целую жизнь ямы?.. Кристиан знал, и в эту минуту особенно четко — его место не на краю у свежей могилы, а в ней. Или в станционном туалете — задушенным или со шприцем в руке. Или, еще лучше — в парке.

Поэтому он сполоснул рот, расплатился — оставил марку на чай мелочью, чтобы бармен так не грустил, — и пошел к выходу. Пол рвался из-под ног, но Кристиан смог принять красивую, должно быть, позу, когда на пороге обернулся и кивнул парню за дальним столиком.

Ночной воздух был обжигающе ледяным, но не отрезвлял. Огни плыли перед глазами, и всё в мире занимала Тоска — давящая, темная, почти родная в своем постоянстве.

И Кристиан даже не удивился, когда услышал торопливые шаги за спиной.
Может, тот парень и вправду маньяк? Не важно. Всё уже не важно. Лишь бы смерть была не слишком мучительной.

***

Кристиан свернул к темнеющему впереди парку. Выщербленная мостовая цепляла носки сапог, мешала идти, как будто намекая — не ходи туда, пожалеешь, но юношу охватило пьяное равнодушие. Если ему суждено умереть, так зачем тянуть? Уж лучше сейчас, чем ждать ещё день, месяц, год, десять лет… Разницы-то, в сущности, нет.

Элегический незнакомец нагнал его возле густых зарослей акации, схватил за локоть — крепко, настойчиво, но не грубо.
— Давай здесь.

Кристиан был согласен. Здесь так здесь. Что там у него? Нож? Удавка? Шприц с ядом? Перед глазами всё плыло, и Кристиан даже не мог толком рассмотреть лицо своего будущего убийцы.

Лязгнула пряжка ремня. Вжикнула молния. Юноша даже испытал некоторое разочарование — как всё банально, обыденно. Очередной клиент. «Последний», — зачем-то поклялся себе Кристиан.

Он опустился перед парнем на колени и замер, уставившись на его ботинки. Ему не нужны деньги, ему не нравится сосать чужие хуи, так зачем он это делает?

Сублимация. Точно.

— Эй, ты в порядке? — голос незнакомца прозвучал участливо, но немного раздражённо. Ещё бы, не слишком приятно стоять осенней ночью с приспущенными штанами.

Кристиан кивнул и обхватил губами короткий толстый член. Он закрыл глаза и обнял незнакомого парня за ноги — сегодня он сделает всё как надо.

Потому что будет представлять Вольфганга.

Неизвестный приглушённо стонал, кусая губы, и накручивал длинные пряди кристиановых волос на пальцы, но не причинял боли. Кристиан ласкал его ртом, с полной отдачей, демонстрируя всё, что умел, стремясь доставить «Вольфгангу» как можно больше удовольствия. Ему было приятно слушать глухие стоны, и впервые Кристиан чувствовал возбуждение от процесса — он не просто слюнявил кусок плоти — «пульсирующий хрящ» как говорят англичане, — нет, этим вечером он выплёскивал свои желания, осуществлял так некстати возникшие фантазии, надеясь от них освободиться. Хотя бы на время.

Где-то по другую сторону кустов послышались шаги — поздний прохожий замер на секунду, потом понял, в чем дело, и пошаркал дальше, наверняка, посмеиваясь себе под нос. И очень хорошо, что ушел, потому что в этот момент оппонент Кристиана начал говорить.

— Черт… — произнес он как будто бы удивленно. — Заебись!

Кристиан вопросительно поднял глаза. Несостоявшийся маньяк весь дрожал и дышал коротко и тяжело.

— Ты… пожалуйста, продолжай. Сука, — восхищенно выдохнул парень и нашел в себе силы уточнить: — Я не тебе.

— Ммм, — протянул Кристиан, делая вид, что всё понял, и послушно продолжил. Он взял член глубоко, чувствуя, как сжимаются стенки горла. Больно не было. Он всё сделает хорошо.

— Блядь, блядь, сука, блядь! — заскулил незнакомец.

«Тихо. Пожалуйста, тихо».

— Ебать! Ебать… ты ебаный трахальщик!

«У него что, это… синдром Турретта?..» — удивился про себя Кристиан, сглатывая выступавшую горьковатую смазку.

На соседней аллее вновь кто-то зашаркал. Это было уже совсем не прикольно. Кристиану не нравился голос, опьянение чуть схлынуло, и опасность быть обнаруженным его не радовала.

— Вот так… да, хороший мой, именно так… Аргх! — парень вскрикнул, подаваясь вперед.

«Да тихо ты!»

— Чёрт, ааа… Ты… потрясающий… — бормотал парень и мотал головой, и бился затылком в живую изгородь. Кристиана эта экспрессия раздражала, но он опять постарался представить, что с ним Вольфганг — а ему он бы позволил всё что угодно.

Поэтому он продолжал — и губами, и горлом; пару раз вытаскивал член изо рта и проводил по щеке, выше, к виску, дразня и словно предлагая спустить ему на лицо. Чувствуя влажную мягкость кожи, он смаковал унижение — никогда так раньше не делал. Как настоящая, грязная шлюха. Или как там?.. Трахальщик. Интересно, как он завтра будет смотреть в глаза друзьям-могильщикам. И Штольц опять ничего не заметит…

Но когда он сделал это в третий раз, парень что-то для себя понял. Секунду он смотрел на Кристиана мутным влюбленным взглядом — а потом рванул вверх, за плечи, за волосы, поставил на ноги и развернул лицом в куст.

Кристиан вцепился в колючие ветки, спасая глаза. События начали принимать нежелательный оборот. Да ещё с той стороны зарослей кто-то заинтересованно сопел…

— Э-эй! — попытался воспротестовать Кристиан, когда оборотистый парень принялся расстёгивать его джинсы.
— Тсс, чего ты, нормально всё.

Юноша нервно сглотнул. А, может, и правда «нормально всё»? Может быть, попробовать представить вместо этого неоригинального сквернослова Вольфганга? Ему бы он позволил…

Пока Кристиан сомневался, незнакомец стащил с него бельё и поплевал на ладонь.

— Не-не-не-не! — взвился Кристиан. — Я не шлюха!

Парень отпустил его. За кустами кто-то разочарованно вздохнул, и послышались удаляющиеся шаги.

— Что, тоже бывшему мстишь? — в голосе прозвучало понимание.
— А… ага, — растерянно подтвердил Кристиан, подтянув джинсы, и обернулся. Его визави немного огорчённо посмотрел на свой скукожившийся член и принялся застёгиваться.

— Вот, возьми, — парень достал сложенные бумажки из кармана куртки и запихал их Кристиану в задний карман, попутно облапав костлявую задницу. — Было и правда круто, — он немного смущённо усмехнулся и пошёл прочь расслабленной походкой. Вся элегичность его как-то неожиданно растворилась.

— Тьфу ты, педик, — покачал головой Кристиан, всё ещё растерянный. Он сунул руку в карман и вытащил плату. Тактильно определил — не купюры. Бумага плотнее и, кажется, мелованная. Юноша усмехнулся: логично, с не-шлюхами деньгами не расплачиваются.

Кристиан подошёл ближе к фонарю и развернул листки. Мелованный оказался флаером, гарантирующим бесплатный вход на некое мероприятие в клубе «Джунгли» под поражающим своею вульгарностью названием «Ночь очаровашек». Дата стояла сегодняшняя, начало в полночь. Больше никакой информации на аляповато оформленном флаере не оказалось. Второй листок был схемой проезда, отпечатанной на чёрно-белом принтере, краска в котором почти закончилась. До Нюрнбергштрассе можно было дойти минут за пятнадцать-двадцать. Почему бы и нет? Правда, закралось опасение, что в «Джунгли» его могут не пустить из-за несоответствия дресс-коду, но попытаться пройти стоило. В конце концов, когда ему ещё выпадет возможность бесплатно посетить один из самых крутых ночных клубов Западного Берлина?

Кристиан решил действовать стратегически. Если это ночь очаровашек, то и он должен выглядеть очаровательно. Почему-то он твердо знал, что делать. Как хорошо, что многие жители Берлина настолько беспечны и старомодны, что сушат белье на открытых балконах…

Он переложил билет в карман куртки — теперь меньше всего он хотел бы потерять свой единственный шанс. Еще немного покачиваясь, Кристиан прошел по аллее, мимо колючих и цепких кустов и дальше к пруду. Звезды над головой пульсировали и мерцали, сердце билось взволнованно, и ветер свистел в ушах, вдохновляя на приключения.

Но удача улыбнулась ему раньше, чем он ожидал. На берегу резвилась, должно быть, какая-то пара — визги и хриплые стоны разносились на добрый десяток метров вокруг. «Холодно же… А. Моржи», — понял Кристиан всё, сразу и бесповоротно.

И вправду, у самой воды неясно мелькали руки, коленки и чья-то белесая задница. Вокруг были в спешке раскиданы вещи. Кристиан усмехнулся. Похоже, не только парень из «Элегии» сегодня решил мстить бывшим.

Он подошел ближе. Это были мужчина и женщина. По-крайней мере, один из участников изначально был одет в женское — на чуть тронутой инеем жесткой траве лежало красное платье, сейчас в полутьме грязно-бурое, рядом валялись и туфли. Кристиан медленно стал раздеваться — скинул куртку, стянул через голову майку, вышагнул из всё еще слишком свободных джинсов…

Его заметили. Но экстремалы не испугались — как он и предполагал, верхний шутливо махнул рукой, подзывая к себе, а нижний запрокинул массивный подбородок, посылая Кристиану соблазнительный поцелуй. Юноша дежурно успокаивающе улыбнулся.

— Иди сюда, мальчик, — прогудела дама глубоким басом и игриво стукнула своего спутника пяткой повыше крестца.
— Ага, — сказал Кристиан, остановив взгляд на волосатых икрах красотки. — Спасибо большое.

В следующую секунду он уже мчался прочь, на ходу теряя ботинки. В руках он сжимал сцапанные с земли платье, пару лаковых туфель и свою куртку с остатками денег, а вслед ему неслись огорченные крики на редкость закаленного трансвестита.

Кристиан переоделся там же, в парке, на крайней скамейке — что-то подсказывало: ограбленные идиоты не станут искать его и носиться повсюду с расстегнутыми штанами. И пусть даже не возмущаются! В конце концов, всё было по-честному — он им оставил взамен свою одежду? Оставил. Вот, всё.

Шелк приятно скользил по телу, а вот туфли были мучительно неудобны, хоть и оказались ему почти впору. Кристиан клял женскую моду и тех гнусных педиков, которые отрекаются от мужской нормальной одежды в угоду нелепой блажи, но старательно ковылял на семисантиметровых каблуках в сторону «Джунглей». Если надо быть очаровашкой — он ею будет. Приглашение в кармане куртки грело душу надеждой на месть всё-таки не ждавшему Вольфгангу.

***

За пару кварталов до клуба Кристиан зашел в безликий «Макдональдс». Мимо остолбеневших кассиров продефилировал в женский туалет, прихватив по пути пару пластмассовых вилок, и смог неплохо расчесать волосы, прежде чем в дверь постучали, и сделать себе высокую прическу наподобие японской, прежде чем дверь вышибли.

Недаром в детстве он любил играть в парикмахера, да и сестрам случалось косички заплетать по утрам — получилось красиво. Кристиану на излете опьянения и самому нравилось. Ветерок приятно холодил оголенную шею, когда он шел последние полквартала до клуба. Сорвав с какого-то окна цветок поздней герани, Кристиан пристроил его за ухом и улыбнулся своему отражению в темном стекле. Очаровашка, как она есть. Только бы ноги еще так не натирало…

К его удивлению, перед входом не было ни толпы, ни драки. Пара пожилых женщин чинно прошла мимо охранника, высокого и странно худого для подобной работы парня с сумкой через плечо. Тот кивнул им, как давним знакомым.

Кристиан подковылял ближе, стараясь не слишком дрожать. Он очаровашка. Он… И всё равно, голос ему изменил.

— У меня приглашение, — просипел он, смотря снизу вверх на охранника. Тот безлико улыбнулся и протянул руку. Кристиан поспешно сунул тому бумажку.

«Сейчас отбреет. Блин, он меня точно выгонит, — билось у Кристиана в голове. — Такие, как он, шуток не понимают. И ведь знал же я, что джинсу с платьем не носят…». Юноша готов был скулить от отчаяния.

Но секьюрити рассмотрел приглашение с обеих сторон, потом так же без выражения вернул Кристиану и зачем-то полез в сумку.

«Я могу пройти внутрь?» — кольнуло радостное, невозможное. Кристиан почувствовал, что зубы у него громко стучат.

В этот момент охранник протянул ему небольшой, размером с ладонь капроновый сверток.

— Чулки, — миролюбиво пояснил он. — Там можно надеть, — и кивнул в сторону закутка у себя за спиной.

И когда Кристиан, балансируя в ставших сразу скользкими туфлях, прошел в сверкающий зал, первым, что он увидел, была толпа таких же переодетых мужчин. Юноши, почти подростки, зрелые и пара даже седых, напоминавших больше старух. И каждый из них явно чувствовал себя сегодня главной очаровашкой.

Chapter Text

Кристиана кольнуло разочарование — не один он оказался таким… оригиналом. Ему казалось, что главными на этой вечеринке всё-таки будут девушки, самые прелестные ночные тусовщицы (и, возможно, какая-нибудь из них даже восхитилась бы его изобретательностью), а не трансвеститы всех мастей. Впрочем, цисгендерные девушки и женщины здесь тоже были, но в качестве гостий. Кристиан утешил себя мыслью, что хотя бы попал в сие злачное и модное место. Какой ещё могильщик мог похвастаться тем, что отправился пропивать первую получку в «Джунгли»?

Юноша очень старался не глазеть по сторонам, чтоб не казаться провинциалом, впервые очутившимся в ночном клубе. А посмотреть было на что. Вот та платиновая блондинка в леопардовом платье на бретельках — женщина или очередной переодетый мужик? «Фея» ему тоже очень понравилась — двухметровый тип с телосложением боксёра-тяжеловеса и трёхдневной щетиной, облачённый в нечто тюлевое голубовато-розовой расцветки, в зелёном парике с длинными локонами и с яркими крылышками за спиной. Очаровашка!

— Вилки в качестве шпилек? Как оригинально! — восхитилась дама с кадыком, облаченная в тёмное платье простого покроя, но явно из очень дорогой материи.
— С-спасибо, — пробормотал парень, отчего-то заливаясь краской.
— Как тебя зовут, милая?
— Кристи.

Прозвище, которое дали ему могильщики, пришлось кстати. Как в воду глядели.

Дама собиралась спросить что-то ещё, но на неё с радостным писком налетел другой трансвестит — в мини-юбке и цветастой тунике, весь увешанный побрякушками. Пока мужчины обменивались любезностями, Кристиан улизнул. Он двигался по направлению к бару, стараясь держаться в стороне и не привлекать внимания «очаровашек».

Часть посетителей заняла столики, сдвинутые к стенам. В основном там сидели женщины (судя по отсутствию кадыков), попивающие яркие коктейли и оживлённо болтающие, но было и немало мужчин, одетых соответственно своей половой принадлежности. Свободных столиков почти не осталось, а стойку оккупировали самые бойкие «пташки», поэтому Кристиан решил подняться на второй этаж — наверняка там тоже есть бар.

Рискуя подвернуть ногу, он медленно, с опаской поднимался по винтовой лестнице, держась за хромированные, отполированные тысячей прикосновений перила. Восхождение заняло некоторое время, но того стоило — на втором этаже пока что было мало народу, и царил приятный полумрак, подсвеченный красноватыми и оранжевыми светильниками. А ещё там были удобные диванчики, на которые Кристиан смотрел с особенным вожделением — ноги уже устали с непривычки.

Хотя музыка (что-то из Пьяццоллы) заглушала разговоры собравшихся здесь, взрыв неожиданно громкого хохота показался Кристиану оглушительным. Компания за дальним столиком в углу не просто хохотала — гиенила. Юноша, державший путь к бару, заманчиво подсвеченному янтарным, нахмурился и обернулся к смеющимся — почему-то ему показалось, что компанию развеселило его появление. Но нет, сидящие в углу смеялись над чем-то другим и даже не смотрели в его сторону. Трое, предположительно, женщин сидели к нему спиной и сгибались от хохота, а сбоку от них… Кристиан обмер и судорожно сглотнул. Сердце подпрыгнуло и забилось птицей, угодившей в силки.

Сбоку от них сидел Вольфганг. Он тоже смеялся и ронял голову на плечо гогочущему парню в клетчатой рубашке, обнимавшему его за плечи.

Кристиан смотрел и не мог поверить глазам. Художник, или кто он там — уже неважно, Вольфганг явно изнемогал — терся виском о плечо своего… друга, утирал слезы и снова смеялся. Друг казался неприятным, скользким типом с дурацкими какими-то бакенбардами и темными глазами, похожими на двух жуков — тоже мне, Росомаха! — но сам Вольфганг… Сегодня он был в лиловом вельветовом пиджаке и белоснежной дуэльной рубашке с жабо, по моде то ли шестидесятых, то ли вообще короля Эдуарда. И он был красивым. И ему абсолютно не было дела до застывшего в отдалении жалкого фрика в шелковом платье.

Кристиану захотелось подойти и сказать что-нибудь развязное и очень богемное, в стиле: «Помнишь меня? Да-да, «Гагарин». Сегодня я не планировал, но для тебя мог бы…», или еще что-то — но вдруг понял, насколько это будет жалко и выморочно. Он неловко переступил, шагнул к сидящим и застыл на месте.

На него обратили внимание. Парень в клетчатом поднял глаза и смерил Кристиана неодобрительным взглядом, потом спросил что-то у Вольфганга. Тот лениво покосился на дрожащего юношу и пожал плечами, улыбнулся устало. А в следующий момент он поцеловал другого в висок. Скользнул губами вниз по щеке, чуть задержался у рта — «друг» повернул голову, и пара слилась в поцелуе, которому могли бы позавидовать герои голливудских мелодрам.

Кристиан пришел в себя уже в туалете, демократично общем для обоих полов. Он стоял, вперившись бессмысленным взглядом в свое отражение в огромном зеркале над рядом раковин — бледный, как кладбищенская клиентура. Он не плакал, хотя к горлу подступали рыдания — лишь задыхался и мелко дрожал. Такое состояние мучительной бесслезной истерики уже настигало его пару раз в жизни — в день исключения из школы и после встречи с тем религиозным фанатиком, но сейчас было особенно страшно.

Кристиан оперся животом о край мраморного умывальника. Воздуха не хватало, и он раз за разом наваливался на стертую грань, надавливал руками на грудь. Почему-то легкие никак не хотели работать — перед глазами уже всё кружилось от недостатка кислорода, к горлу подкатывала тошнота. По-правде, он и рад был бы сейчас умереть.

Вольфганг и «клетчатый». Его Вольфганг и этот черт инородный — волосатая лапа на худом остром плече, жадные, наверняка слюнявые губы… Впрочем, разве можно было даже надеяться, что Вольфганг запомнит его — его, безымянного парня с Цоо?.. Кристиан тихо, умирающе заскулил.

За спиной раздались шаркающие шаги. Кристиан уже мысленно приготовился отвечать на остроты в стиле «Хей, почему ты трахаешь умывальник?» («Потому что могу!»), когда увидел подошедшего — и тут воздух окончательно застыл у него в горле.

Это была королева Елизавета Английская. Первая, а не Вторая. В пышном кринолине из золотистого бархата, расшитого — отметил меркнущий взор Кристиана — какими-то собольими хвостиками и королевскими розами, в высоком корсете, сверкавшем бисером и жемчугами, и даже с рукавами-фижмами по моде шестнадцатого века. И с явными следами водянки на умном усталом лице.

— Ингалятор? — осведомилась королева фальцетом.

Кристиан помотал головой. Голова нехорошо закружилась. Зачем-то он развернулся к странному существу. Вблизи, не в отражении, оно выглядело еще более фантастично. Юноша зачарованно смотрел на седые букли, обрамлявшие чуть сизые от бритья бульдожьи щеки, на лорнет, подвешенный к декольте…

— Дорогая, я же вижу, что у тебя приступ астмы. Не стоит стесняться, — ласково проговорила монаршая особа и протянула Кристиану миниатюрный белый баллончик.

Кристиан хотел отказаться, еще что-то сказать — но тут воздух у него совсем кончился, ноги подкосились, и он мягко упал на пахнущую ладаном и лавандой грудь королевы.

***

— Ну-ну, не расстраивайся так, деточка, — снисходительно промолвила Елизавета, протягивая приведённому в чувства Кристиану кружевной надушенный платок. — Мужчины так непостоянны!

Кристиан не рискнул утереть набежавшие слёзы — платок выглядел очень-очень дорогим.

— Не вздумай плакать, милая, а то нос покраснеет и будет совсем не куртуазно.
— Не буду. Спасибо, — юноша вернул царственному трансвеститу платок и неловко поправил примявшийся цветок герани.
— А знаешь, что, — хитро прищурившись, нараспев проговорила королева, — тебе непременно нужно принять участие в конкурсе!
— З-зачем? — оторопел Кристиан.
— А чтобы этот мужлан понял, какое чудо упустил, — Елизавета потрепала его по щеке. Ладонь с короткими пальцами, унизанными перстнями, оказалась на удивление жёсткой.

Юноша покраснел. Он вдруг почувствовал себя замарашкой, пробравшейся на светский приём. Все «очаровашки» были ухоженными, одетыми в соответствии с придуманными образами, а он… Чьё-то красное платье, ещё и великоватое, порванные чулки (надеть их оказалось не так-то просто, как думалось), пластиковые вилки в волосах, никакого макияжа — убожество!

— Ты молодая, красивая, — увещевала королева, подхватив Кристиана за руку, и таща за собой обратно в зал, — с такими данными грех скрываться в тени. К тому же, ты наверняка преодолела множество трудностей, пока выбралась из Восточного Берлина — неужели лишь ради того, чтоб постоять в сторонке?

«Он… она, что, решила, что я из-за Стены? Специально прорвался сюда на бал трансвеститов? — Кристиан удивлённо взглянул на свою покровительницу, но смолчал. — Интересно, почему она вообще пришла к такому выводу? Наверное, и правда глупо и жалко выгляжу…»

— Ты уже знаешь кого-то из наших? — строго спросила Елизавета, подталкивая юношу к уютному угловому дивану, где расположилась вычурная компания из трех фрейлин — таких же пожилых «дам» в боа и мехах.

Кристиан помотал головой. Что-то подсказывало — его Вольфганг из другого лагеря. Впрочем, какой же «его»…

— Дамы! Окажите любезность и помогите нашей новой подруге…
— Кристи, — подсказал Кристиан.
—…Кристи, — как ни в чем ни бывало продолжила королева. — Она немного устала с дороги.
— Привет, милочка! — защебетали старые трансвеститы. — Садись-ка сюда, — сразу двое вскочили, освобождая место для Кристиана и королевы.

Юноша неловко сел на мягкий плюш и чуть не соскользнул — забыл, что на нем платье. Кажется, он уже начинал привыкать к такому наряду. Королева грузно опустилась с ним рядом — Кристиан снова почувствовал запах дорогих благовоний и как будто лекарств.

— Прическу сейчас поправим, — приговаривала сухощавая «дама» в наряде испанской вдовы, вся в черном кружеве и с бархоткой на жилистой шее. — Дорогая, да у тебя концы все посеклись! И этот цвет!
— Не мудрено, учитывая, что ей пришлось пережить, — веско оборвала ее королева. — Правда, Кристи?
— Правда, — сглотнул Кристиан.

«Кажется, они принимают меня за кого-то. Знать бы еще, за кого».

— Так, начес и немного лака, — орудовала испанка. — Вилки оставить?
— Конечно! — с жаром произнесла королева. — Это ведь самое главное. Да, Кристи?
— Ага. Это часть образа, — с охотою согласился юноша. — Очень важная. А цвет у меня фиолетовый, кста… — и задохнулся от мощной струи лака в лицо.

— Чулки — тоже часть образа? — хмыкнула «женщина» помоложе, в наряде кафешантанной певицы — зеленом искрящемся платье и чуть обтрепанном боа в тон.

Кристиан замялся. Но в тот же миг по кивку королевы «певица» опустилась перед ним на колени и без церемоний запустила руку ему под подол. Нащупала подвязку чулка и скатала его вниз быстрым, отработанным жестом.

— Мне кажется, подойдут сетчатые, — встряла третья из «женщин», в расшитой мехом и бисером богатой жилетке и черном платье до пола — прямо-таки воплощение фантазий Захер-Мазоха.
— Ах, Аликс! Опять твое славянское варварство! — поморщилась королева. — Простые, со швом, — скомандовала она «певице», и та так же ловко и бестрепетно надела на Кристиана чулки. Юноша вздрогнул, когда жесткие умелые пальцы скользнули по внутренней стороне бедер — ему показалось, что трансвестит нарочно задержался на мгновение дольше, чем следовало.

— Какие ресницы, — задумчиво произнесла Елизавета, вглядываясь в лицо Кристиана. — Я слышала однажды: те, у кого красивые глаза, всегда много плачут… — королева не выдержала и сама смахнула набежавшие слезы, а потом трубно высморкалась в свой чудесный кружевной платок.

Кристиан хотел было попросить свою благодетельницу: пожалуйста, не стоит, но что-то его удержало. Кажется, королеве поплакать было лишь в радость.

— Ну, вот и всё! — радостно заявила «испанка», выкидывая через плечо увянувшую герань. Вместо нее она вставила за ухо Кристиану пышную хризантему из стоявшей на столе вазы. — Можно начинать!
— Не помешало бы немного пудры, — хитро улыбнулась королева. «Женщины» переглянулись.

— Внимание! Очаровательные дамы и не менее прелестные… господа. М-да. И те, кто еще не определился! — донесся откуда-то снизу искаженный репродуктором голос. — Кхм-кхм. Так вот. Через пять минут начинается конкурс. Просьба всем участницам пройти в зал!
— Ничего, без нас не начнут, — улыбнулась королева, протягивая Кристиану пудреницу в виде ракушки и миниатюрную серебряную трубочку.

«Это что, табак? — автоматически как-то подумал Кристиан, раскрывая перламутровую емкость. — Только почему-то белый…».

Так же автоматически он приставил трубочку к носу и сделал глубокий вдох. Во рту сразу сделалось горько, а горло онемело, как от лидокаина.

— Но-но, не увлекайся! — рассмеялась королева. — Мне не жалко, но не хочу, чтобы у такой хорошенькой девушки совсем пошла кругом голова.
— Да. Ага, — ошалело кивнул Кристиан. — Спасибо.
— Не за что. Иди, дорогая, и покажи им всем, что ты лучшая! — королева потрепала его по щеке и подтолкнула в сторону зала.

Спускаться по лестнице вниз оказалось куда проще, главное, не смотреть в зазоры между ступеней. И всё-таки, Кристиан чуть не оступился, снова увидев Вольфганга — он и компания подталкивал брутальную «фею» к конкурсанткам, на ходу поправляя на «ней» парик и крылышки.

***

«Очаровашки» выстроились перед сдвинутыми столиками, за которыми восседали члены жюри: женщина (кажется. Во всяком случае, кадык был незаметен, а грудь в декольте выглядела очень натурально) с высокой причёской, манерный гей во фраке, похожий на дворецкого какого-нибудь особенно «породистого» английского лорда, и вполне цивильный лысоватый мужичок в простой белой рубашке. Четвёртый стул пустовал, но Кристиан совсем не удивился, когда к нему величественно проплыла Елизавета.

Юноша встал в конец очереди и принялся терпеливо ждать, когда ему выдадут номерок. За ним встало ещё несколько человек. Они о чём-то оживлённо шушукались, и внезапно ставшему мнительным Кристиану казалось, что они хихикают над ним. Вдобавок, среди выстроившихся по периметру зрителей, в первом ряду стоял этот Вольфганг и в упор его не замечал. Парень пытался поймать его взгляд — вдруг узнает, но он ускользал, да и сам Вольфганг постоянно вертелся, что-то говоря то девицам, то своему клетчатому спутнику.

Конферансье, облачённый во фрак, усыпанный стразами, и томно хлопающий неестественно огромными накладными ресницами, продолжал вещать в репродуктор, объясняя правила конкурса. Слова падали в затуманенное кокаином сознание Кристиана, как камни в пруд, и погружались на дно. Кажется, требовалось продефилировать, давая зрителям оценить образ, что-то рассказать о себе и спеть песенку. Звучит не сложно.

Юноша получил свой номер — тридцатый — и принялся ждать своего выхода. Всё вокруг вдруг показалось необычайно ярким и прекрасным, и даже подлец Вольфганг перестал его волновать. Голова стала лёгкая-лёгкая, всё тело как будто утратило вес. Кристиан изо всех сил сдерживался, чтобы не взлететь и не начать парить под потолком. Потом.

***

Вот уже спела что-то из Синатры рыжая очаровашка, стоявшая перед ним. Настал черёд Кристиана. Он больше не чувствовал себя жалким и нелепым. Гордо вскинув голову, он прошёлся по залу, стараясь ступать как можно увереннее и не забывать покачивать бёдрами, ставя одну ногу перед другой — как вышагивала Габи, его сестра, с подружками, когда хотела произвести впечатление на парней. Окружающие одобрительно хлопали.

Вертлявый конферансье вручил Кристиану микрофон и игриво похлопал юношу по обтянутой шёлком спине:
— Представься же нам, красотка а-ля натюрель!
— Меня зовут Кристи, — неуверенно начал парень, глядя куда-то поверх голов присутствующих, — и я из Восточного Берлина.

Многие в зале ахнули.

— Как интересно! — восхитился франт с репродуктором. — Наверное, было непросто добраться сюда?
— Д-да, — соврал Кристиан. Он никогда не был в Восточном Берлине, но картины, разворачивающиеся в его воображении, были такими красочными, что он безоговорочно в них верил — так всё и было. И в его ГДР-овской комнате на плакате вместо Iron Maiden был Дэвид Боуи — да, определённо, он был не таким, как все его сверстники, грезившие о вступлении в Партию… — У меня нет здесь родственников, официально бы меня оттуда не выпустили, поэтому я пробралась сюда в обход погранпоста.

Публика стонала в экстазе — приключение!

Кристиан, прикрыв глаза, голосом, срывающимся от воспоминаний о пережитом, рассказывал, как полз под покровом тьмы по заиндевевшей траве, вжимаясь в землю всякий раз, когда свет прожекторов падал в его сторону, как проползал под колючей проволокой, оставляя на ней клочья одежды и волос, надеясь, что если его всё-таки засекут с вышки, то не станут стрелять, приняв за девушку…

Когда он закончил свой рассказ, сознавшись в краже платья, конферансье обнял его, что-то вещая о самоотверженности, а некоторые особенно чувствительные зрители утирали слёзы.

— Спой нам что-нибудь, можно даже «Интернационал»!
— Ой нет, — покачал головой Кристи, — мне бы хотелось спеть песню группы, записи которой у нас очень тяжело достать. Neu!, вот, — он откашлялся и запел «After Eight».

— …Help me through the night, help me through the night,
Help me see the sun, help me to get up,
Help me see the sun, help me to know how to get up, — подпевали ему зрители, равно как и прочим конкурсанткам. Кристиан был абсолютно счастлив — ему всегда нравилось выступать и получать внимание. Помнится, в школе ему говорили, что он хорошо поёт.

Спев, он послал собравшимся воздушный поцелуй и присоединился к уже выступившим. «Очаровашки» умилённо глядели на него и наперебой предлагали коктейли, но он благоразумно отказывался.

— Спасибо… но я плохо переношу алкоголь, — улыбался он и стеснительно опускал взгляд.
— Как жалко, что ты не пьешь, — хохотнул «фея», опуская на плечо Кристиана тяжелую лапу с карминовым маникюром.
— Да, наверное, — кокетливо протянул Кристиан. — Я совсем теряю голову от пары бокалов.
— Хотел бы я посмотреть на это, — влюбленно прохрипел фей и сдвинул руку чуть ниже. Сейчас Кристиана это почти что не раздражало.

«Что я творю, — думал он отстраненно, — что я творю? Ведь я же просто хотел пошутить… И интересно, кто победит?..».

Каждая рядом с ним была достойна победы: корпулентные «дамы» и тоненькие андрогины, неотличимые от моделей пятидесятых роскошные дивы и пара близнецов в хипповских прикидах и бусах, замаскированная под близнецов сиамских… Или это и были сиамские близнецы… Перед глазами у Кристиана всё закружилось и слилось в едином потоке красок и образов: индианки, медсестры, пастушки… И он почти не замечал Вольфганга, который с мерзкой, выжидающей какой-то улыбкой стоял в первом ряду зрителей и позволял Росомахе целовать его затылок и шею, зарываться лицом в непослушные темные волосы и даже, кажется, кусать за загривок.

— Есть какие-то планы на эту ночь? — вдруг пробасил в ухо обладатель крылышек и парика, прижимаясь к спине Кристиана. Юноша уже хотел спошлить что-нибудь в духе: «Что, у всех фей такая волшебная палочка?», но в эту минуту раздался оглушительный кашель, усиленный репродукторами.

— А, он включен… Ну, я не знал, прости, детка. Так! Прекрасные дамы и прочие, просим пройти к столу жюри для оглашения итогов.

— Ой, пойдемте, пойдемте! — защебетали «очаровашки», некоторые — басом, и двинулись к центру зала. Кристиана несло в этой шумной возбужденной толпе, рука фея лежала у него на пояснице, и было почти что весело. Сейчас какому-то счастливчику — счастливице, то есть — повезет. И главное, какой будет приз?..

— Решением жюри первое место достанется… «Афродитрих»? Это я правильно прочитал? Так, Афродитрих под номером десять, кто бы ты ни была, прошу выйти вперед! — и, в сторону: — Да я не помню их всех! Прости, сладкий, память плохая…

Толпа расступилась, выпуская невысокого юношу с кудрявыми волосами — золотистыми, вопреки ожиданию Кристиана, — как у богини любви, а не Анджелы Дэвис, и увенчанного короной из белых роз. Кажется, он выступал первым и декламировал что-то в духе Овидия, потом говорил про традиции греческих полисов… Наряд его и вправду представлял собой нечто фантастическое — белоснежная хламида с пурпурной каймой свисала ровными складками, оголяя левое плечо, округлое и загорелое. На смуглых ногах позвякивали золотые браслеты, а в глазах сиял такой огонь искренней радости, что Кристиан невольно и сам улыбнулся — вот кому победа точно нужна.

— Жюри слишком пристрастно, — фыркнула копия Кэнди Дарлинг и вскинула тонкую бровь.
— Ах, дорогая, даже здесь они пекутся о каких-то «приличиях», — парировала огромная баварская «девушка» в расшитом передничке, и Кристиан вспомнил, как мастерски та выводила йодли.
— Да, всё как обычно, — вздохнули близнецы. — Второе место всегда достается кому-нибудь странному…
— Так… вам надо радоваться, — огрызнулась Кэнди. — Может, свезёт.

— Ииииии второе место торжественно присуждается Фее Кошмаров! — прокричал конферансье, озираясь в поисках победителя. — Номер пять! Да, да, сюда, летите сюда скорей, номер пять!
— Ни фига себе! — восторженно выдохнул фей и начал продираться к столу.

Кристиан не выдержал и обернулся: Вольфганг с клетчатым другом обнимались и прыгали, радуясь, словно дети. Как же, их ставленник победил…

— И, наконец, третье место отдано очаровательной Кристи! Номер тридцать, добро пожаловать к столу, добро пожаловать в Берлин, просто добро пожаловать!!!

Кристиан не верил своим ушам. Сердце забилось как никогда быстро. Но… он же лишь пошутил. Пусть лучше кто-то другой победит, кому это нужно…

И в то же время, внутренний голос подсказывал: давай! Если действовать, то до конца.

— Ну где же вы? Неужели опять убежали? Где эта скромная девушка? — надрывался конферансье.
— Иди уж, — с материнскою светлой нежностью толкнула Кристиана в плечо баварка. — Иди, раз везет.
— Вот вы где! От нас не уйдете! — торжествовал ведущий, пока его не одернула Королева. — Ну ладно, ладно. Шутка про колючую проволоку будет очень не к месту? А, это опять было слышно? Ну всё, я так не играю…

Победительниц пригласили на небольшое импровизированное возвышение — кажется, это были в спешке задрапированные черной материей пивные ящики. Кристиан с опаской ступил на пьедестал, но поймал взгляд Королевы и понял — он должен. Не забыв благодарно кивнуть и улыбнуться, он принял красивую позу — гордо расправил плечи и положил руку на талию. Рядом светился радостью Афродитрих и тихо посапывал Фей.

— Замрите! Снимаю! — вертлявый отложил репродуктор и взялся за огромный старомодный фотоаппарат. Все в зале притихли, очарованные торжественностью момента.

— Ах, вот ты где! Предатель! — вдруг раздался крик откуда-то со стороны входа.

Посетители в растерянности стали вертеть головами — за толпой было не видно кричавшего, а звук продолжал разноситься, противный и резкий:

— Сестры, это не наш! Он переодетый мужлан!

Кристиан в ужасе смотрел, как продирается между гостей странное существо — сверху женщина, снизу мужчина, одетое в мятую алую комбинацию и его, Кристиана, потертые джинсы. Расшитая бисером сумочка болталась в волосатой руке, тёмный парик съехал на сторону, а грубо накрашенный рот был раскрыт в негодующем крике:

— Он прямой! Он квадрат! Он поддельный!

Ошалев от такой неэвклидовой геометрии, Кристиан лишь молча дрожал. Он узнал ограбленного трансвестита из парка. Заботливый светотехник направил на вошедшего яркий луч света — чтобы все могли хорошо видеть спектакль.

— Постойте, вам нельзя сюда. Приглашение… чулки… — охранник вяло пытался удержать разгневанную «даму», но та была непреклонна.

— Он преступник и вор! Слушайте все! Он украл мое платье и проник сюда незаконно!!!
— Да, Кристи нам говорила… что ей пришлось взять… — конферансье пытался протестовать, но с каждым словом явно терял уверенность и отступал куда-то за спину Королевы.
— Ааа! Вы все заодно! — завопила фурия и ударила себя в грудь. — Ну, ты поплатишься, мерзкая ты хуемразь! Вы, мужчины, все одинаковы!

Елизавета медленно поднялась с места и взяла микрофон. Кристиан отметил выражение усталой скуки, скользнувшее по лицу королевы. Кажется, ей не впервой было сталкиваться с истеричками.

— Поспокойней, пожалуйста, — обратилась она к взмыленной «потерпевшей». — А теперь будьте добры, прекратите кричать и не мешайте нам…
— ПОСПОКОЙНЕЙ?!! Ха, да я еще и не начинала! — фыркнула несчастная и запустила руку в свой объемистый ридикюль.

В следующую секунду все онемели — в свете прожектора холодно блеснул пистолет. «Дама» вцепилась в оружие, как утопающий — в спасательный круг, обеими руками одновременно, и надвигалась на Кристиана, целясь ему прямо в грудь. Фей шагнул было вперед, чтобы прикрыть «Кристи» свои телом, но мстительница угрожающе взвела курок, и бедняга отпрянул.

Все застыли, не зная, что делать. Кристиан закрыл глаза. Ему было сейчас почти радостно — вот, так всё просто и хорошо вышло. Комично немного, конечно, но уже все равно. Он ведь хотел умереть — так разве же важно, как именно?..

Из этой слюнявой элегии его вывел пинок. Кто-то толкнул вдруг Кристиана в бок, со всей силы, сбив с пьедестала — пуля просвистела над ухом, другая — где-то в районе плеча.

— Вставай! — прошипел Вольфганг — а это был именно он, — за руку вздергивая Кристиана на ноги, и потащил в сторону пожарного выхода.

 

За спиной свистели пули и раздавался визг «очаровашек» — на удивление весёлый. Кажется, они радовались возможности поучаствовать в Настоящем Приключении и зрелищно погибнуть.

Кристиан едва поспевал за Вольфгангом — бежать на каблуках оказалось очень неудобно. Встревоженный персонал, матерясь, разбегался в стороны, сильные пальцы до боли впивались в кристианово запястье, а сам он чувствовал, что окончательно утратил связь с реальностью — всё происходило слишком быстро и походило на какую-то американскую комедию об эпохе джаза.

Более-менее фиксировать происходящее мозг стал только когда за спиною беглецов хлопнула тяжелая дверь, и холод осенней ночи стылым полиэтиленом прилип к плечам, скользнул по ногам, под платье. Вольфганг не останавливался, и целеустремлённо тащил Кристиана прочь со внутреннего двора, заваленного какими-то ящиками и коробками.

Вольфганг его спас! Неужели всё-таки узнал?

— Куда ты меня тащишь? — запыхавшись, спросил юноша.
— Туда, где можно поймать такси.

Вольфганг, наконец, остановился, скинул свой вельветовый пиджак и изящным, подчёркнуто театральным жестом накинул на плечи Кристиана, уже начавшего стучать зубами.

— Ну и наделала ты шума, детка, — покачал он головой. — Какой дебют! Завидую!

Кристиан молчал. Он кутался в пиджак, пахнущий чем-то очень приятным, похожим на зелёный чай с мятой и лаймом, и напряжённо вглядывался в лицо своего спасителя. Вольфганг смотрел на него насмешливо, даже снисходительно, и по-прежнему не было в его взгляде ни тени узнавания.

Мимо них сновали толпы туристов, проносились дорогие авто, сияли витрины дорогих бутиков, но всё это праздничное, праздное мельтешение для Кристиана померкло, отступило в тень — все его глупые, наивные мечты окончательно разлетелись вдребезги. Он почувствовал себя глупой школьницей, которую отверг красавец-старшеклассник.

— Как назло — ни одного такси! — раздражённо топнул ногой Вольфганг. — Это Кудамм или какой-то медвежий угол?! — он возмущённо всплеснул руками, и тут из-за угла вывернул белый Опель с опознавательным таксистским фонарём на крыше. Художник призывно замахал ему, нетерпеливо подпрыгивая на месте.

— У меня деньги в куртке остались, — прошелестел Кристиан, опустив взгляд на сбитые носки туфель.
— Ничего, — Вольфганг вынул из кармана джинсов бумажник и отсчитал Кристиану двадцать марок. — Держи. Безвозмездно.

Такси притормозило у кромки тротуара. Вольфганг галантно приоткрыл дверцу машины и церемонно кивнул юноше.

— Спасибо, — поблагодарил его Кристиан, сжимая в ладони деньги.
— Всего доброго, милочка, — улыбнулся Вольфганг и, ловко сдёрнув с него свой пиджак, захлопнул дверцу.

Кристиан снова почувствовал себя глупой школьницей. Вдобавок, прыщавой и с брекетами.

— Куда едем? — скосил на него усталые глаза таксист.
— На кладбище, — хмуро ответил юноша и отвернулся к окну.

 

Вольфганг направился обратно в «Джунгли» — было интересно, чем закончилась перестрелка, и вдруг остановился, как вкопанный, порывисто развернулся, но такси уже отъехало, мигнув на прощание габаритными огнями. Только сейчас до Вольфганга дошло, кого же напомнила ему дебютантка в красном платье.

Неинтеллигентно выругавшись, Вольфганг хлопнул себя по лбу. Чёрт, это же и был тот парень с экзистенциальной вечеринки! И как он мог не узнать его сразу?! Вольфганг хлопнул себя по лбу ещё раз и побрёл в сторону «Джунглей», кляня свой идиотизм. Ну надо же, принял его за кого-то из своих «мальчиков на раз», разыграл с Николаусом стандартную сценку-отмазку «мы вместе, а ты лишний»… приду-у-урок! Опять упустил! Впрочем, Вольфганг быстро нашёл себе оправдание: он просто не ожидал увидеть парня с Цоо в таком месте, но твёрдо решил впредь быть внимательнее.

Chapter Text

Расплатившись с таксистом, который к концу пути начал посмеиваться уже в открытую, Кристиан устало побрел к бараку могильщиков. Юношу снова трясло — от холода и странного чувства, как будто его только что выбросили за борт космического корабля — настолько черно было на душе и вокруг.

Дверь оказалась не заперта, как всегда в подобные ночи — возвращаясь, каждый пьяный рабочий считал своим долгом выбить ее с ноги, дабы показать молодечество. Кристиан проскользнул по темному коридору, моля небо, чтобы не встретить никого из сварливых хозяек — но нет, повезло. Нашарив в электрощитке ключ от комнаты, он вздрогнул невольно — так странно было вернуться домой. Домой… Он усмехнулся. Кристиан не знал уже, где его дом.

Из других комнат доносились вой, песни и ругань, а Кристиан лежал на своем протертом диване и смотрел в потолок. Сон не шел, как назло — сейчас бы забыться, но Кристиан всё смотрел, смотрел слезящимися глазами на трещины в штукатурке. Мысли — рваные, глупые, путаные, — тревожили, мучили. Было уже давно за полночь — вечеринка в «Джунглях», должно быть, закончилась. И интересно, кому отдали теперь третий приз?..

Кристиан просто физически не мог спать — кожа зудела, ноги подрагивали, сердце болезненно билось. Только сейчас он понял, что именно принял — в школе на уроках по безопасности жизнедеятельности, между натягиванием кондомов и пробежками в противогазах, им рассказывали об ужасах наркомании. Многие в классе курили траву и гашиш — Кристиан и сам был не прочь забить косячок, — но вот кокаин вряд ли кто-то видел хотя бы издали, не то что пробовал. Только сейчас это мелочное превосходство Кристиана не радовало.

В жизни всё оказалось не так хорошо, как в нуарах. Трансвеститы, наркотики, выстрелы… Глупость какая! Всё тело болело после этих приключений. Кристиан тихонько ощупывал, оглаживал себя — почему-то вдруг показалось, что под платьем у него снуют блохи или ползают муравьи. Но нет, это лишь показалось… Кристиан разглядывал свои руки — дрожащие, грязные, с наметившимися мозолями от лопаты (и усиленной дрочки, подсказывал ехидный внутренний голос). На запястье у него был синяк, и Кристиану нравилось думать, что от пальцев Вольфганга — хотя он и помнил, что от неудобного заступа, приятней было считать иначе.

Вольфганг держал его за руку. Вольфганг его спас… Кристиан приблизил к глазам ладонь, будто на ней могло возникнуть клеймо, некий знак качества. Вдруг ему показалось — сквозь металлический запах от ручки такси, грязь и типографскую краску банкнот — дуновение мяты и лайма. Кристиан вдыхал этот аромат, существовавший, скорее всего, только в глупой его затуманенной голове, жадно, отчаянно, словно последний на свете воздух. А когда аромат иссяк, Кристиан облизал руку, всю — ладонь, пальцы, запястье, — и, наконец, в избытке чувств чмокнул себя в синяк.

Обслюнявленная ладонь навела его на мысль — что делать, когда не спится. В коридоре, за тонкой стенкой, снова ходили люди — это по-своему возбуждало. Кристиан медленно провел рукой по бедру, сдвинул вверх подол платья. Пальцы скользнули по резинке чулок — Кристиан чуть оттянул ее и щелкнул себя по ноге. Не удержался и глупо ойкнул от боли.

Рука помнила как будто прикосновение Вольфганга — его горячие, сильные пальцы. Кристиан закусил губу, чтобы не застонать — мысль, что это Вольфганг его касается, была мучительной и волнующей. Он медленно проводил сжатой ладонью по своему вставшему члену, представляя, что не один сейчас — всё пошло по-другому, случилось чудо, на горизонте появился безумец со своим револьвером, и Вольфганг запрыгнул в такси и там, на заднем сидении, раздвигает ноги Кристиана и начинает ласкать его…

Кристиан по опыту знал, что чем глупее и несбыточнее фантазия, тем лучше. Он смочил слюною два пальца и просунул другую руку под поясницей, выгибаясь, потом медленно опустился — и от того, что пальцы почти сразу же занемели, было лишь лучше.

Спустя минуту Кристиан уже весь вздрагивал и хрипло дышал, стараясь не постанывать в такт движениям. Мир сузился до сверкающей точки, стоящей где-то перед глазами. Звуков не было, только биение пульса в висках. Это длилось и длилось — он любил Вольфганга, Вольфганг любил его; воображаемый таксист, выключив счетчик из почтения к любящим, нарезал по Кройцбергу сотый круг…

Вдруг раздался стук в дверь. Вернее, это была целая лавина стука и грохота.

— Пся крев! Суки! Буржуазия! Зла на вас нет, ведьмы вы все!

Кристиан в ужасе замер. Штольц! Пьяный могильщик, вопреки обыкновению, вернулся домой. Словно подтверждая его догадки, Штольц орал:

— Ну да, я пришел! Имею право. Женщина, не надо мне тут ля-ля. Где хочу, там и пью, вот, эт-та, понимаш!

Кажется, он разговаривал с кем-то воображаемым — по крайней мере, за ревом не было слышно ответов. Жены благоразумно отсиживались в своих комнатах, а Штольц бесновался всё пуще.

— Открывай! Открывай, говорю!!! Сучье семя…

Только бы не перепутал, только бы… Кристиан чувствовал, что ему нужна буквально пара секунд, еще пара движений, и…

В этот момент раздался оглушительный хруст замка, выдираемого из ветхого косяка. Дверь распахнулась, и Штольц ввалился в комнату — пьяный, дикий, с выпученными глазами. Он слепо повертел растрепанной головой, и, наконец, заметил Кристиана. Тот лежал, ни жив ни мертв, и пытался слиться с диваном. Доставать руку из-под платья было немного поздно, и он просто решил не двигаться — а там будь что будет.

Пару секунд могильщик смотрел на него, не узнавая. А потом глаза Штольца выкатились еще сильней. Он нечто особое понял — и попятился, почему-то кланяясь и делая реверансы. Под нос он бормотал, икая и заикаясь через каждое слово:

— Простите, барышня. Ик. Ошибся немного… Не — ик! — знал, что вы здесь, у парнишечки… Ик!

И, уже из темноты коридора:

— Звиняйте душевно! Не — ик! — хотел вам препятстовать-с.

Тут Кристиан наконец вспомнил, что надо дышать. Он набрал полные легкие — истерически засмеялся, и в ту же секунду мучительно сильно кончил.

***

Утром могильщики были хмурые, раздражительные. Они исподлобья зыркали покрасневшими после бурной ночи глазами и вполголоса материли бригадира, подгонявшего их. Кристиан, разбитый и страдающий от боли в натёртых туфлями ногах, на их фоне выглядел отвратительно бодрым. Штольц то и дело бросал на него хитрые, многозначительные взгляды и смущённо улыбался в бороду. Наконец, улучив удобный момент, он придвинулся к Кристиану вплотную и, вытянув шею, потянулся к его уху, щекоча кудлатой бородой:
— Вчерась, значицца, инцендент вышел… Не напугал я гостьюшку-то?

Кристиан почувствовал, что ему буквально стало легче дышать — всё-таки, Штольц ничего не понял. В который раз.

— Немножко, — соврал он. — Но всё в порядке, она… с пониманием.

— Ай повезло тебе, парень, — разулыбался бородач и похлопал Кристиана по спине. Кажется, Штольц был искренне рад, что младший коллега внял его совету и обратился к простым радостям бренной плоти, как и полагается здоровому парню его возраста.

— Ага, — кивнул Кристиан, в деталях вспомнив вчерашнюю сцену и залившись краской.

А потом они молча (могильщикам, страдавшим от похмелья, было не до россказней Кристи) рыли ямы. Кристиан тихо сопел от раздражения — всё в этом мире было приспособлено под правшей, даже такая простая вещь как лопата, хотя, казалось бы, какая разница, как её держать — ан нет.

Когда неожиданно выяснилось, что имеется наряд ещё и на четвёртую могилу, на участке в другом конце кладбища, юноша тихо взвыл.

— Чо, замаялся? — участливо поинтересовался Рыжий Гюнтер, поводя уставшими плечами.
— У меня свидание, — соврал Кристиан. — Мы же обычно к этому времени заканчиваем, и я не думал, что так…

Штольц заговорщически переглянулся с мужиками.

— Раз такое дело, то иди, конечно! А мы уж тебя прикроем.
— Да как-то неудобно… — замялся Кристиан, проникнувшись благодарностью к простоватым работягам.
— Иди-иди, — Штольц отобрал у него заступ. — Нельзя заставлять таку красиву девушку ждать.
— Только ты в обход иди, — подсказал Гюнтер, — не попадись начальству.
— Спасибо, — растроганно выпалил Кристиан, быстро, пока могильщики не передумали, свернул на боковую заросшую аллею и помчался к воротам кладбища, перепрыгивая через старые осевшие могилы и растрескавшиеся надгробия.

Уже проходя мимо барака, он задумался: может, стоит смыть с себя грязь и трудовой пот и переодеться? Ага, в красное платье… и с сапогами. Ботинки, купленные совсем недавно, он оставил скандальному трансвеститу, а надеть туфли ещё раз… пока не заживут кровавые мозоли — точно нет. Кристиан помотал головой, отгоняя эти глупые мысли, и направился в сторону автобусной остановки.

 

Кондуктор недовольно скривился, принимая мелочь. Юноша придирчиво оглядел свои руки: ну да, грязноваты, и под ногтями чёрная кайма, но зачем делать такое лицо, будто он весь гнойными язвами покрыт? Кристиан отвернулся к мутному стеклу и грустно усмехнулся: вчера очаровашка в шёлковом платье, сегодня — грязный могильщик в заляпанных землёй и глиной (и тоже спадающих, как и пожертвованные истеричке) джинсах.

Сегодняшней ночью он плохо спал и покачивание неторопливо ползущего раздолбанного автобуса убаюкивало. Кристиану снились черви. Нежные белёсые создания копошились в его разлагающейся плоти, расцвётшей всевозможными оттенками гниения. Они забирались к нему под веки, и пили остекленевшие глаза, целый комок червей пировал в его горле и юноша несколько раз просыпался от явственного ощущения удушья.

Кристиан тяжело сглотнул и тряхнул головой, отгоняя воспоминание. Не хватало ещё уснуть и проехать нужную остановку. Юноша потёр глаза. Всё было как-то абсурдно. Вчера он ехал на Цоо, чтобы убедиться — Вольфганг его не ждёт, — и успокоиться, забыть. Убедился, ещё как. А сегодня он снова едет на Цоо, чтобы выведать у Кристианы (если та ещё не слегла в больницу), которая, кажется, знает всех, кто же этот Вольфганг такой. Может быть, девушке известно о нём нечто такое, что сразу же отвратит Кристиана.

Спустя час парень вышел на остановке и поспешил к вокзалу. Хоть бы Кристиана была на месте… Хоть бы успеть перехватить её, пока она не ушла с клиентом… Кристиану казалось, что ещё одного дня в неведении он не выдержит — ему нужно знать, кто этот Вольфганг такой. Его персональное наваждение… Почему именно он? Неужели только из-за того, что неожиданно по-человечески отнёсся к Кристиану тогда, на вечеринке прибогемнутых? Ага, сэндвичем прикормил, как собаку…

***

Вольфганг проснулся в полдень. Часы с кукушкой пробили двенадцать раз, потом дверца со скрипом открылась и свинцовая, размером с кулак, кукушка выпала, с громким стуком ударив в специально подставленный таз. Вольфганг с наслаждением потянулся и выбрался из постели — водворять птицу на место.

Погрозив ей — сиди тут! — Вольфганг включил граммофон и принялся танцевать. Это был его утренний ритуал. Пластинку он приобрел на развале у какого-то марокканца — неизвестно как попавший в Берлин бедуин сверкал глазами из-под тюрбана и клялся, что это исламский джаз. Звуки и вправду были весьма специфичные — как будто полдюжины человек насиловали волынку. Вольфганг не верил насчет Марокко — наверняка ведь записали здесь же, в каком-то подвале, — но любил эту музыку, и с каждым днем совершенствовал танец, добавляя к нему новые элементы. И если в начале их было лишь два: «я давлю мышь» и «я ловлю лебедя», то теперь Вольфганг мастерски выделывал балетные па и даже немного ходил на руках. Сегодня, отбивая чечетку, он и вправду раздавил мышь — та брызнула из-под ноги и уползла к себе в норку. Вольфганг чуть огорчился и наметил купить вечером сыра, чтобы загладить вину.

Вдоволь натанцевавшись, Вольфганг критически осмотрел себя в большом зеркале — нет ли где синяков, укусов и прочих автографов, оставленных накануне друзьями. Автографов не было. Только на правой ладони легкой тенью отпечатались пальцы вчерашнего дурачка — с такой силой вцепился тот в руку Мюллера.

Когда Вольфганг вернулся в клуб, истеричную владелицу красного платья уже обезвредили. Она лежала на одном из бархатных уютных диванчиков, связанная по рукам и ногам бусами и полотенцами, и изрыгала потоки мата. Очаровашки выстроились в очередь, чтобы сфотографироваться с безнадежно захватанным пистолетом, а жюри вяло спорило — стоит ли вызывать полицейских и как в таком случае оперативно припрятать весь кокс?

Вольфганг беспрепятственно завладел микрофоном — к счастью, тот оставался включенным, и — раз-раз-раз! Расступись, суд идет! — поблагодарил всех зрителей за живой отклик. Да-да, вы все! Спасибо, что так непосредственно реагировали на наш спектакль. Спектакль, правда же… как тебя там зовут?.. — в общем, третья призерка.

Ответом ему была удивленная тишина и новая порция мата с дивана. Вольфганг вздохнул и подробно, как детям малым, расписал: ну конечно же, это всё не взаправду. Мы просто решили добавить немного действия в нашу скучную ночную жизнь. Надеюсь, вам всем понравилось? А где Кристи?.. Ах, даже не спрашивайте. Она убежала. Наша Золушка, наша принцесса скрылась в берлинской ночи. Но кто знает, может, однажды…

Слова лились непрерывным потоком — Вольфганг говорил с жаром, с душой, вдохновенно и страстно. Ему самому уже верилось, что всё это было подстроено им — как подстроили же они с Никки появление грузного Фея, на самом деле — мясника и натурщика из классов скульптуры, как никто далекого от любви к женским тряпкам. До этого вечера.

Наконец, с облегчением передав микрофон Королеве, Вольфганг плюхнулся на диван и положил голову на плечо чуть обиженного Николауса. Вечер был спасен. Кажется.

Тем не менее, на сердце оставалось тревожно. Что там будет теперь с этим парнем? Не попадет ли он ещё в передряги — например, таксист отберет деньги и выкинет где-нибудь посреди турецкого гетто в Нойкёльне? Вольфганг думал об этом всю дорогу до дома, а ночью, когда мысли сделались совсем нестерпимы, даже выл и вгрызался в подушку — правда, в основном оттого, что его в неё вжимал Николаус. Потом Вольфганг заснул, а Никки ушел, как всегда утром, а потом кукушка ударила в таз, и были солнце, волынка и танцы.

Вольфганг позавтракал зеленым чаем и тофу с молодыми ростками бамбука, мацой и барбарисками — словом, подмел всё, что оставалось еще на кухне. Сделав себе прическу художника — растрепав волосы как можно сильнее, он решил: день слишком хорош, чтобы отправляться в университет. Да и срок сдачи заказа уже поджимал. Так что Вольфганг оделся в любимые брюки из красного бархата, майку с портретом Лу Рида и артистичный пиджак в пятнах краски, и сел рисовать.

Раз в пару месяцев он брал заказы у одной ополоумевшей шведской графини — та штамповала конвейерно-скучные сказки про каких-то лисят и енотиков. Стиснув зубы, Вольфганг рисовал чуть антропоморфных зверят, подцвечивая контуры акварелью и дорабатывая тушью детали. В качестве жеста свободной воли в каждой серии из десяти иллюстраций с лисятами он обязательно подпускал одного шестиногого.

Приключения этих мохнатых уебков были до ужаса однообразны: войны, свадьбы, чудесные исцеления попавших в капкан инвалидов. Вольфганг временами просто изнемогал, его фантазия иссякала. В ход шли старые справочники, детские комиксы, Брэм… Стало несколько легче, когда в зоопарке ему посчастливилось увидеть совокуплявшихся лис. Вольфганг поразился тому, насколько они напоминали в этот момент людей: строили дурацкие гримасы и издавали хриплые крики. С тех пор дело его пошло в гору — графиня даже отметила, что позы стали живей, а пушистые ебальца — осмысленней, и увеличила его гонорар вдвое.

Вот и сегодня Вольфганг отправился к ней — старуха жила в Кройцберге, неподалеку. В ее квартире было немудрено заблудиться от обилия ширм, зеркал и портьер. Вольфганг сидел напротив иссохшей мумии и мелкими глотками пил кипяток (чаем напиток назвать было трудно, так же как каменные пластинки — печеньем), а хозяйка восторженно разглядывала рисунки, проводила желтым загнутым ногтем по контурам, будто слепая по азбуке Брайля.

— Буроспинка вышла, как я ее представляла — точь-в-точь. И Пушехвостик… Мне кажется, раз от раза Вы работаете всё лучше, наверное, вживаетесь в этот сюжет…
— Несомненно, — улыбнулся Вольфганг искренне и широко. Интересно, тот парень уже пришел на Цоо?..
— А вот эту сцену я видела с немного другого ракурса — с точки зрения стражников-лягушат, впрочем… Вольфганг! Вольфганг, Вам, кажется, нехорошо?
— Нет, благодарю, всё прекрасно.
— У Вас грустный вид.
— Просто немного болит голова, ничего страшного, — соврал Мюллер. — Пройдет на воздухе.

«Черт! Кто тебя за язык тянул? Она может подумать, я имею в виду, что у нее душно… Совсем уже одурел».

— В Вашем возрасте еще ничего не должно болеть, — покачала графиня седой головой. — Хотите, я дам Вам лекарство?
— Вы очень добры, но не стоит, — улыбнулся Вольфганг и отставил чашку — хоть так приблизить момент прощания.
— Я дам Вам таблетки, — старуха потянулась к тумбочке и щедро отсыпала Вольфгангу горсть мелких бело-красных пилюль. — Это витамины…
— Право, Вы так щедры, — восхитился Мюллер, подставляя сложенную ладонь. — Сколько я Вам должен?
— О, нет, это я Вам должна! — упивалась старуха своей добротой и галантностью ситуации. — Пожалуйста.

Она протянула Вольфгангу сложенный вдвое лист. Внутри темнели купюры. Кажется, их было еще больше, чем в прошлый раз.

Вольфганг церемонно склонил голову, принимая оплату. После он коснулся губами иссушенной кисти, желал вдохновения… а после несся со всех ног за автобусом, идущим к Цоо.

И когда он вышел на площади у вокзала, в одном кармане у него была дюжина странных таблеток, в другом — сотня марок, а в душе — несгибаемая решимость во что бы то ни стало найти похитителя красных платьев.

***

Кристиан прошёлся по платформе вперёд и обратно, внимательно вглядываясь в зомби, в любое время суток слоняющихся между колоннами, но Кристиану среди них так и не заметил. Холодея от дурного предчувствия, он подошёл к крашеной брюнетке, которая вроде бы была кристианиной подружкой, спросил, где её найти и получил неутешительный ответ: в больнице.

Все надежды рухнули. В который раз. Жаль, что это всего лишь метафорическое выражение и ни один осколок, срикошетив, не вонзился ему в горло. Кристиан ощутил почти то же удушающее отчаяние, что и месяц назад, когда Бертрам привёз его в ту захудалую ночлежку. Обессилено опустив плечи, он двинулся к выходу.

В это же время на другом конце платформы Вольфганг по-птичьи вертел головой, высматривая высокого худого парня с длинными волосами. Его не было — ещё или уже. Вольфганг вздохнул и, заметив у стены группку джанки, подошёл к ним.

— Псс, господа, не подскажете, что это? — он выудил из кармана несколько бело-красных пилюль и сунул ладонь под нос ближайшему наркоману.
— Барыжишь? — неуверенно поинтересовался тот, гася вспыхнувший во взгляде алчный огонёк.
— Нет, пытаюсь выяснить, что это, — честно признался Вольфганг.
Джанки озадаченно разглядывали таблетки на его ладони и пожимали плечами.
— А можно попробовать? — поинтересовался юнец, выглядящий посвежее сотоварищей.

Вольфганг разрешил. Он не видел, каким злобным взглядом сверлит его спину дилер, застолбивший эту точку. Пушер просто обалдел от такой наглости — явился какой-то хер в красных штанах и вот так запросто, в открытую толкает товар! Надо было уличить момент и вывести конкурента на стоянку, раз и навсегда объяснить, что вокзал строго поделён на зоны и чтоб он, если выживет после парочки ножевых (исключительно в назидательных целях), не вздумал больше сюда соваться.

Заинтересовались Вольфгангом и блюстители правопорядка. Джанки первыми заметили направляющихся к ним двоих патрульных и растворились в толпе в мгновение ока. Вольфганг понял, что попал: в одном кармане у него осталась горстка неизвестных таблеток, в другом — деньги, и не какая-то там мелочь на проезд. А это значило одно — пора рвать когти. Вольфганг подпрыгнул на месте, как вспугнутый гончей заяц, и побежал.

Кристиан медленно, как будто под водой, брёл на выход. Непонятно, что теперь делать: ждать, когда появится Кристиана? караулить этого парня возле «Джунглей» и надеяться, что хватит смелости заговорить с ним? выкинуть из головы?

Сзади послышались приказы остановиться и какой-то шум, но Кристиан не обратил внимания: опять кого-то ловят. Всё как всегда. Однако, судя по тому, как шарахались люди, шедшие ему навстречу, преследуемый (или преследуемые) был совсем близко. Парень нехотя обернулся — где он там, надо бы посторониться, чтоб не попасть под ноги.

Прямо на него, азартно оскалившись, летел Вольфганг, а за ним, чуть отставая, двое «быков».

— Вот ты где! — радостно выпалил художник и, не сбавляя скорости, схватил Кристиана за руку, больно сжав запястье. Юноша едва не упал, когда Вольфганг поволок его за собой, но чудом сохранил равновесие и, не задавая лишних вопросов, побежал.

Они остановились, лишь вылетев на площадь. Кристиан тяжело дышал и широко раскрытыми глазами смотрел на довольного, совсем чуть-чуть запыхавшегося Вольфганга, будто всё ещё не верил, что всё это — взаправду.

— И… что… это… уф!.. было?
— А, так, маленькое недоразумение, — беззаботно отмахнулся Вольфганг, похлопав себя по карманам — гонорар был на месте, таблетки тоже. — Наконец-то я тебя нашёл!

Кристиан поражённо уставился на него: что? он не ослышался? Как назло холодный ветер задувал волосы прямо в лицо, приходилось то и дело раздражённо откидывать их назад, путаясь пальцами — мешало сосредоточиться и со стороны наверняка выглядело крайне дурацки. Этакий братец из семейства Горгон.

Вольфганг отвёл в сторону пряди, лезущие в глаза Кристиану, и отступил на шаг, склонив голову и окидывая его взглядом с головы до ног. Юноше взгляд не понравился — какой-то оценивающий…

— Зачем ты меня искал? — в вопросе явственно звучали настороженность и недоверие.
— Типаж понравился, — запросто ответил Вольфганг. — Когда я увидел тебя на той вечеринке снобов, сразу понял: ты не играешь. Эти лошки приняли всё за концептуальное действо, но я-то видел — тебе в самом деле было больно.

Кристиан поморщился. Неприятно вспоминать о той ночи, а оттого, что ему об этом напоминал Вольфганг, сделалось особенно гадко. Но сам Вольфганг, похоже, этого не замечал и продолжал вещать, вдохновенно сверкая глазами:

— …то, что нужно! Понимаешь, для моего перформанса не нужна опытная модель — она будет играть, стараться принять позу поэстетичнее… Мне нужен кто-то естественный. Например, ты — ты совсем не умеешь играть. Ты будешь чистым холстом, tabula rasa, понимаешь?

Кристиан заторможено кивнул. Мучительно остро, как будто загнали иглу под ноготь, пришло понимание: ничего у них не будет. Ни кабинок вокзального туалета, пахнущих дезинфекцией, ни тёмного парка, ни белых простыней. Просто потому, что Вольфганг видит в нём инструмент для реализации своего замысла — и не более того.

— Согласен?

Кристиан сглотнул вставший в горле комок и кивнул. Да, согласен. Чтобы всё было не зря. Он поучаствует в этом перформансе и… и их пути с Вольфгангом окончательно разойдутся. Он освободится от своих дурацких фантазий. Это будет правильно.

— Вот и здорово! — обрадовался Вольфганг. — Не зря я месяц на Цоо ходил, как на работу — тебя застать невозможно.

«Всё-таки ходил…», — отстранённо подумал Кристиан. Сейчас его подтверждение своих мечтаний совсем не радовало.

— Почему ты искал меня здесь? — не удержался он от вопроса.
— А где же тебе ещё быть? — ответил Вольфганг, как будто это было нечто само собой разумеющееся, и продолжил: — За участие я тебе заплачу после акции, но ты не волнуйся, я не кину.

Кристиан отчаянно замотал головой, волосы опять упали на лицо:
— Нет.
— А ты хват, — Вольфганг шутливо погрозил ему пальцем. — Ну ладно, давай сейчас обсудим.
— Мне не нужны деньги, — проговорил Кристиан, хмуро глядя на Вольфганга. — Я работаю. Не на Цоо, — уточнил он на всякий случай.
— Сделаешь это из любви к искусству? Шарма-а-ан! — восхитился художник. Он выудил из кармана брюк заранее заготовленную записку и протянул её Кристиану: — Вот, в пятницу, в полдевятого я буду ждать тебя на входе у «Джунглей». Тут записано на случай, если забудешь.
— Я приду. Что нужно будет делать?
— Я тебе на месте объясню, — хитро прищурился Вольфганг. — Ничего сложного или противозаконного.

Кристиан положил измятый листок в карман ветровки и снова кивнул. Мимо них в сторону остановки проехал большой новый автобус.

— О, это мой! — обрадовался Вольфганг. — До пятницы, Золушка, больше не теряйся, — он отвесил Кристиану шутливый поклон, взмахнув невидимой шляпой, и вприпрыжку убежал вслед за автобусом.

Кристиан смотрел ему вслед и чувствовал себя одиноким и донельзя несчастным.

«Тебе в самом деле было больно». Больно. А Вольфганг и рад! Конечно, больно — он же нечасто подобное… практикует. Не то, что некоторые, наверняка…

Кристиан стиснул зубы и занялся привычным, почти что любимым делом — начал негодовать. Типаж, видите ли, понравился. Типаж, не он сам. Была мысль: выкинуть записку в ближайшую урну и забыть навсегда об этом вертлявом. Но что-то мешало. Наверно, остатки его решимости дойти до конца. Или обычная глупость. Кристиан вздохнул и побрел в сторону остановки.

***

Юноша вернулся в барак совершенно разбитым. Его лихорадило — наверно, всё-таки простудился вчера: лоб горел, зубы стучали. Как назло, пройти внутрь незамеченным не удалось. У порога стоял Рыжий Гюнтер и вдохновенно курил. Он набирал полную грудь дыма, как-то весь раздувался, а потом выпускал седую струю сквозь щербину между верхних зубов. В этот момент он становился похож на небольшого испитого дракона.

— Ну, как свидание? — ухмыльнулся он и пустил дымовое кольцо. — Вижу, взмыленный весь.
Кристиан хотел уже спросить, тупо, растерянно: какое свидание? Тут же вспомнил и сам усмехнулся:
— Да отлично. Только побегать пришлось.
— Знаю я, как вы бегали… Ладно, иди внутрь. Там Штольц вещает.
— Собрание? — удивился Кристиан. — Он же недавно…
— Иди-иди. Я уже слушать устал — не дай бог, он заметит, что место пустое.
— Гюнтер?
— Ась? — тот нахмурил рыжие брови.
— Потрогай мой лоб, — тихо попросил Кристиан.
— Заболел, что ли? — могильщик вытер руку о свой неописуемого цвета свитер — только испачкал, и осторожно коснулся головы Кристиана.
— Ну, горячий немного, — сказал он наконец. — Попроси у баб, что ли, варенья. Или выпей. Лучше выпей.
— Спасибо, — прошептал Кристиан и шагнул в темный подъезд.

Штольц любил говорить. Пусть делал он это не очень складно, но с душой. Раз в две недели он собирал всех могильщиков и устраивал сеанс повышения самосознания. Он вставал на крышку любимого гроба — чуть покривившегося и с надписью «Иммануил» на боку — и начинал громогласно вещать. Гроб при этом покачивался и скрипел.

Кристиан, который однажды по незнанию сел слишком близко к оратору, долго рассматривал корявые буквы, потом не выдержал и спросил:
— А это что за кантианская кафедра?

Штольц нахмурился и пожевал губами. Долго думал, а потом ответил торжественно:
— Это не просто предмет, юноша. Это местный наш сторожил. Мы уйдем, он останется. Вот. Понимать надо!

Кристиан понял главное: разобраться в происходящем ему не удастся. Оставалось только не думать: сам гроб является старожилом, или же тот запрятан внутри? Так или иначе, Штольц проводил свои собрания исправно и регулярно. Присутствие было обязательным, и могильщики втайне от вещуна составили график посещения по неделям — пока все слушают, один гуляет. Сегодня гулял Гюнтер.

Кристиан, покачиваясь, прошел в общую комнату, сел на крайнее место за дощатым столом. Было жарко надышано, накурено, побулькивал на плитке забытый закопченный чайник, а Штольц вещал:

— Каждый мертвец знает правило, как ему мёртвость блюсти! Лежит, не балует, значится.
— Ваа, — согласились могильщики и синхронно опрокинули стаканы.
— Так, эт-та, значится, кладбище есть наивысший порядок! В мире и вообще.
— Ваа, — протянули могильщики грустно, уставившись в пустую посуду.
— А мы при этом порядке самые важные люди! — заключил Штольц, доставая из-под полы очередную бутылку с мутно белеющим самогоном.

Кристиану тоже подпихнули стакан. Он кивнул благодарно, но понял, что не может пить — и вообще, ничего больше не может… И не знает, как проживет время до пятницы. Его трясло — как будто снова подступала истерика. Голова кружилась — от тусклого мерцания лампы, духоты, нелепых, искореженных мыслей могильщика…

— Черви — тоже ведь хорошо. Эх, эт-та же как обычно бывает: смотришь, а каждая вещь для порядка. Вот черви тоже — не просто так. И такая благость… ведь благость же, братцы? — со слезами вопрошал Штольц, жадно косясь на очередной стакан самогона.

— Ваа! — ответили могильщики согласным гулом. Все снова выпили. Штольц крякнул, вытер рот рукавом и сказал — тихо, просто:

— Только вот что. Сокращают нас — говорят, не надо кладбищу столько.
— Что? — переспросил кто-то из ближних. — То есть как это?
— Половине придется уйти. Решайте уж между собой, кому очень надо… — Штольц сморгнул слезы и отвернулся.

Кристиан сидел, оглушенный. Перед глазами плыло. И вдруг — с невыносимой ясностью он понял: это конец. Мелькнула тусклым пятном рыжая лампа, потом заплеванный пол понесся к виску, а дальше были лишь мрак и черви.

***

Вольфганг улыбался, глядя в окно автобуса — так насмешил его Кристиан. У этого парня с лиловыми волосами все эмоции отражались на детском еще лице с какой-то мультяшной поспешностью. Глуповатая радость, обида, взгляд кролика перед удавом… Интересно, сколько ему — восемнадцать, чуть больше?.. Пора бы взрослеть. Впрочем — Вольфганг одернул себя, — вся и суть-то в этой наивности и буйстве соматических реакций. И вообще, в нём Бог. Вольфганг так сразу решил.

Все эти детства чистые глазёнки напомнили ему о важном деле. Вольфганг зашел в любимое почтовое отделение, тёмное и ледяное как склеп — очереди как всегда не было, и перевёл деньги брату в Вольфсбург. Заполняя голубой бланк, начал писать рассеянно «М…» — но переправил на ажурную «Т»: «Томас». Это был их с братом секрет, игра в истинные имена. Родители вряд ли б обрадовались, вдруг узнав, что их младший — в обход всех крестин — зовет себя Макс. Весть, что старший зовет себя Дорис, явно грозила матери обширным инфарктом.

Вольфганг послал тридцать марок — поначалу он хотел больше, но пред глазами заплясали озорные пушистые еблышки, и он решил: этого хватит. Макс большой, пусть сам уже зарабатывает. И вообще, не тянет с отъездом.

Там же, на почте, Вольфганг позвонил — из крайней, запиравшейся плотно кабинки. Он надеялся, что возьмет Макс — заодно можно будет предупредить, чтобы не упустил перевод. Но трубку подняла мать.

— Вольфи, ты? — взволнованный, надтреснутый голос.
— Я, — подтвердил Вольфганг. — Здравствуй, мама.

Следующие двадцать минут он кивал и угукал. Да, он учится. Да, он хорошо кушает. Да, он ночью не выходит на улицу, ведь в Берлине опасно…

— Мам, а как Томас? — наконец, спросил он, когда волна беспокойства в трубке пошла на спад.

Ответом было сердитое, подчеркнутое молчание.

— Мам?.. Алло. Можно с ним тоже поговорить?
— Нет. Он наказан, — отрезала мать.
— За что на этот раз? — Вольфганг рассмеялся.
— Неважно, — мать фыркнула. — Но ему следует очень, очень серьезно подумать над своим поведением.
— То есть, на каникулы вы его ко мне не отпустите? — напрямик спросил Мюллер и замер.
— Нет, естественно! — возмущенно крикнула трубка. — Еще чего!
— Ну, как знаешь, — с искренним огорчением протянул Вольфганг.
— И пожалуйста: тепло одевайся, — вдруг продолжила мать как ни в чем не бывало свои наставления. — У отца есть пальто, на пуху, знаешь? Он хочет прислать…
— Нет, спасибо, не надо пальто, — Вольфганг покачал головой и поджал губы — впрочем, тут же улыбнувшись: мать не могла видеть сейчас его мимики. — У меня всё есть, правда.
— Пожалуйста, береги себя…
— Постараюсь. Ты тоже, мама. Пока.
— Да хранит тебя Бог…

Раздался шорох, пластмассовый стук трубки о щербатый рычаг — но Вольфганг не отключался. Он знал, что когда мать закончит разговаривать по телефону в прихожей, шаркая, уйдет на кухню — в комнате по другому аппарату ему ответит Макс. Который слышал весь их разговор и наверняка уже весь изнемог от смеха над пуховым пальто и «не гуляй ночью».

И в этот раз было так же. Вольфганг выждал пару секунд, и голос, удивительно похожий на его собственный, с ленцой протянул:

— Алло?
— Алоэ?
— Алоха.
— Аллохол.
— Элохим. Вот.
— Олухи.
— Макс.
— Дорис.
— Брат.
— Брат!
— Нет, это ты брат.
— Я брат.
— Брат!!!
— Брат.
— Я о том же.

— Что ты опять натворил? — ухмыльнулся Вольфганг. Он чертовски рад был слышать этого мелкого подлеца.
— Я? Даже не знаю, с чего начать… — манерно протянул Макс.
— Это случилось в школе?
— Нет. В школьном дворе. Но дома я сижу не за это.
— Что, всех соседских парней перепортил?..
— Да ну тебя, — в голосе Макса задрожала обида. — Ты же знаешь…
— Знаю, — кивнул Вольфганг. — Я тебя тоже.

Ответом ему был издевательский, но очень довольный хрип.

— Я тебе послал, как Иуда. Надеюсь, ты…
— Да я помню про уговор, — скороговоркой прошептал Макс. — Ой, мать идет!
— Давай.
— Спасибо! Пока!
— С кем ты разговаривал, а? Я разрешала тебе пользоваться телефоном? — раздались в трубке возмущенные крики. Потом были гудки.

Вольфганг грустно улыбнулся и направился домой — перед сегодняшней вечеринкой надо было как следует отдохнуть. И нарядить ёлку. И купить сыра для мыши.

Chapter Text

Несколько дней Кристиан пролежал в полубреду, слабо воспринимая окружающую действительность. Жёны могильщиков приходили и уходили, озабоченно шептались и жалостливо вздыхали. Чаще всего с ним оставалась Амалия, «жона» Штольца, весёлая, шумная тётка. Она поила Кристиана клюквенным морсом и пыталась выведать, как связаться с его родителями, но ничего внятного он ответить не мог. Приводили врача. Словно из-под толщи воды Кристиан слышал голос: обычная простуда… истощение… цинга… поправится…

Когда Кристиан проснулся в очередной раз, окружающий мир оказался удивительно чётким и громким. Тиканье старых кварцевых часов, висящих на противоположной стене, показалось оглушительным, как и шелест страниц газеты, которую читала Амалия. На обложке он заметил что-то о сибирской язве. То ли его глупая ложь пошла в народ, благодаря матери, наверняка решившей предупредить соседок, то ли кто-то и в самом деле до такого додумался.

Парень по-прежнему ощущал слабость, но она была какой-то иной, не мерзко-ватной. Он даже съел суп, принесённый женщиной, и сам, держась за стену, сходил в душ, чтобы смыть липкий пот болезни.

Вечером пришёл Штольц. Уселся в ногах, как в то утро после знакомства, и поведал, что начальство одумалось, и до конца этого года никого сокращать не будут, так что Кристиан по-прежнему в бригаде, и мужики его очень ждут — интересно, чем закончатся похождения этого мальца Копперфилда.

Это радовало — пока не придётся искать новую работу и комнату.

Уснул Кристиан рано — он был ещё слаб и быстро устал. Ночью несколько раз просыпался: ему казалось, что он забыл что-то важное, но никак не мог понять, что именно.

***

Проснулся он уже под вечер. Похлебал принесённый заботливой Амалией овощной супчик, умылся. Слабость и лёгкое головокружение по-прежнему не проходили, но чувствовал юноша себя уже гораздо лучше. Ещё б прошла эта надоедливая ломота в суставах, донимающая его уже который месяц, и было бы вообще хорошо…

— Какой сегодня день? — поинтересовался Кристиан, пытаясь расчесать волосы обломком расчёски, у Амалии, деловито собиравшей грязное постельное, несмотря на его протесты.
— Так пятница.

Кристиан встрепенулся. Чёрт, как он мог забыть! Отбросив в сторону расчёску, он метнулся к вешалке, вбитой возле двери (никакой прихожей в комнатушке Гюнтера не было), и торопливо сорвал с крючка ветровку. В кармане лежала смятая записка: «Пятница. 20:30. «Джунгли». Вольфганг». Часы издевательски показывали без пяти восемь. Он не успеет!

Кристиан взвыл и быстро накинул на себя куртку. Менять рваную чёрную футболку на что-то более приличное уже не было времени.

— Ты куда? — опешила женщина.
— Меня ждут! — выпалил Кристиан и выскочил за дверь.

Амалия покачала головой и улыбнулась: эх, молодость-молодость. Её муженёк, помнится, тоже прибегал на свидание едва живой после пневмонии.

 

От свежего холодного воздуха голова закружилась ещё сильнее. Кристиана повело, но он ухватился за оббитую дверь подъезда и всё-таки устоял. Теперь оставалось добраться до остановки и, желательно, не упасть.

Кое-как втиснувшись в переполненный автобус, Кристиан молился всем богам (в том числе и любимым египетским): только бы не попасть в пробку. Почти обошлось: автобус встал уже на Курфюрстдамм, но оттуда до «Джунглей» можно было дойти пешком.

Бежать не получалось. Кристиан кусал губы от досады и на подгибающихся ногах шёл вперёд, до боли цепляясь пальцами за шершавые стены домов, которые наверняка помнили, как похоже впивались в них пальцы обессилевших от голода веймарцев в 1932 году, в разгар Великой Депрессии.

Вольфганга он заметил издалека. Тот курил на тротуаре перед «Джунглями», нервно подпрыгивая, как воробей, и вертя головой. Кинув окурок в урну, он раздосадовано махнул рукой и двинулся ко входу в клуб.

Сердце Кристиана болезненно, лихорадочно забилось. Он понял, что опоздал.

— Вольфганг! — отчаянный выкрик из последних сил.

Прохожие шарахнулись в сторону, заоглядывались на Кристиана, шипя что-то недоброе.

Художник замер, обернулся и увидел Кристиана, обессилено привалившегося плечом к серой шершавой стене. Размашистым шагом он подошёл к парню, упёр руки в бока и принялся его отчитывать:
— Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени? У нас осталось каких-то пятнадцать… да чего там, десять минут! Прекрати строить из себя умирающего лебедя!

Кристиан попытался отделиться от опоры, но перед глазами замельтешили яркие всполохи и чёрные точки и он, качнувшись, остался на месте.

— Тебе нехорошо? — взволнованно спросил Вольфганг, подставляя ему плечо и крепко обнимая за талию. — Пойдём, пойдём… вот так, не спеша… Горюшко ты.

Кристиан вдыхал его чуть горьковатый лаймово-мятный запах и отстранённо думал, что теперь можно и умереть. И где-то на краю сознания мелькнуло глупое сожаление: жаль, что Вольфганг чуть ниже ростом, и он не может положить голову ему на плечо.

Но он не умер. Вольфганг отвёл его в какое-то помещение, похожее на гримёрку, и усадил на потёртый велюровый диванчик. Откуда ни возьмись, возникла Елизавета — всё с той же причёской, но в мужском и явно очень дорогом костюме.

— Кристи, детка, что с тобой?
— Всё в порядке, правда, — юноша действительно почувствовал себя лучше — теперь, когда он сидел, голова не кружилась.
— Ты выглядишь ужасно измождённой, — озабоченно нахмурила брови королева.
— Я немного приболе…ла, но сейчас мне уже лучше, это просто слабость, — заверил Кристиан свою благодетельницу.
— Если нужна помощь — не стесняйся, говори, — трансвестит царственно поцеловал парня в лоб и вышел, оставив их с Вольфгангом наедине.

— Он… она так добра ко мне, — удивленно произнес Кристиан.
— Еще бы, — разулыбался Вольфганг. — После той перестрелки посетителей прибавилось втрое. И сегодня, — он посмотрел на часы на стене, — зал битком, так что давай.
— Как в тот раз? — с затаенной надеждой спросил Кристиан. Он мгновенно представил: бескрайняя простыня, он и Вольфганг… но глупости, глупости.
— Что? — Вольфганг нахмурился. — А, нет. Но ты раздевайся.

И, увидев, что Кристиан машинально потянулся к ширинке, уточнил:
— До пояса сверху.

Кристиан послушно скинул ветровку, стянул футболку… Почему-то ему казалось, что оставшееся Вольфганг хочет снять с него сам. Но тот сосредоточенно толок что-то в ступке, порциями ссыпал в стаканчик от йогурта, плескал воду из чайника, хмурился — и молчал.

— Вольфганг?.. — тихо позвал Кристиан.
— Да? — тот поднял глаза и будто очнулся, переспросил уже громче:
— Да, что ты хотел? А, разделся?

Он отставил свою баночку — Кристиан заметил, что пальцы у художника в черной пыли. Пока тот мыл руки в раковине, Кристиан осматривал комнату — вычурные платья на вешалках, плакаты на стенах, и — облупившаяся краска. Как там? «Блеск и нищета».

— Что ты?.. — всхлипнул Кристиан, когда Вольфганг вдруг опустился перед ним на колени и коснулся груди юноши влажной губкой. — Эй, я мылся сегодня! — возмутился он.
— Отклонись немного, — Вольфганг скользнул теплой губкой вдоль позвоночника, потом быстро, легко протер спину. — Это не мытье, это грунт.
— Что ты хочешь сделать со мной?
— Я сказал бы «увидишь», но у тебя завязаны будут глаза, — хмыкнул Вольфганг. — Но никакого насилия, крови. Без проникновения, — улыбнулся он, и улыбка эта Кристиану совсем не понравилась.
— Я не согласен, — неожиданно выпалил он. Ему совсем не хотелось становиться посмешищем для толпы извращенцев, да и жидкость, которую Вольфганг нанес, стала сохнуть и неприятно стягивать кожу.
— Нет, ты согласен, — произнес Вольфганг неожиданно жестко. — Ты дал мне согласие неделю назад, и ты сделаешь всё, о чем я попрошу.

Кристиан смотрел в холодные голубые глаза и не мог поверить — тот ли это Вольфганг, который с улыбкой предлагал ему вишневый сок, желал удачи, сажал в такси?.. Что-то национально-прусское проступило в худом лице — Кристиан ухмыльнулся, глупо, растерянно, так напомнил вдруг Вольфганг ему карикатурного «фашиста» из американского фильма про падение Берлина.

— Ты выйдешь с завязанными глазами — я буду вести тебя. Потом ты остановишься. Я зафиксирую твои руки. В течение получаса твое тело будет использоваться как холст, — монотонно, как по инструкции проговаривал Вольфганг.
— Так, ты согласен, — вдруг оборвал он, вскакивая на ноги. — Три минуты! Воды, шоколада, в туалет?
— Н-нет, спасибо, — прошептал Кристиан.
— Ну, как знаешь, — Вольфганг снова и окончательно принял вполне современный и демократический вид. — Оплата — потом.
— Хорошо.
— А, ты же отказался… Так, главное — верь мне. Ты мне веришь?
— Верю, — тихо сказал Кристиан. Он и сам не знал, почему.

Из зала слышался голос конферансье, кажется, того же, что и на «Вечере очаровашек». Что-то там про выставку, потом он позвал какую-то Дорис. Вольфганг раздражённо покачал головой:
— Сиди здесь, я скоро.

Кристиан кивнул и принялся рассеянно разглядывать вычурные наряды, висящие на вешалках. Теперь из зала вроде бы был слышен голос Вольфганга. Он говорил что-то о формировании личности, которая вначале как чистый холст, о словах, которые могут исцелять и убивать… Кристиан не мог сосредоточиться. Его вдруг охватило жгучее презрение к себе: «Как в тот раз?» — ага, закрыть гештальт наконец… Как это жалко выглядело со стороны, наверное!

Юноша до боли стиснул кулаки. Хватит. Хватит уже думать о глупостях. Он сделает то, что скажет Вольфганг — на этом всё. И он не станет с ним спать, даже если художник предложит, просто потому, что не хочет быть одним из множества (почему-то Кристиан был уверен, что у Вольфганга было много случайных связей), не хочет, чтобы в следующий раз Вольфганг скользнул по нему безразличным взглядом, устало улыбнувшись: «а, это ты…»

— Я передумал!

Кристиан вздрогнул и поднял глаза: Вольфганг стоял перед ним, и глаза его горели творческой одержимостью.

— Всё снимай, так эстетичнее будет.

«Ладно, я сам на это согласился», — вздохнул Кристиан, стягивая джинсы вместе с бельём и вышагивая из сапог. Затоптанный ковролин неприятно колол босые ступни, и парень пожалел, что в спешке не надел носки. Впрочем, их всё равно пришлось бы снимать.

Вольфганг перекинул его волосы на плечо и крепко завязал глаза чёрной плотной повязкой, обезличивая — теперь юноша просто холст, чистое полотно. Вещь.

— Молчи и не дёргайся — это всё, что от тебя требуется. Будет немного щекотно, так что придётся потерпеть. И не волнуйся, ладно? Это приличное заведение, тебе ничто не угрожает.

Кристиан согласно кивал. С завязанными глазами он чувствовал себя совсем беспомощным. Художник крепко взял его под локоть и потянул за собой.

— Расправь плечи, вот так. Я тебя держу.

Кристиан послушно шёл за ним. Ковролин сменился холодным гладким полом, но это ощущение отодвинулось далеко на задний план — Кристиан пытался запомнить, как тёплая сильная ладонь сжимает его локоть, случайные соприкосновения плеч и бёдер.

Публика прохаживалась по залу, разглядывая картины и украдкой поглядывая на небольшой помост с андреевским крестом, по бокам которого были установлены экраны — пока что тёмные. Появление Дорис и Кристи было встречено вежливыми аплодисментами. Кое-кто начал откровенно зевать — крест и обнажённый юноша вызывали стойкую ассоциацию с уже приевшимися БДСМ-шоу.

Вольфганг подвёл Кристиана к Х-образной конструкции, и крепко зафиксировал ремнями узкие запястья, затем опустился на колени и принялся закреплять левую ногу.

— Эй, что ты делаешь? — взволнованным шёпотом спросил Кристиан. — Про ноги ты ничего не сказал!
— Расслабься, — терпеливо проговорил Вольфганг, обматывая ремнём костистую лодыжку. — Больше сюрпризов не будет, обещаю, — и принялся за вторую.

Кристиан тяжело вздохнул. Ему не нравилось стоять вот так, плотно привязанным к отполированному дереву, с широко раздвинутыми ногами. Всё это неприятно напомнило о грязных фантазиях «пастора» с Цоо. Но он ведь сам захотел дойти до конца…

Вольфганг церемонно кивнул, когда Николаус поднёс ему кисть и баночку из-под йогурта, наполненную чёрной краской с красноватым отливом, и глубоко, как перед прыжком в воду, вдохнул — перформанс начался. Вспыхнули экраны.

Кристиан поморщился, почувствовав прикосновение кисти чуть ниже шеи — было и правда щекотно. Он не знал, что одна из камер фиксирует его выражение лица, а вторая — процесс выписывания мелких печатных букв.

Через некоторое время он смог привыкнуть к лёгким, дразнящим прикосновениям кисти, но лучше не стало. Он чувствовал кожей дыхание Вольфганга, тепло, исходящее от его тела — это возбуждало. И в то же время Кристиан ощущал острый, обжигающий стыд — он был раскрыт, выставлен на показ перед толпой, которая жадно и любопытно рассматривает его худое тело, и всё равно хотел, чтобы Вольфганг… что-нибудь… сделал… с ним. Мысли путались, делались всё менее связными, а в самом внизу живота как будто сжалась тугая пружина. Кристиан глубоко дышал и кусал губы, чтобы сдержать теснящиеся в глотке стоны, когда кисть касалась его стянутой грунтовкой кожи.

Зрители, до того рассеянно наблюдавшие за происходящим, всё с большим интересом поглядывали на экраны. Художник выводил на спине юноши гомофобные цитаты, а тот кусал припухшие губы и ловил ртом воздух, по бледным впалым щекам разливался яркий чахоточный румянец — это было очень чувственно и вместе с тем иронично.

«Гомосексуализм мерзок в глазах Бога и посему может быть признан естественным человеческим поведением не более чем грабеж или убийство», — старательно выписывал цитату Вольфганг. Сосредоточиться не получалось. Ещё после третьей фразы он ощутил кое-что очень странное, чего быть не должно: нечто очень похожее на ревность — никто кроме него не должен был видеть наготу Кристиана, его беззащитность. И ещё Вольфганг хотел его. Прямо сейчас. У него были модели и ассистенты гораздо красивее этого тощего парня с Цоо, но он никогда не чувствовал к ним вожделения во время процесса — они делали свою работу, и их было удобно воспринимать чем-то вроде неодушевлённых предметов.

Вольфганг раздражённо тряхнул головой, отгоняя глупые мысли. Почему Кристиан так на него действует? Потому, что не умеет играть? Или потому, что ещё не разучился так трогательно смущаться? Хотелось поцеловать этого мальчика в ямку под затылком, коснуться губами шеи, провести пальцами по цепочке острых позвонков — до самого низа, и протолкнуть их внутрь, в горячую узость, постепенно, один за другим…

Вольфганг до крови прикусил щёку изнутри. Перформанс подходил к концу — на пояснице осталось место для последней фразы. Пожалуй, вышло довольно неплохо — помимо заявленной концепции в действе появилось кое-что ещё: он демонстрировал акт творения как нечто интимное. Почти как секс. Метафора была немного банальной и уже использованной до него, но ему всё равно нравилось.

Кристиан загнанно, хрипло дышал. Ему казалось: еще одно прикосновение мягкой кисти, и всё его тело вздрогнет, забьется в оковах… Он усмехнулся — хорошо, что он спиной к публике, а то был бы… перфоманс, — и тут же прикусил губы, чтобы не застонать.

Почему-то по залу в эту минуту разнесся вздох. Все посетители давно уже зачарованно наблюдали за тончайшими оттенками наслаждения, страха и почти что боли на лице юноши. Оставалась одна, последняя фраза, и все в нетерпении ждали.

Вольфганг ждал тоже. Он лениво перебирал в уме заготовленные заранее клише — многие из этих фраз ему в юности доводилось слышать в свой адрес на улице, и Кристиану, он подозревал, они были знакомы. Наконец, он основательно смочил кисть в туши, занес руку…

Все затаили дыхание. Вольфганг чуть усмехнулся — так замирает весь цирк, когда дрессировщик кладет голову в пасть особо свирепому тигру. Он стряхнул каплю, поднес кончик кисти к бледной стянутой коже… и ничего не стал больше писать. Отставил баночку на пол в паре шагов — не смести по дороге, положил сверху кисть. И, прежде чем уйти со сцены, осторожно снял с глаз Кристиана повязку.

Никки всё понял правильно — и включил третий проектор. В этот момент Кристиан наконец-то почувствовал, что темнота кругом стала не такой уж непроницаемой, и открыл удивленно глаза — заморгал с непривычки, глупо захлопал ресницами…

Он увидел себя. На заднике сцены чуть подрагивал огромный кадр: его собственное лицо, бледное, с растрепавшимися волосами и искусанными губами. Потом изображение сменилось — не успел он понять толком, что это было. Какие-то темные строки, как будто арабская вязь. Камера лениво скользнула вверх, взяла мельче — Кристиан увидел: это его же исписанная спина, вся в черных потеках туши.

Не веря глазам, он читал строки — пошлые, гнусные, исполненные убийственной ненависти и самого жалкого страха. Неужели это всё сделал с ним Вольфганг?..

И тогда Кристиан зажмурился — по-детски испуганно, плотно. Нет его. И мира всего больше нет. Это не с ним. Такого не может быть. Вообще.

Никки снова переключил экраны, и люди растроганно, с тревожным вниманием смотрели, как искажается отчаянием лицо юноши. Некоторые плакали — в силу врожденной чувствительности и собственных горьких воспоминаний, конечно. Да, нелегко обнаруживать в первый раз, что мир тебя ненавидит, — сетовали шестидесятилетние трансвеститы и качали седыми напудренными головами. Талантливый мальчик. С душою играет. Интересно, где Вольфганг его нашел — может, там еще есть?..

Но Кристиан не играл. Он чувствовал себя сейчас изнасилованным. Почему-то в голове возникла кривая метафора: как если бы Вольфганг ласкал его, как в мечтах, осторожно и долго — а потом отодвинулся и махнул бы щедрой рукой: налетай! Кристиан понял, что сейчас точно заплачет. Да еще и возбуждение от мыслей о проклятом художнике снова вернулось...

— Я с-сейчас всё об-бъясню, — радостно вещала у бара девушка в экзистенциалистском платье из свитера. — У этих была любовь, а потом он ушел, и д-другого убили, да? Я всё правильно поняла?
— Нет, — процедил трансвестит в платье красном и шелковом, и погладил зачем-то свой бисерный ридикюль.

Николаус в третий, последний раз переключил камеры. Теперь он шел вдоль первого ряда зрителей, снимая лица — равномерно и медленно вел непрерывный, растянутый кадр. В принципе, вёл в бесконечность. Люди не двигались — никто, кажется, не ожидал, что придется смотреть в лицо жертве, — а бежать было поздно.

Голова у Кристиана кружилась. Он понял, что освещение опять изменилось — значит, сменился кадр, — и обреченно открыл глаза. Что там еще?..

Из толпы на него смотрело изуродованное лицо Бертрама.

Кристиан задохнулся от ужаса, дернулся было — но наручники держали крепко. Юноша почувствовал, что сейчас просто сойдет с ума — рухнет в какую-то черную бездну, где ни слов, ни мыслей, ни тем более спасения — только страх.

Бертрам понял, что его заметили — стал к оператору в пол-оборота и подмигнул. Искалеченное лицо стало еще уродливей, злее: через всю скулу шел теперь грубый шов — след от удара могильщика. А потом камера двинулась дальше, к какому-то зареванному существу с волосами из сахарной ваты.

Кристиан почувствовал, что умирает. Всё разом сложилось: Вольфганг с Бертрамом в сговоре, они вместе хотят его смерти — вот, сейчас этот уродец залезет на сцену, будет лапать его и сопеть, как большое животное. Благо свет стал тускнеть, экраны погасли…

— Вот и всё, — негромко сказал Вольфганг, расстегивая правый манжет. И тут же еле увернулся от удара.
— Эй, ты чего? — удивленно прошептал он. — Разве что-то не так?

Кристиан в испуге молчал. Он и сам такого не ждал от себя. На сцене было совсем темно, публика расходилась… и Бертрама поблизости не было.

— Ладно, — Вольфганг бесстрашно отстегнул ноги и второе запястье. — Пошли, дрожишь весь, — он набросил на плечи юноше легкое покрывало.

Кристиан и вправду дрожал. Кажется, лихорадка вернулась. Он вякнул что-то благодарное — понял, что Вольфганг не заставит его расхаживать по сцене и за кулисами голым, когда это не нужно. Это радовало.

— Давай, сюда, — Вольфганг за руку отвел его в гримерку. Лишь только закрылась дверь, Кристиан рухнул на пол — нечеловечески как-то отполз, откатился к стене; сжался в клубок, подтянул к животу колени и замер, тихонько, со свистом дыша и весь мелко вздрагивая.

Вольфганг пожал лишь плечами. Эта чувствительность начинала его раздражать. Подумаешь, постоял с раздвинутыми ногами… Впрочем, тут же он усмехнулся — сам же пять минут назад передергивал в туалете клуба, представляя себе — фрагментарно — эти ноги, подрагивавшие лопатки, спину с выступающими ребрами и крестцом, напряженные руки и тощую задницу. Полегчало. То, что представлял по частям, помогало не очаровываться весьма гнилым целым.

— Может, воспользуешься диваном? — едко заметил Вольфганг. Кристиан не отвечал и дрожал.
— Там удобнее будет лежать, — перевел Вольфганг для тупых и особо чувствительных.

Ответом было молчание. Кристиан даже не плакал — только дышал и трясся. Он умирал — по крайней мере, ему так казалось.

— Я пойду приберу инструменты, — зачем-то соврал Вольфганг. — К моему возвращению постарайся одеться. Душ по коридору.

Естественно, реакции не было. Кристиан пребывал в глубинах бесслезной истерики — уютно там обустроился и наверх не спешил. Вольфгангу стало интересно — а он чувствует боль? Если его, например, пнуть? Или облить чем-то холодным?..

Он опустился на корточки перед лежащим, тронул прижатую к груди руку. Кристиан позволил ее чуть развернуть, и Вольфганг отметил мозоли, как у человека, трудящегося на станке. Или, скорее, у землекопа. Натертые по центру ладони, но неяркие пятна — будто не работал несколько дней. Болел же. Под ногтями оставалась земля. Так сильно болел, что не отмыл накануне? Вольфганг поморщился. Это кое-что проясняло. Значит, Цоо и вправду не основной его заработок?..

— Залезай на диван, мученик, — Вольфганг шутливо потрепал Кристиана по макушке своей — ах, позор! — нерабочей рукой и встал с пола. — У тебя стигматы всегда или только по пятницам?
— Что? — прошелестел Кристиан, но Вольфганг уже вприпрыжку несся в бар — за апельсиновым соком и обожанием.

Конечно, его поздравляли, и конечно, он с удовольствием принимал поздравления… так что, полчаса спустя возвращаясь в гримерку, он надеялся найти этого психа чистым, одетым и бодрым. Или хотя бы способным к общению. Но Кристиан лежал почти там же — вжавшись в стену, смотря перед собой остекленевшими тупыми глазами.

Что-то темнело на полу, растекалось небольшой лужей. Вольфганг поставил сок на гримерный столик и в каком-то мистическом ужасе подошел ближе.

На ладонях у юноши зияли две кровоточащие раны. А в гримерке не было ничего, чем их можно было бы нанести.

***

Такси покачивалось и ехало как назло медленно.

Вольфганг злился. Злился на себя — кажется, опять его занесло, злился на этого парня с неудобной, неожиданной святостью, злился на Елизавету с ее внезапным же ханжеством — почему-то в последний момент Королева решила, что распятие на обычном кресте будет слишком провокационным и организовала «БДСМ-ный» андреевский. Вольфганг еле сдержался, чтобы не прошипеть ей в лицо прямо на сцене что-нибудь едкое насчет протестантов и их королев. Ну, этому ходячему куску штукатурки Вольфганг еще покажет, а вот что с Кристианом делать…

Вольфганг с тоской покосился на мелко вздрагивавшего парня. Хотелось сказать ему что-то очень хорошее, но Мюллер вдруг понял: все слова будут фальшью. Да он и не услышит сейчас.

— Да, да, здесь. Спасибо! — Вольфганг кивнул таксисту и протянул плату с заранее щедро заготовленными чаевыми. Старик мигом сменил выражение лица с осуждающего на «рад стараться» и терпеливо ждал, пока Вольфганг помогал Кристиану выбраться из салона.

Кристиан ничего перед собой не видел. Всё плыло в каком-то тошном мареве. И он не понимал, что с ним происходит — эти раны на ладонях, откуда они?.. Вольфганг что-то говорил ему, но он не слышал, очнулся только когда художник хлопнул дверью ванной. И Кристиан тут же коротко ударил его по лицу. И сам испугался.

Вольфганг стёр кровавый отпечаток со щеки и встряхнул юношу за плечи, изо всех сил стараясь сдержаться и не приложить его затылком об стену.

— Да что с тобой такое, а?!

Кристиан сглотнул, судорожно дёрнув кадыком, и прохрипел:
— Я доверял тебе. Поверил, понимаешь?! А ты…

Вольфганг устало закатил глаза и снова его встряхнул.

— Дорогуша, не строй из себя оскорблённую невинность. Эти твои корчи агонизирующей непорочности уже порядком достали. Хочешь сказать, никто никогда не говорил тебе ничего подобного?

Кристиан отчаянно замотал головой, чувствуя, что по щекам побежали едкие слёзы обиды.

— Ну-ну, и ты думаешь, — зло прищурился Вольфганг, — я поверю, что ты каким-то чудом этого избежал? Что никто ни разу не попрекнул тебя «неправильностью»? Это где же ты нашёл такое толерантное окружение? А может, — Вольфганг снова его встряхнул, — ты прибыл сюда из светлого будущего, где радужные флаги полощутся на ветру и однополые браки — норма? То-то ты такой странный…

— Что т-ты вообще несёшь? — всхлипнул Кристиан. — Какое, нахер, будущее? Конечно, мне н-никто... меня никто не унижал так, потому что я… обычный. К-как вы там говорите, натурал? — он высвободился из цепких пальцев художника и хотел уйти, но ноги совсем не держали — то ли из-за вернувшейся пост-простудной слабости, то ли из-за истерики. Он обессилено сполз вниз по стене и уткнулся лбом в колени.

— И с каких это пор натуралы, если они, конечно, на самом деле не би, не творческие люди, не наркоманы и не на спор, разгуливают в женских платьях? — фыркнул Вольфганг. — Ну ладно, допустим, ты… традиционно ориентированный. Тогда тебе это вдвойне полезно — узнать, каково быть подавляемым меньшинством и не уподобляться… — он поморщился, подбирая слово, но махнул рукой.

— З-за что ты так со мной?

Вольфгангу вдруг стало совестно. А и правда, за что? Ну разве он знал, что парень никогда по-настоящему не сталкивался с ненавистью — глупой и беспричинной? Он и подумать не мог, что всё кончится… так. В его предположениях всё было гораздо проще: Кристиан выполнит то, что от него требуется, они отметят успех, может быть, познакомятся чуть поближе (вряд ли этот парень интересный собеседник, ну а вдруг!), и если всё сложится, то можно будет перенести общение в горизонтальную плоскость. А получилось всё наоборот: шок, непонимание и стигматы.

Вольфганг скрипнул зубами в бессильной злости, представив, что кто-то сделал бы нечто подобное с Максом. Нет, его брат не стал бы биться в истерике — жизнь уже кое-чему его научила, он хорошо подготовлен, но… это не значит, что ему не было бы больно. Есть кое-что гораздо хуже физической боли.

Художник присел на корточки перед тихо всхлипывающим Кристианом и аккуратно взял его ладонь. Тот даже не поднял головы. Чёрт, и в самом деле похоже на стигматы. Психосоматика или всё-таки чем-то расковырял?..

— Слушай, Кристиан, а твой отец, случайно, не плотник? — зачем-то спросил Вольфганг, мысленно давая себе пинок: слишком уж было похоже на издёвку.
— А ты откуда знаешь? — парень поднял на него покрасневшие глаза.

Вольфганг взвыл: Кристиан, плотник-отец, крест, стигматы… Грёбаный фарс, театр абсурда!

Утерев выступившие от нервного смеха слёзы, он обнял юношу за плечи и прижал к себе.

— Дыши глубже. Вместе со мной, вот так, вдох-выдох… И давай уже смоем с тебя эту пакость.

Кристиан послушно вдохнул и кивнул.

***

Ванная комната была гордостью Вольфганга. Стены в ней были расписаны красочными цветами и птицами, под потолком сверкала яркая лампа, а на батарее висели пушистые зеленые полотенца. Дополняли интерьер прозрачная полка с шампунями и клетка для хомяков с запертой внутри сушеной морскою звездой по кличке Небесная.

Вольфганг любил мыться и любил свою ванную. Поэтому для помывки менее счастливых друзей он выделил специальный день — последнюю субботу месяца. По таким датам он с утра печатал на машинке входные билеты, которые отдавал гостям, требуя взамен исполнить красивый танец или спеть грустную песню.

Но сегодня Вольфганг предоставлял свою ванную безвозмездно — даже сам удивился подобной щедрости. Впрочем, Кристиан и так его порядком… развлек. Вольфганг поливал спину юноши из душа, смывая остатки краски, поминутно пробовал температуру воды — не хватало еще ошпарить этого малохольного, — и привычно болтал:

— В «Джунглях» тоже есть душ, знаешь? Собственно, туда я хотел тебя пригласить, перед тем как ты начал играть в Колобка…
— Что такое «колобок»? — эхом откликнулся Кристиан. Он сидел, подтянув колени к груди, и смотрел в чуть мутную воду.
— Колобок — это такая русская булка. Круглая и склонная к авантюрам. Ну, знаешь, этнографический выблядок Гримм. Вышел слишком уродливым, и они пожертвовали эту сказку славянам…
— Почему ты всё время говоришь такие злобные вещи? — вдруг тихо, серьезно спросил Кристиан.

Вольфганг фыркнул. Тоже мне, Иису… Он осекся. Что, прямо злобные?..

— Не знаю. Обычно людей это не задевает. А с другими я не общаюсь.

Кристиан молча кивнул.

О, спасибо! Одобрил!!! Прям разрешил пошлить впредь. Мюллер закатил глаза.

Впрочем, хоть в чем-то этого доходягу он мог назвать «правильным». Сегодня, раздевая парня во второй раз, он смог взглянуть на его локтевые сгибы вблизи. Вены были хорошие — ни единого следа от инъекций. Это было странно для завсегдатая Цоо, где каждый спустя полгода максимум подсаживается если не на героин, то на винт — когда не приходит уже законченным наркоманом.

Значит, Кристиан и вправду не врал, что он не из «этих». По крайней мере, не работал за дозу... или просто не успел пока что втянуться. Чудо природы — землекоп-хастлер, дитя пролетариата и буржуазии! За этим всем стояла какая-то смутная, запутанная история — Вольфгангу было лень разбираться, и он просто старался действовать осторожно — не напугать и не причинить боли.

Когда он в спешке, уже вызвав по дури такси, натягивал на искореженное судорогой тело одежду, Вольфганг не мог оценить в полной мере красоту парня. До этого, в перфомансах, тот все-таки оставался для него материалом, чем-то чуждым и не вполне близким, хотя и очень желанным. Модель Человека, Который Очень Стесняется. Действующая, в натуральную величину.

И лишь теперь Вольфганг увидел, как будто впервые, что у Кристиана на груди и спине, на лице — россыпь мелких веснушек, еле заметных — наверное, с прошлого лета. Вот и на запястье чуть светлая полоса, и две на другом — не снимал фенечки даже на море?.. Руки у Кристиана были красивые, сейчас — болезненно тонкие, но плечи широкие. Наверное, занимался спортом, скорее всего — плаванием…

Ебать ты Пинкертон, друже, одернул себя Вольфганг. Тут человек сейчас сколет себе всю эмаль, так зубами стучит, а ты предаешься дедукции. Он осторожно помог Кристиану вышагнуть из остатков одежды, и еще немного пообнимал его, подышал в ухо и погладил по волосам, пока тот совсем не успокоился — перестал всхлипывать и начал дышать почти ровно и глубоко.

Усадив мученика на край ванны, Вольфганг включил воду и побежал в комнату. Там у него в полосатом бело-красном носке, привязанном к настольной лампе, хранился запас пилюль от графини. Так их удобнее было локализовать. Вольфганг на пробу разломил одну капсулу над стаканом с минералкой, выпил, и, зажмурившись, сосчитал до тридцати. Ничего не случилось, но на душе стало как будто светлее. Это было как раз то, что надо.

Он отобрал три самые крупные на вид пилюли. В ванной Кристиан снова плакал — вот новости! Что же, теперь ни на минуту его не оставь?.. — но вяло позволил положить капсулы себе в рот, Вольфганг залил в него минералку…

Через пару минут вид у Кристиана сделался совсем отрешенным. Слезы остановились — как перекрыли кран. Он дал усадить себя на дно ванной («Руки! Не мочи руки!») и больше уже не дрожал — только пялился куда-то перед собой. Тоже хорошо — проблем меньше.

— Может, хочешь вымыть заодно голову? — Вольфганг рассеянно перебирал шампуни в поисках наименее любимого. Любимыми были все.
— Да, если можно, — все так же тихо ответствовал Кристиан.

Мюллер остановился на мятно-лимонном. Всё равно это был подарок от Никки — так что лисьи ебальца перед глазами не заплясали. Он поставил флакон на край ванны и начал мысленно прощаться с одним из бальзамов для волос, когда услышал, как Кристиан порывисто вздохнул сквозь сжатые зубы.

— Э-эй, у тебя руки, — Вольфганг пресек попытку Кристиана самому намылить голову. — Конечно, щиплет.

Он поскорей смыл пену с покалеченной кисти — и содрогнулся от странного чувства нереальности происходящего.

Там, где час назад были зияющие чуть ли не насквозь дыры, теперь краснели обычные раны. От горячей воды кожа по краям набухла и чуть побелела, но общий вид был заживающий.

Наверное, стоило оторвать хороший шмат ваты, чтобы «закупорить» раны, перебинтовать и заклеить сверху пластырем, но Вольфганг сомневался, что в этом будет толк — опять намочит и повязки раскиснут. Ничего, на весу подержит.

Он тихонько насвистывал мелодию «Интернационала» и намыливал голову притихшего Кристиана. Получалось это у него довольно ловко — ещё в детстве помогал матери купать непоседливого братца, так и норовившего разбить лоб об бортик ванны или захлебнуться.

Мокрые волосы Кристиана на ощупь оказались неприятными: синтетические какие-то, будто кукольные.

— Слушай, ты чем вообще красился?
— Краской для ткани, — тихо ответил парень, пожав плечами.

Вольфганг закатил глаза и фыркнул. Как можно было столь варварски обращаться с такими длинными, наверняка красивыми, при должном уходе, волосами? Вот же чудо… перовое.

Кристиан млел под его умелыми бережными прикосновениями и не пытался понять, что вообще происходит. Связь с реальностью он утратил ещё в финале перформанса и пока не собирался восстанавливать её — там было плохо. А сейчас тепло, спокойно и Вольфганг… такой хороший вдруг.

Промывать длинные пряди оказалось крайне непростым занятием. Вольфганг клял свой не вовремя проснувшийся альтруизм, но действовал — трудности закаляют. Не важно, какие именно. Хотелось закончить побыстрее и вернуться уже в «Джунгли», но спешка ни к чему хорошему наверняка не привела бы — не хватало ещё как-нибудь неловко дёрнуть Кристиана за волосы, нечаянно сделать больно — наверняка опять будут слёзы и этот жалобный растерянный взгляд…

Кристиан уже совсем клевал носом, когда художник старательно вытирал его волосы полотенцем, а потом и его всего. Он не чувствовал ни смущения, ни неловкости — его окончательно разморило, и всё, чего Кристиану хотелось — это поскорее уснуть.

Вольфганг помог ему одеться и отвёл в спальню — выискивать постельное, чтобы застелить для гостя диван, ему не хотелось — он торопился, к тому же, Кристиан был вымыт, и теперь его безбоязненно можно пустить под одеяло. И чего это он такой сонный? Вымотался, или у пилюль графини снотворный эффект?

Кристиан пробормотал что-то благодарное, когда Вольфганг уложил его в постель и укрыл тёплым ярко-зелёным одеялом. Ему стало совсем хорошо. Художник замер над ним, закусив губу, и повинуясь порыву, погладил по влажным волосам. Чёрт, всё-таки, Кристиан был красивым.

Вольфганг протянул руку, чтобы коснуться его впалой щеки, но тут же отпрянул — ещё немного и он потеряет только что обретённый контроль. И так было сложно сдерживаться, пока вытирал это ходячее недоразумение с головы до ног махровым полотенцем, но тогда он хоть представлял себе, что это манекен, который нужно отмыть от слоя многолетней пыли, а теперь это было довольно сложно. Не хватало ещё пропустить вечеринку в честь себя-такого-талантливого, воспользовавшись сомнительной возможностью переспать с якобы натуралом… Вольфганг внутренне содрогнулся — мерзость какая. Это же всё равно что изнасилование. Нет, надо уходить. Пусть спит. А если вдруг вздумает обчистить квартиру в его отсутствие — что ж, удачи. Вряд ли он найдёт что-то ценнее книг и памятных безделушек. И всё-таки, уходя, художник закрыл дверь на ключ.

***

В «Джунглях» его встретили аплодисментами. Вольфганг упивался вниманием, не забывая изображать лёгкое смущение: ах, ну что вы, право, такая банальщина ведь… На вопросы о вновь таинственно исчезнувшей Кристи он отвечал загадочной улыбкой, и нет, он совсем ничего о ней не знает. Это, в сущности, было правдой.

Когда он, наконец, уединившись за любимым столиком, рассказал обо всём Никки, друг долго хмурился и грыз коктейльную соломинку.

— Впервые не знаю, что делать. Этот Кристиан как будто не от мира сего, — разводил руками Вольфганг. — Или… или как хороший мальчик, вырвавшийся из своего правильного, упорядоченного мирка, и не знающий, что делать с реальностью…

— По-моему, разумнее всего будет держаться от него подальше, — вздохнул Николаус. — Нет, конечно, если ты хочешь проблем, то можешь и дальше… экспериментировать. Но лучше сбагрить его Елизавете. Ты только вдумайся: натурал на попечении королевы трансвеститов!

Друзья расхохотались.

***

Вольфганг вернулся домой под утро. Немного болел ушибленный об раковину клубного туалета бок — Никки увлёкся и прижал его к кромке сильнее, чем требовалось. Но в целом всё было просто замечательно.

Кристиан спал в его постели, свернувшись клубком и с головой завернувшись в одеяло. Вольфганг осторожно выпростал из складок его руку и поражённо замер — стигматов не было. Он же вчера ни чем не закидывался (если не считать пилюль, которые не торкали – по крайней мере, в малой дозировке), ему не могло приглючиться, привидеться — были раны, были! Да, он видел, произошедшие после изменения, но всё равно не верил глазам — в центре ладони была целая, чуть розоватая, как после отвалившейся коросты, кожа. Чудеса регенерации да и только.

Вольфганг ещё немного постоял над спящим. Тот уютно посапывал и не думал просыпаться. Последнее, чего сейчас хотелось Вольфгангу, анализировать свои чувства и мысли, касающиеся этого странноватого парня. Он хотел только одного — спать. И всё-таки что-то назойливо скреблось в глубине души. Что-то похожее на чувство ответственности за Кристиана. Вольфганг махнул рукой — потом всё, потом, рефлексия подождёт — и, широко зевнув, ушёл на диван.

В полдень кукушка как всегда сгрохотала в таз. Художник отоспался и чувствовал себя готовым к новым свершениям. Он потянулся, освежился под душем, почистил зубы, переоделся и, насвистывая странную мелодию, засевшую в голове, заглянул в спальню — его гость всё ещё спал, хотя Вольфганг надеялся, что он уже тихонько ушёл.

Он хоть живой вообще?

Вольфганг склонился над Кристианом и осторожно потряс его за плечо. Юноша с трудом разлепил глаза и уставился на него расфокусированным спросонья взглядом.

— Доброе утро, соня садовая!
— Доброе, — Кристиан потёр глаза и тряхнул головой: где это он?
— Что тебе снилось, крейсер «Аврора»? — любезно поинтересовался Вольфганг, попутно демонстрируя подозрительное знакомство с массовой советской культурой.
— Лисята, — растерянно ответил Кристиан. — Такие, знаешь, маленькие, забавные…
— Знаю, — простонал Вольфганг и закрыл ладонью глаза.

Кристиан окончательно проснулся и силился вспомнить вчерашние события. Он смотрел на Вольфганга и не мог решить, что чувствует — обиду или всё-таки благодарность? Пожалуй, и то и другое. А вот почему, что произошло?.. Вдруг он встрепенулся:
— Сколько времени?
— Первый час, — беззаботно ответил Вольфганг, бережно поправляя какую-то странную конструкцию в углу, в которой Кристиан с трудом опознал искусственную ёлку.

Парень вскочил с кровати и заметался в поисках джинсов и сапог — он проспал работу! Гадство!

Вольфганг, усмехнувшись, покачал головой: ох уж эти пролетарии, и принёс ему ветровку.

— Спасибо, — Кристиан одновременно застегнул джинсы, сунул ноги в сапоги и, выхватив куртку из рук Вольфганга, промчался мимо него и громко хлопнул дверью.

Идущая на поправку мышь высунула мордочку из норки и осуждающе повела усами. Художник заговорщически подмигнул ей и прошёл в комнату. Усевшись за стол, заваленный бумагами, он откопал из-под них чёрный дисковый телефон и потрёпанный справочник с вываливающимися страницами.

— Пора навести справки.

Артер: last_rights (TFWO)

Chapter Text

Кристиан ехал в непривычно пустом — середина дня же — автобусе и не мог понять: это всё ему только приснилось? Вчерашний вечер — он моется в душе, ест суп, потом какой-то… обрыв пленки, мрак, и он распят, а потом кровь на руках и Вольфганг обнимает его, снова темно — а после он просыпается в чужой постели в большой светлой комнате. Собрать это всё воедино не получалось. Кристиан долго разглядывал собственную ладонь — по центру розовело пятно, как будто шрам после недавно закрывшейся раны.

— Ну, чего высмотрел? — гоготнула старуха, сидевшая через проход. — Жить будешь долго, я тебе это и так скажу…
— Спасибо, — оборвал Кристиан. — А про любовь можете?

Старуха мигом подобралась, замолчала. Потом взглянула на Кристиана хитро:
— А ручку позолотишь?
— А вы цыганка?
— А ты что, еврей? — оскорбилась старуха.
— Таки да! — улыбнулся Кристиан, отворачиваясь к окну. Он и сам знал, что с любовью у него в жизни всё будет плохо.

***

— Алло, здрасьте, да? Это дирекция еврейского кладбища? Ой, таки спасибо, но у нас никто пока не помре. Так-так-так, не вешайте…

Вольфганг чертыхнулся и даже сплюнул в сердцах. Никто не хотел ему помогать. В кладбищенских конторах не знали почему-то собственного персонала. А ведь так бы, казалось, легко: у вас работает могильщиком парень с совершенно загубленными волосами? Точно, работает — такой подлец, знаете ли!..

Но конечно, это всё были шутки. Развлекушечки. Пора было приниматься за дело. Вольфганг вспомнил, что сегодня не танцевал, и в ускоренном темпе исполнил программу — на скорости 45 вместо 33. Мышь с испугом выглянула из норки, когда он отбил сверхбыструю чечетку в конце, и Вольфганг успокаивающе махнул ей рукой: ничего страшного, я позову, когда надо.

Немного запыхавшись, он опустился на стул. В боку кололо. Причем с каждой минутой боль как будто бы нарастала — словно прекращал свое действие некий наркоз. Это Вольфгангу совсем не понравилось. Он редко болел, и в глубине души всегда знал, что если уж заболеет однажды, то чем-то смертельным и страшным.

Вольфганг потрогал бок. Там, наверное, печень. И Вольфганг понял: цирроз. Или, может быть, гепатит. Или рак! Точно. Вольфганг всегда боялся рака (особенно прямой кишки) — вот уж не знал, что он проявляется болью в правом подреберье…

Вольфганг рассеянно пошел на кухню, обпилил там отросший за сутки бамбук. Но бамбук не лез в горло (наверное, потому что Вольфганг машинально засовывал его целиком). Нет, он вовсе не хотел погибнуть во цвете лет от какой-нибудь пиздецомы! Да еще Никки вчера подсобил — настоящий товарищ. Это всё напоминало любимого Мюллером Толстого и одну его мрачную повесть про опасности декорирования интерьеров. Там тоже все началось с боли в боку…

Вздохнув, Вольфганг сделал прическу инцестуозного скрипача из Триеста и направился в ближайшую больницу, стараясь не слишком громко постанывать.

***

— Явился! — рявкнул Штольц, лишь завидев Кристиана в конце аллеи. Все тридцать метров, пока юноша шел, могильщик поливал его отборнейшим матом. Кристиан содрогался, но двигался навстречу расплате. Он знал, что виноват.

— Сучий потрох! Хуйло малолетнее! — ревел Штольц. — Безголовое чучело ты!
— Здравствуй, — неожиданно мягко сказал он, когда Кристиан приблизился на расстояние удара лопатой.

— Простите, я опоздал, — тихо, но твердо произнес Кристиан. — Вычтите из зарплаты, или как там обычно…
— Опоздал! Опиздол ты! Куда вчера убежал? — горестно журил его Штольц. — Еле жив, а куда-то понесся.
— У него же свидания всё, — ляпнул Гюнтер, но осекся под укоризненными взглядами остальных.
— Я жону наругал — что, мол, не удержала? — продолжал Штольц. — А она: да разве такого удержишь?..
— Простите. Я не хотел вас волновать, — пробубнил Кристиан.
— Не хотел он, а? А? И еще духами-шампунями пахнет! — закатил глаза Штольц.

Кристиан угрюмо молчал. Первый страх схлынул, но всё равно было неприятно — совестно перед бригадой. И он и вправду почувствовал вдруг, как сильно пахнет от его волос лимоном и мятой. Запах Вольфганга...

— Я проспал, — честно сказал он. — Ночь была…
— Ой, да знаю я твою ночь, — могильщик махнул рукой.
— Хорошо. Схожу за лопатой, — Кристиан старался, чтобы голос не слишком дрожал. Он надеялся всё-таки, что Штольц не знал его ночи.
— Сиди. Сходит он, ишь — а сам весь шатается. Так чё там с Давидкой-то было? — Штольц хитро прищурился.

Кристиан вздохнул и опустился на скамейку у ближайшей могилы.

— Дэвид и Пегготти отправились к миссис Грейпер…

— Ишь, мелкий — а ёбкий, — покачал головой Гюнтер, налегая на заступ.

***

— Перелом восьмого ребра, — пожилой врач отложил рентгеновский снимок и внимательно смотрел на Вольфганга. — Почему вы не обратились раньше?
— В смысле? — Мюллер искренне удивился. — Я два часа назад обнаружил…
— А ребро сломано у вас не меньше недели: гематома спала, уже пошел регенеративный процесс.
— Нет, простите, но я точно знаю, что сломал его только вчера! — возразил Вольфганг.
— Какое сегодня число?
— Восьмое октября! — бодро ответствовал Вольфганг. — Суббота и Луна в Раке.

Врач устало потер висок и ничего не сказал.

— Что? — огорчился Мюллер. — Не в Раке?..
— Я выпишу вам а-наль-гин. Это ненаркотический препарат, — уточнил доктор, рисуя на бланке какую-то лихую спираль.
— Слушайте, я… — начал было протестовать Вольфганг. Он хотел возмутиться: «Я не принимал ничего! А вот за кого вы меня принимаете?!!», но тут же вспомнил. Таблетки графини.

— Ааа, спасибо, — протянул он, взяв рецепт, и легко дотронулся до прохладных пальцев врача. Когда доктор осматривал его, простукивая грудь и живот, от прикосновения этих пальцев по всему телу пробегали мурашки. Сейчас, впрочем, тоже.
— Анальгетики, покой и дыхательная гимнастика, чтобы предотвратить застой в легких, — врач нахмурился и поправил очки. — Возьмите брошюру на стойке.
— Вы очень, очень мне помогли, — заверил Вольфганг и широко, искренне улыбнулся.

***

— Привет, пирожок. Ты сломал мне ребро, — поздоровался Вольфганг и протянул Никки перевязанную лентой коробку.
— Я тебя тоже рад видеть, — улыбнулся Николаус, целуя друга и машинально взвешивая на руке торт.

Они сидели на полу перед тремя телевизорами и пили белое игристое вино. Когда Вольфганг пришел, его друг-оператор как раз пересматривал отснятое на перфомансе и прибухивал в честь успеха. На экранах корчился Кристиан и каменела публика «Джунглей», а Вольфганг и Никки кормили друг друга с рук. Это игра называлась у них «Снежки-лайт» — следовало взять горсть любого хорошо пропитанного бисквита со сливочным кремом, размять в однородную массу, слепить из нее подобие снежка и запихивать в рот оппонента, как будто кормишь снегом своего врага детства. Логичным продолжением были «Снежки-хард», где следовало носиться по помещению, целясь в противника сладкой массой, и «Снежки-как-у-нормальных-людей», где роль сакральной субстанции играли уже не сливки, а сперма. Но Вольфгангу бегать сейчас не хотелось.

— И всё-таки, ты сломал мне ребро, — повторил Мюллер, когда с тортом было покончено.
— Ну, ты же любишь «пожестче», — хмыкнул Николаус, вытирая крем с руки о волосы друга.
— Но не надо же ребра ломать! — вознегодовал Вольфганг — на всё варварство сразу.
— Ну прости-и, ты вообще был как ватный, — протянул Никки, ложась на живот. — Я думал, у меня уже член отвалится…

«А вот бы и отвалился! Узнаешь тогда, каково голодающим детям Намибии!» — ругнулся про себя Вольфганг. Но в этот момент его заинтересовало происходящее на экране.

Он заметил, что камера остановилась на странном лице. Что-то тревожно уродливое было в нем — так что Вольфганг не сразу и понял: отсутствовал нос. Это же…

— Они симультанны? — встревоженно спросил Вольфганг, указывая на экраны. — Эээ… это, пленки точно синхронизированы?
— Как мы, — оскалился Никки. — Секунда в секунду.
— Ясно.

Вольфганг с упавшим сердцем смотрел, как Бертрам подмигивает в камеру — и на лице распятого юноши отражается в этот момент ужас узнавания.

***

Вольфганг вернулся домой в конце рабочего дня. Глянул на часы с кукушкой и убедился, что у него ещё есть минут двадцать-тридцать, чтобы позвонить в кройцбергскую похоронную контору — днём там было занято. Набирая номер, он всё-таки усомнился в своей затее.

Почему он решил, что Кристиан именно могильщик? Он мог рыть какие-нибудь котлованы на стройке, заниматься дорожными работами — и так далее, в том же духе. Но ассоциировалось с ним именно кладбище — наверное, в силу того, что смахивал парень на покойника — свежего и пока ещё привлекательного, как с картины какого-нибудь классициста. Интересно, его собратья-могильщики с перепою закапывать не пробовали?..

Ему ответили.

— Здравствуйте! Скажите, у вас работает такой высо-окий худой парень с длинными… э… фиолетовыми волосами, Кристиан...
— Мы не даём информацию о сотрудниках, — проскрежетало в трубке.
— Девушка, — Вольфганг ухмыльнулся: «девушке» на том конце провода было никак не меньше шестидесяти и, судя по тону, она та ещё грымза, а следовательно, такое обращение могло ей польстить и вызвать расположение, — милая, да вы поймите, очень нужно, — взмолился Вольфганг, почти не играя.
— Что он натворил? — всё-таки взыграл интерес у старухи. Кристиана она видела в конторе пару раз, и он очень ей не понравился — смахивал на тех страшных наркоманов с вокзала.
— Из дому ушёл, — соврал Вольфганг, молясь, чтобы старая перечница не оказалась знакома с подробностями его личной жизни: вдруг он никуда не уходил, и вообще потомственный могильщик, а это его бабка…
— Парши-ивец, — проскрипела престарелая секретарша. — Он сейчас в бараке у рабочих комнату снимает. Адрес диктовать?
— Диктуйте! — обрадовался художник.

Старуха продиктовала, и не удержалась от вопроса, заговорщически понизив голос:
— И что вы сделаете, когда его найдёте?
— Всыплю по первое число, — пообещал Вольфганг.
— Всыпьте, всыпьте, ишь, чего удумал — сбегать! — довольно согласилась старушенция и повесила трубку.

***

Кристиан кусал чистую наволочку и тихо подвывал от ненависти к себе. Из вчерашних событий он вспомнил не всё, но главное. Каким доверчивым наивным идиотом он был! На Вольфганга он почти не злился: грех было не воспользоваться таким лошарой. Всё закончилось гадко и глупо.

Вольфгангу теперь лучше на глаза не попадаться — чего, скорее всего, и так не случится, — стыдно до отвращения. И хуже всего, что он искренне не понимает — и не поймёт, почему Кристиан так мучился. Сам-то художник, похоже, давно привык, что некоторые таких, как он, за людей не считают, и дай им волю, забили бы камнями — у него иммунитет, а вот Кристиану было действительно очень страшно и больно почувствовать себя… не таким. Чёрт, да даже на Цоо он никогда не сталкивался с таким количеством ненависти и презрения!

Всё, решено: в «Джунгли» он больше не пойдёт. В конце концов, ещё есть «Саунд» на Гентинерштрассе — там тоже считается круто. И Вольфганга он из головы выкинет — тот сделал с ним всё, что хотел, и вряд ли вспомнит его лицо, не говоря уж об имени. И девушку он себе найдёт, вот обязательно!

В дверь (выломанный замок так и не починили, хотя Штольц обещал за свой счёт) просунулся белобрысый вечно сопливый сын соседей из квартиры слева.
— Ты спис? — деловито осведомился он.
Кристиан обернулся и настороженно уставился на мальца: чего это он, никогда ведь раньше не приходил…
— Нет.
— Там тебя какой-то дядька спласывает!
— К-какой… дядька? — обмер Кристиан. Неужели Бертрам всё-таки пришёл за ним?! — Без носа?
— Не-а, с носом! — помотал мальчишка головой и, выудив из кармана горсть барбарисок, гордо продемонстрировал Кристиану: — Он мне и лебятам дал.
— Хороший дядька, — рассеянно пробормотал Кристиан уже на ходу, накидывая куртку и выпроваживая пацанёнка из комнаты.

Покачиваясь, он выбрался из барака — и остановился как вкопанный. Напротив входа его поджидали Вольфганг… и, почему-то, старая секретарша из похоронной конторы. Она куталась в пуховый платок и даже подпрыгивала от нетерпения. Напоминало конвульсирующий комок грязи. Вольфганг приветственно улыбнулся, и Кристиан сглотнул. Всё снова куда-то поплыло, реальность сделалась вязкой…

— О! Явился! — презрительно каркнула грымза. — Ваш?
— Мой, — подтвердил Вольфганг. — То есть, наш.
— Ой, всыпьте бездельнику! Всыпьте! Будет знать, как из дома сбегать!
— Да. Спасибо за помощь.
— Всыпите? — подозрительно покосилась старуха.
— Обязательно, — заверил Вольфганг. — Только не здесь. Хорошего вечера! — он отвесил старухе полупоклон и направился к Кристиану.

— Пошли, — шепнул он, а потом больно ухватил парня за ухо и потащил к выходу с кладбища, приговаривая:
— А о матери ты подумал, а? А о сестрах? Ай-я-яй! А скотину, скотину-то кто кормить будет?!! Буренушки в стойлах кричат…
— Ты переигрываешь, — прошипел Кристиан. Казалось, жесткие ногти пронзали его бедное ухо насквозь.
— Да? Спасибо, — Вольфганг поднял бровь и сразу исправился: — А что скажет твой дядя? Ты хочешь второго инфаркта?..

***

— А… откуда ты узнал про сестер? — спросил Кристиан, когда они отошли на достаточное расстояние. — Что их… больше одной?
Вольфганг пожал плечами:
— Христианское имя. Большая семья.
— Откуда ты знаешь, что мои родители протестанты?! — почти выкрикнул Кристиан.
— Так, — Вольфганг нахмурился. — Я не называл вообще-то конфессию. Ты палишься, как… Хочешь мороженого?

Они проходили как раз мимо тележки — на некоем условном расстоянии от кладбища территория скорби закончилась, и появились ларьки, магазины, кафе…

— Хочу, — почему-то сказал Кристиан. Он не помнил уже, когда в последний раз ел мороженое.
— Клубничное или фисташковое? — Вольфганг пританцовывал у пестрой витрины.
— Всё равно, — буркнул Кристиан и отвернулся.
— Нееет, что ты хочешь? А вот сливочное еще есть! — глаза Мюллера горели детским восторгом.
— Клубничное, — вздохнул Кристиан.

Он ожидал почему-то, что этот либертин обязательно купит им два эскимо, или пару стаканчиков — словом, что-то, что можно лизать, наклонив голову, или заглатывать целиком, если жадный — а Вольфганг до сладостей жадный, как и положено всяким там грешникам…

— Вот, держи, — художник вручил Кристиану два миниатюрных ведерка, розовое и белое.
— Ложки, ложки! — молоденькая продавщица с улыбкой протягивала две деревянные плоские щепки.
— Спасибо, — Вольфганг сделал смешной реверанс и побежал за Кристианом, который рассеянно брел дальше.
— Да, давай на бульвар. Сюда, — Вольфганг за локоть направил юношу к ближайшей скамейке.

Они сели. Над головой шумела листва желтеющих лип. Какой-то ребенок подбежал и посмотрел испытующе — но взрослые были скучные, и он ушел, недовольный.

— Итак, продолжаем знакомство, — Вольфганг взял у юноши свое ведерко и с наслаждением прижал к животу — ребро снова болело. — Тебя зовут Кристиан, ты из многодетной семьи. Твой отец плотник — о чем ты сам мне, кстати, сказал, — только любовь к труду он тебе не привил. Ты считаешь, что очень огорчил его своим уходом. А ведь на тебя возлагали надежды: книги, секции, спорт…
— Откуда ты?.. — Кристиан сжал кулаки.
— Вы жили в достатке, но скромно. Хотя прошлым летом вот побывали на море… Твоя мать невкусно готовит и часто штопает вещи. Так, что еще? У тебя была девушка, которую ты любил, но не сильно. Она тебя бросила…

Кристиан в ужасе смотрел, как художник превращался во второго Бертрама. Всё было верно.

— А ты ешь, ешь, — Вольфганг кивнул на мороженое. — Значит, ты любил Jehtro Tull и всю эту еботу, и был местечковым бунтарем. Потом тебя выгнали из последнего класса, и ты пошел на вокзал, потому что ненавидишь работать руками, — Вольфганг ухмыльнулся, — а школьного аттестата у тебя нет…

— Хватит, — тихо произнес Кристиан. — Это безносый тебе всё рассказал?

Вольфганг помотал головой. Неужели и правда не понимает?.. Они помолчали — причем Кристиан снова раздражающе громко дышал. Ну, хотя бы стигматами не пошел.

— Нет, конечно, — Вольфганг закатил глаза, думая, с чего начать объяснять. Вдруг кто-то подергал его за штанину.

— Дядя! Дядя! А вы моложеное будете ессь? — девчушка лет трех-четырех, с соломенными волосами хитро поглядывала на художника. Ответ напрашивался сам собой.
— Буду! — ответил он и раскупорил ведерко. И, чтобы подтвердить свое намерение, набрал на ложку массивный шарик и сунул в рот.

Кристиан машинально последовал его примеру. Мороженое, кстати, было очень вкусное — чуть подтаявшее, зубы от него уже не сводило, — с сиропом и какими-то хрустящими карамельными звездочками. Кристиан вспомнил, что пока сегодня не ел — от сладкого сразу стало чуть лучше.

— Ууу, какие! — протянул ребенок с обидою и ушел, сердито топая и кляня жадность взрослых. Кристиан подумал: а ведь он как эта девчонка — постоянно требует чего-то от мира. Как же это убого…

Вольфганг посмаковал вкус и сплюнул белым в песок аллеи. На испуганный взгляд Кристиана он пояснил:
— Уже ел сегодня. В отличие от тебя. Так, безносый…
— Вы знакомы? — перебил Кристиан. — Это он послал тебя?
— Боже, нет, — вздохнул Вольфганг и набрал новую порцию.

— Что вы делаете?!! — вдруг возникла перед ними возмущенная женщина в сером пальто. Из-за спины ее выглядывал давнишний ребенок. — Что вы…
— Я наслаждаюсь мороженым, — честно признался Вольфганг и сплюнул остатки.
— Вы… выбрасываете его на землю!
— Ну я же не сказал, что я его ем, — легкомысленно улыбнулся художник.
— Как вы можете? Когда в Африке умирают от голода дети?!!
— Если я проглочу эту высококалорийную дрянь, их состояние улучшится? — Вольфганг с готовностью зачерпнул новую ложку.
— Вы… вы… — женщина краснела, не зная, что и сказать.
— Я, — кивнул Вольфганг. — Кстати, присаживайтесь.

Он подвинулся, освобождая место для полноватой особы. Кристиан почувствовал сквозь ткань тепло тела Вольфганга — и возблагодарил небеса за эту истеричную суку. Растерянная женщина помедлила секунду — и вдруг плюхнулась рядом с художником.

— Так вот, — начал вещать Вольфганг. — Молоко — чудесная пища, дарованная нам природой. Но есть сведения, что молокопродукты оказывают правильное воздействие на организм при исключительно определенных способах применения. И способы эти — наружные. Хороший эффект дают компрессы, — Вольфганг смочил палец в молочной пене и поставил себе на лбу точку. — Неплохой — маски, — он потянулся и наградил точкою Кристиана. — В самых тяжелых случаях можно вводить их…
— Я, пожалуй, пойду, — пискнула женщина, вывинчиваясь из сидения.
— …Путем спринцевания! — радостно завершил Вольфганг. — Удачи!!!

— Чёт ты дикий вообще, — растерянно произнес Кристиан, глядя, как стремительно удаляется испуганная скандалистка.
— Зато теперь мы можем поговорить, — Вольфганг отставил ведерко и размял пальцы. — Итак, у тебя очень светлая кожа — видно прошлогодний загар и следы фенек. Плюс еще эти волосы...
— Я не люблю Jehtro Tull! — возмущенно заявил Кристиан.
— Хорошо, тогда Can, — поджал губы Вольфганг. — Твою девушку звали Агнета…
— Агнесса! — Кристиан почувствовал радость — всё-таки, кое-что оставалось у него личного.
— Ее имя ты начал вырезать на руке, но не дописал. Значит, ты ее не очень любил. А еще — ты слабовольный и не мазохист. Последнее радует.
— Да пошел ты, — улыбнулся Кристиан. — Меня оторвали.
— Да, Агнесса очень тогда испугалась. Кстати, поза была миссионерская?..

Кристиан залился краской. Почему-то его бросило в жар — тут же вспомнился сон про кровать и Вольфганга-змея.

— И это всё я узнал по деталям за сутки общения с тобой. Бертрам считывает всё за секунды.
— Кто он такой? — осторожно спросил Кристиан. Значит, они всё-таки не заодно?
— Бертрам — просто придурок, который слишком всерьез воспринял идеи Клоссовски и Барта. То, что он обратил внимание на тебя — это очень нехорошо, — Вольфганг смотрел открыто и прямо. Больше он не шутил.

— Понимаешь, он как паук. Присасывается и забирает — всё: жизнь, страхи… Черт, — Вольфганг помотал головой. — Пафос какой-то. Короче: он просто доводит людей — подчиняет их волю и убивает морально, а потом и физически. Он называет это «концептуализмом».
— А откуда ты знаешь? — Кристиан снова ощутил недоверие.
— Он снимает свои подвиги — и их результаты — на видео. Однажды пытался всучить Никки пару кассет, договориться о демонстрации в «Джунглях». Это не концептуализм, а порнография и снафф, — Вольфганг передернул плечами.
— И что делать? — Кристиан почувствовал, что дрожит. Не хватало еще снова скатиться в истерику.
— Что делать? — Вольфганг улыбнулся. — Создавать свой собственный миф.
— В смысле? — не понял Кристиан.
— Его жертвы — всегда безымянные. Так что как насчет сделать карьеру звезды перфомансов, а, Кристи? Как тебе твой единственный вариант?..

***

Кристиан возвращался из магазина с тремя коробками порошка в пакете — Амалия попросила купить. Он не возражал — это был самый простой способ отблагодарить жену Штольца, в конце концов, она была не обязана стирать обкончанные пропотевшие простыни.

Зажглись первые фонари, люди спешили по домам. Кристиану не слишком нравилось толкаться в усталой толпе, ломящейся в сторону остановок, и он свернул на пыльный, поросший чахлой травой пустырь — так было даже немного короче.

Он прошёл уже полпути, попинывая попадавшиеся под ноги смятые банки из-под пива и газировки, когда услышал за спиной чьи-то неторопливые шаги. И ему это не понравилось. Так не прогуливаются, не идут не спеша домой — так загоняют жертву, зная, что ей некуда деться.

Кристиан догадывался, кого увидит, обернувшись.

— Соскучился? — Бертрам улыбнулся и шагнул к Кристиану, положил тяжёлую ладонь ему на плечо, и тут же скользнул выше — в угрожающей пародии на ласку, впился пальцами в волосы на затылке.

Кристиан чувствовал то же, что и кролик перед удавом — страх парализовал его и он лишь хрипло, загнанно дышал, щурясь от боли, пока Бертрам наматывал — в несколько оборотов — его волосы на руку.

Откуда он здесь взялся? Выжидал в засаде?!

— Думаешь, можешь от меня скрыться? — шептал Бертрам, почти касаясь губами его виска. — Надеешься, что всегда найдётся кто-нибудь, кто тебя защитит, как тот плебей с граблями, а? И чего это он так расстарался? Дай-ка подумать… наверное, потому, что ты сосёшь его немытый хер?

Кристиан вздрогнул. Эти слова как будто отрезвили его.

— Не угадал, Берти.

Голос прозвучал спокойно и холодно. После того, что сегодня рассказал Вольфганг, Кристиан стал меньше бояться Бертрама — просто потому, что ему теперь стало известно больше. Он знал, чего добивается безносый.

Бертрам удивлённо взглянул на него — это ещё что, показывает норов? — ухмыльнулся и лениво ударил юношу по щеке.

Обжигающая вспышка боли — и Кристиан понял, что лежит на земле. Жёсткие травинки кололи, лезли в нос. Бертрам перевернул его на спину носком ботинка, будто дохлую кошку, и снисходительно посмеиваясь, смотрел сверху.

— Ещё будешь геройствовать или, наконец, включишь благоразумие и послушно откроешь рот?
— Иди нахуй, — Кристиан поднялся на четвереньки, и мрачно посмотрел на Бертрама снизу вверх. — Я про тебя кое-что тоже знаю, борзописец.

Бертрам смотрел на него с интересом.

Кристиан поднялся и подобрал пакет. Кинул злобный взгляд на Красавчика Берти и, решительно развернувшись к нему спиной, зашагал к баркам, к окнам, зажёгшимся приветливым жёлтым и оранжевым светом. Он ожидал удара в спину, чего угодно, но Бертрам не нападал. Дойдя до края пустыря, Кристиан обернулся — никого не было.

«Взять на заметку — этот мудила умеет появляться и исчезать незаметно. Ниндзя хуев», — Кристиан сплюнул на землю и потёр щёку. Кожа горела. Хорошо, что Бертрам всё время бьёт его раскрытой ладонью — след сойдёт быстро. Удар кулака наверняка мог отправить Кристиана на тот свет, а даже если и нет, пришлось бы что-то отвечать на вопросы любопытствующих, с кем это он подрался.

Но всё обошлось. Амалия рассеянно поблагодарила его и закрыла дверь, даже не попытавшись, как это обычно бывало, чем-нибудь накормить Кристиана. Мыслями она была далеко. Парень заметил, как радостно поблескивают её глаза, покрасневшие от слёз. К груди женщина прижимала измятый конверт. Не требовалось проявлять чудеса дедукции, чтобы понять — пришло письмо от сына. Ещё в начале знакомства, по пути в барак, Штольц рассказывал, что тот служит в какой-то из горячих точек, кажется, в Израиле.

Кристиан понимал чувства Амалии, но всё равно ощутил себя немного оскорблённым. Как будто он был для них заменителем отсутствующего сына. Не то что Штольц и его «жона» лицемерили, демонстрируя свою заботу о Кристиане, вовсе нет — это была сублимация.

Кристиан запер дверь на замок (всё-таки вчера слесарь врезал новый) и медленно, будто в трансе, разделся. Встреча с Бертрамом как будто лишила его всех сил. Ложиться спать ещё рано, но юноша был не в состоянии хоть чем-то заниматься — даже смотреть гюнтеров чёрно-белый телевизор.

Он забрался под одеяло и обнял подушку. От наволочки слабо пахло шампунем Вольфганга, и Кристиан представил, что обнимает его.

После той прогулки по бульвару вся его решимость больше не пересекаться с художником и найти, наконец, девушку, исчезла без следа. Не то что Кристиан вдруг обнаружил, что он «не такой» — его по-прежнему интересовали женщины, а к мужчинам он ровным счётом ничего «такого» не испытывал, просто Вольфганг был исключением из всех правил.

Кристиан зажмурился и потёрся об подушку щекой, представляя, что это плечо Вольфганга. Одеяло могло сойти за объятия. Вспомнить бы толком, что там происходило после проклятого перформанса… Ясно было одно: художник мыл его, а после наверняка вытирал. Юноша почувствовал, что краснеет. Даже уши горели. Это было… немного стыдно. Наверное, и хорошо, что он этого не помнит.

Зато более-менее отчётливо запомнилось, как Вольфганг обнимал его вздрагивающие плечи, прижимая к себе, и тёплое дыхание на коже. Кажется, Кристиану стоило возблагодарить свою внезапно открывшуюся склонность к истерикам…

Юноша раз за разом прокручивал это ощущение, пытаясь вспомнить детали, не замечая, что трётся бёдрами об простыню.

Воображаемый Вольфганг медленно и нежно целовал его шею, постепенно спускаясь к плечу, когда дыхание Кристиана перехватило и всего его будто обдало влажным жаром.

Парень отдышался и вздохнул: кажется, не стоит думать о Вольфганге слишком часто, иначе он рискует стирать постельное каждую неделю.

***

Вольфганг лежал на полу и пытался вызвать стигматы.

Вернувшись домой, он покормил мышь, потом зажег пять свечей, разделся догола и лег на пол в позу звезды. Рваные тени тревожно плясали по стенам, напоминая почему-то о Рождестве. Вольфганг закрыл глаза и напрягся.

Стигматы не появились, зато опять заболело ребро.

Вольфганг сжал зубы. Расставшись со странным могильщиком, он почувствовал облегчение — вот как всё удачно сложилось! Ему было спокойно и весело. Поначалу. Первые двадцать минут.

Он как раз доехал до дома, и тут появились вопросы. Даже так — Большие Вопросы. Впервые за долгое время Вольфганг не знал, правильно ли он поступил. Конечно, взять Кристиана, такого милягу, под свое покровительство значило спасти парня, но с другой стороны…

С другой стороны, было в нем что-то пугающее. Нечеловеческое. Как будто из глубины широко, удивленно распахнутых глаз смотрело на Вольфганга временами существо иной расы, какой-то черт инородный. Или бог. Или и то, и другое.

Вольфганг пытался убедить себя — просто мальчик испуган. Ты напомнил ему о Бертраме, вот он и пялится… Но всё равно было не по себе. Это психосоматика, сказал себе Вольфганг. Всё, что с ним происходит — раны, истерики, — это просто возможности тела. Причем неосознанные. Давай, ты тоже так можешь.

Но он не мог. Вольфганг поежился от холода и вскочил с пола. Весело искал халат (тот лежал почему-то за елкой), а потом слонялся по квартире, с неудовольствием отмечая тут и там нарушения привычного — вот этот половичок лежал в тридцати сантиметрах восточнее, а кукла с лицом Жаклин Кеннеди была развернута… впрочем, он сам ее развернул в прошлом месяце — Никки страдал гленофобией.

Было впечатление, что в квартиру приходил кто-то в отсутствие Вольфганга. А от этого становилось совсем уже не весело. Тем более что замок не был взломан.

Чтобы время не пропадало впустую, Вольфганг решил поработать — если нет настроения веселиться и стигматы не делаются, всегда лучше работать. Он развел тушь — усмехнулся, вспомнив касание кистью натянутой кожи, — и начал прорисовывать вчерашнюю заготовку. Храбрые лисы шли в поход на лягушек: развевались по ветру знамена, лис — Папа Римский благословлял лисенка-инфанта… Вольфганг поймал себя на том, что придает лисьему принцу черты Кристиана.

Внезапно телефон под горою бумаг захрипел, задрожал — Вольфганг от неожиданности сам вздрогнул и чуть не поставил на нос Папе Лисьему огромную кляксу.

— Привет, Мю, — голос Никки был еле слышен за шумом бара.
— Привет, дуболом, — мрачно поздоровался Вольфганг и потер бок.
— Хотел просто сказать, что я занес тебе копию пленки. Ну, вчерашнее видео.
— О, круто! Спасибо, — Вольфганг испытал мгновенное облегчение — значит, ему не показалось, что в квартире без него побывали.
— Где обычно, проверь. Кстати, этот придурок опять докапывался…
— Бертрам?.. — хмыкнул Вольфганг. Вспомнишь солнце…
— Да, ага. Говорил что-то про материалы, которые будут тебе интересны. Это в клубе уже, здесь.
— И ты… — Вольфганг увидел, что машинально нарисовал Королеве Лисиц лишнюю дюжину длинных усов.
— Послал его и сдал охране, конечно. Господи, до чего же он душный! — простонал Никки.
— Спасибо. Правда, спасибо.
— Да не за что. И… ты прости за ребро.
— Уже простил.
— Вольфганг.
— Никки.

Они оглушительно одновременно заржали. Секунда в секунду.

Повесив трубку, Вольфганг знал уже твердо: Кристиана надо спасать, будь в нем хоть Лао-Цзы и чертова бабушка. А Никки — всё-таки лучший ломатель ребер на свете.

Chapter Text

Кристиан зачарованно вёл пальцем по корешкам книг. У Вольфганга их было множество — громадный библиотечный стеллаж от пола до потолка занимал почти всю стену, уступив лишь немного места тумбочке с телевизором.

Книги были самые разные: от толстенных энциклопедий и справочников до каких-то самодельных брошюр и дешёвых книжонок, отпечатанных чуть ли не на пипифаксе.

Вольфганг с интересом наблюдал за Кристианом — тот уже минут двадцать залипал у стеллажа, время от времени восторженно вздыхая.

— И как же тебя, юный книголюб, угораздило остаться без аттестата? — поинтересовался художник, вручая гостю стакан с ананасовым соком.— Читал Берроуза под партой и не освоил школьную программу, а оставаться на второй год гордость не позволила?

Кристиан фыркнул и, незаметно для себя, горделиво расправил плечи:
— Да будет тебе известно, я был председателем ученического совета.

Вольфганг театрально схватился за сердце:
— Божечки! И что же повергло тебя на самое дно, аки Люцифера Лучезарного?

— Я школу поджёг, — проворчал Кристиан и отпил из стакана. Чем дальше, тем больше та выходка казалась ему глупой. В конце концов, что и кому он доказал? Ни унылое здание, ни замученные постоянными проверками учителя не были виноваты — они делали то, что требовало от них министерство образования, и сами были далеко не в восторге. Гораздо логичнее было поехать в Бонн и поджечь штаб-квартиру министерства, но и это ничего бы не изменило, а вот его точно посадили бы.
— Ооо, — простонал Вольфганг, как герой пьесы, раненый стрелой на подмостках, — ты меня переплюнул, отважный борец с Системой!
— Тебя, что, тоже выгнали?
— Исключили из лицея за ношение баскского берета на уроках французского, — скривился Вольфганг. — Уу, лицемеры! — он потряс кулаком, метнув гневный взгляд куда-то за спину Кристиана. — Но, как видишь, берет — не поджог школы, и я благополучно обучаюсь в Берлинском университете искусств, — прозвучало излишне хвастливо, но художник считал, что имеет право этим гордиться.

Кристиан с завистью посмотрел на него.

— Ничего, через какое-то время твоя справка станет недействительной, поступишь ещё. А пока тебе никто не запрещает заниматься самообразованием. Если хочешь, я тебе могу книжки давать, — обвёл Вольфганг рукой стеллаж в порыве щедрости.
— Правда? — глаза Кристиана радостно загорелись.

Вольфганг торжественно кивнул и едва сдержался, чтобы не потрепать парня по волосам — так он напомнил ему младшего брата, обрадованного обещанием забрать его к себе, в Берлин. А до этого, когда Кристиан заговорил о школе, Вольфганг заметил в нём кое-что новое, чего раньше не видел. Когда юноша упомянул ученический совет, у него даже взгляд поменялся — надменный, снисходительный прищур.

"Так-так-так, а ведь не был ты, Кристи, всегда таким загнанным и несчастным, — подумал Мюллер. — Эта самоуверенная гримаска выдаёт лидера, которым ты был не так уж давно. Ну ещё бы — лучший ученик школы и при этом бунтарь — свой среди ботанов и местных крутых парней, в открытую курящих в коридорах… Это Бертрам тебя так сломал, или ты сам сломался, столкнувшись с чем-то, к чему оказался неготов?.."

Вчера, назначая встречу — на той же скамейке в то же время — Вольфганг ощущал смутное сомнение: может быть, с Кристианом всё обойдётся и без его вмешательства: однажды Бертрам уже оставил намеченную жертву в покое — ту девчонку с Цоо, Кристиану, — переключившись на более лёгкую добычу. Вольфганг не знал, почему, но если повезло ей, то могло повезти и этому парню. Однако звонок Николауса убедил его в обратном.

— А это, — вещал художник, надеясь не выдать свои сомнения, — мышь! — он торжественно указал раскрытой ладонью на выползшего из норки инвалида. Возможно, наступив на неё, он повредил ей лапки или позвоночник, так или иначе, задняя часть мышиного тельца не функционировала должным образом, волочась по вспученному линолеуму, что не слишком мешало зверьку исследовать территорию в поисках съестного. — Её так и зовут — Мышь.

— А у меня была собака, тоже без имени, — выпалил Кристиан, глупо радуясь этому случайному сходству. — Я с ней спал.
— В смысле — спал? — ехидно вздёрнул бровь Вольфганг. Судя по отразившемуся на лице гостя лёгкому недоумению, он был далёк от перверсий.
— В сквоте холодно было, — пожал плечами Кристиан, не понимая, почему это Вольфганг так ехидно его переспросил. На блох намекал, что ли?

— А тут вот у меня ёлка, — как ни в чём не бывало, продолжил Вольфганг, проходя в спальню и кивая в угол.
— К-красивая, — выдавил Кристиан, с изумлением глядя на конструкцию из проволоки и металлических спиц. Елка больше напоминала то ли фотоальбом-реликварий, то ли синтоистский алтарь — на конце каждой «ветки» была наколота фотография или висел какой-то предмет: чашечка, свечка, низка бус, прядь волос, камень с дыркой, зеркальный шар, ежовая рукавица, огромный жук в прозрачном презервативе — даже после смерти наверняка ядовитый…

— Ты служил в армии? — Кристиан зачем-то коснулся черно-белого фото, на котором Вольфганг в огромной фуражке браво отдавал честь.
— Я? — Вольфганг фыркнул. — Нет, конечно. Я и в Берлин-то уехал…
— А это? — перебил Кристиан, указывая на другое. — Тоже ты?
— Я, — Вольфганг привстал на носки. — И Никки.
— Ааа, — протянул Кристиан. Ему фото совсем не нравилось — оно явно портило ёлку. Нахмурившись, он сделал шаг в сторону. Пытаясь вести себя непринужденно, отпил сока и громко хлюпнул.

— А это… — Вольфганг уже отвернулся, чтобы представить юноше Лили-Марлен — манекен, освобожденный из феминистского плена, — когда раздались вдруг шорох, скрежет — и с глухим грохотом елка рухнула на пол. Треснул стеклянный подсвечник, хрустнул где-то в глубине шар. И стало тихо.

Кристиан стоял рядом — ни жив, ни мертв. Он и сам не знал, как это у него вышло. То ли ненависть к Никки и его бакенбардам обрела силу, то ли он как-то смог зацепиться своими драными джинсами…

Вольфганг молчал. Кристиан думал, что художник рассердится — начнет кричать, может, даже ударит, выгонит, — но Вольфганг молчал. Потом вздохнул легкомысленно:
— Надо будет получше ее закрепить, — и легко и ловко поставил «елку» на место. Осколок стекла он загнал в угол, а упавшую конфету поднял и сунул в карман.

— Так, а это Марлен. Не смотри, что у нее нет головы — Марлен вполне хватило ума сбежать из лавки, где ее держали в неволе…
— Ты всему даешь имена? — с улыбкой спросил Кристиан. Он всё ещё немного не верил, что не огреб за свою тупую неловкость.
— Имена? Только безымянному! — заявил Вольфганг. — Моя работа, — он указал на стопку листов с мультяшно-трогательными животными.
— А я думал, ты художник, — протянул Кристиан с некоторым огорчением. Комиксы какие-то — это же не искусство?..
— Ра-бо-та, — по слогам повторил Вольфганг. — Так, с кроватью ты уже знаком («Черт, снова заносит!»), её я никак не зову, потому что на днище было написано «Маргарита»… Патефон. Вот, патефон! Если захочешь потанцевать, пластинки всегда в холодильнике…

Вольфганг развернулся на каблуках и в ритме гавота ускакал в кухню. Кристиан с тоской обернулся на кровать с ярко-зеленым бельем. Ну, что ж, на диване в соседней комнате будет тоже очень неплохо.

— Эй, ты любишь бамбук? — донесся из тропических далей крик Вольфганга.
— Не знаю, — удивился Кристиан и пошел скорее узнавать.

На кухне парень невольно начал с восторгом вертеть головой — до того ему понравился начищенный кафель, стол с бело-синей клетчатой скатертью и холодильник, расписанный под огромную толстую зебру с тремя парами ног. Зебра-концентрат!

— Как в «Пене дней», — посетовал Вольфганг. — Стремная еда, солнце и мыши. О, уже допил?
— Спасибо, — Кристиан отдал пустой стакан, и Вольфганг сполоснул его под краном и примостил на сушилку в виде оленьих рогов.
— Бамбук, — Вольфганг кивнул на подоконник, где зеленел в массивном горшке ствол с парой игривых побегов.
— Ты его правда ешь? — Кристиан с сомнением смотрел на художника — вроде, на панду не смахивает.
— Конечно. Его надо есть, иначе он пробьет потолок! — Вольфганг сделал большие глаза и полез в холодильник. — Так: маца, тофу, шпик, Нэнси Синатра…

— Я тут спросить хотел… — Кристиан почувствовал, что сейчас сглупит хуже, чем с елкой, но остановиться уже не мог. — Вот Никки. Кто он?
— Мой друг и отличный кинооператор, — последовал из морозилки ответ. — …И бифштексы.
— А я видел, вы целовались, — вдруг выпалил юноша и до крови укусил себя за язык.
— А я видел эльфов, — Вольфганг вывинтился их холодильника и смотрел на Кристиана спокойно и прямо.
— Правда?
— Да, в детстве, в Вольфсбурге. Ты вегетарианец или веган, я забыл?..

Кристиан хотел горделиво сказать, что вчера вместе ели мороженое, мог бы и запомнить — но вдруг понял намек, и больше тему не развивал. Наверное, спрашивать о характере отношений Вольфганга и его росомахоподобного друга было ничуть не умней.

— А… эльфы, — не удержался всё-таки Кристиан. — Что ты имеешь в виду?
— Эльфов, — Вольфганг по-кукольному широко раскрыл голубые глаза.
— Которые в сказках? И ты их… видел в реале? — Кристиан брезгливо скривился. Неужели художник совсем… того?
— Конечно! — подтвердил Вольфганг. — Кого-то похищали инопланетяне, а меня — эльфы. Сейчас я всё расскажу.

Он сел за стол, жестом пригласив Кристиана занять место напротив. Оперся подбородком о сцепленные замком пальцы и начал вещать.

— Это происходило по вечерам. Вечера в Вольфсбурге темные — это всё-таки Саксония, юг. Уже в конце августа ничего не видать. Впервые это случилось… наверно, мне было тогда четыре. Я играл один в нашем дворе и вдруг увидел светящееся кольцо — знаешь, оно кружилось, словно кольцо Сатурна, и состояло из маленьких сполохов — золотых, желтых, оранжевых. Это были они.
— А как ты узнал? — поднял бровь Кристиан. — Ну, понял?..
— Ах, ну это же ясно — когда видишь чудо, сразу всё понимаешь. Это же не сравнительная лингвистика! — весело воскликнул Вольфганг. — Так вот, я подошел ближе и увидел, что огоньки мне как будто рады — они задрожали, запрыгали. Потом кольцо разомкнулось, приглашая войти.
— И ты вошел? — шепотом спросил Кристиан. Почему-то он очень переживал сейчас за маленького Вольфганга.
— Естественно. Дальше… я плохо помню, что было сначала. Но потом эльфы стали со мной говорить — и я понимал их язык, знаешь, слова звучали как будто внутри головы…

Вольфганг вздохнул и посмотрел вдаль, куда-то в сторону родной Саксонии.

— Они показывали мне свои замки — прозрачные, трепещущие на ветру. Мы гуляли на опушке леса, и они пели мне свои песни — представляешь, у них есть всё, что у нас, только нет электричества. Они многое мне рассказали…
— А кого они оставляли вместо тебя? — перебил Кристиан, вспомнив вдруг расхожий сюжет.
— Хорошего мальчика! — заключил Вольфганг. — Так ты хочешь поесть, или мы можем идти?

— А… да. Давай… что-нибудь, — с сомнением покосился Кристиан на вынутое из недр холодильника и не удержался: — Только не шпик и не бифштексы.
Вольфганг подтолкнул к нему плошку с тофу.
— А твои родители, — не выдержал Кристиан, — они разве ничего не замечали?
— Замечали, — скривился Вольфганг. — И думали, что у меня биполярка.

***

Когда Вольфганг проснулся, Кристиан уже давно уехал на работу. Перед этим он дисциплинированно свернул постельное. Хороший гость, удобный. Можно почаще разрешать оставаться с ночёвкой. Вольфганг улыбнулся, и убрал свёрток обратно в шкаф, одновременно отплясывая под любимую пластинку. Плохо утолканная на верхнюю полку подушка выпала, но Вольфганг успел поймать её. И зачем-то прижался к наволочке, вдыхая едва уловимый, смутный запах Кристиана — что-то домашнее и осенние листья.

Светлая мысль оставить парня у себя пришла художнику в голову благодаря всё тому же звонку Николауса. К тому же, вчера, когда они совершали вечерний променад, Вольфгангу показалось, что он видел машину Бертрама. Впрочем, это, скорее всего, была уже паранойя. Так или иначе, ему было гораздо спокойнее, что Кристиан остался у него, а не добирался до своего барака чёрте как.

В дверь постучали.

Вольфганг закинул подушку на полку, захлопнул шкаф и поспешил в прихожую. Может, Кристиан вернулся? Обнаружил, что забыл ключи, что-нибудь ещё в этом роде или… что-то случилось.

Вольфганг распахнул дверь и едва не наступил на лежащий под порогом бумажный пакет. На лестничной клетке предсказуемо никого не было. Художник опасливо коснулся пакета носком расшитого тапка. Вроде бы внутри ничего не шебуршилось и не тикало. Впрочем, он догадывался, что внутри. И кто это оставил.

Вольфганг заперся на оба замка и вынул из пакета видеокассету. Судя по дате на ярлычке, записана в конце августа. Художник не хотел знать, что там, но, угрюмо нахмурившись, всё-таки вставил кассету в видеомагнитофон.

Запись оказалось короткой — всего пятнадцать минут — но и этого Вольфгангу хватило, чтобы люто возненавидеть Бертрама. Надо было выключить сразу же, как только в кадре возник Кристиан — едва живой и напуганный, — но Вольфганг досмотрел всё до конца, сжимая пульт так, что треснул пластмассовый корпус.

Бертрама он и раньше недолюбливал, но все его эскапады не слишком волновали Вольфганга — для него жертвы Красавчика Берти оставались обезличенными, абстрактными. Он не одобрял того, что делал журналист, но и не вмешивался, уверенный в том, что Бертрам доиграется и всё равно получит по заслугам. А теперь он просто не мог остаться в стороне и наблюдать, брезгливо кривясь и покачивая головой. Очередная абстрактная жертва обрела личность.

Кристиана нужно спасать. Вот только как? Не все считают Бертрама ублюдком, есть и те, кто ему симпатизирует — до открытой конфронтации лучше не доводить. А ещё есть клиенты, которые щедро платят ему за такие плёнки (наверняка какой-нибудь извращенец сейчас передёргивает на копию этой записи), и вот у кого-то из них, скорее всего, есть связи в полиции, иначе Бертрам бы так легко не выпутался из той истории с передознувшимся хастлером.

Запечатлённое было отвратительно, пусть даже ничего особо шокирующего и не происходило. Вольфганг почувствовал острую жалость к Кристиану и… уважение — он пытался огрызаться, зная, что это бесполезно и опасно. И тут же его захлестнула волна удушливой злости на себя — да если б он знал тогда, ни за что не стал бы проводить тот перформанс в таком откровенном антураже. Бертрам не должен был видеть Кристиана… таким.

Всё было плохо.

Вольфганг схватился за голову — тут же поймал себя на машинально-аффектированном жесте и вцепился в волосы уже по-настоящему, превращая расхожую метафору в боль. Он с удовольствием подергал себя за вихры, мимолетно подумал, что никогда бы не стал делать дреды, вырвал четырнадцать с половиной темных волосков и один седой, и вдруг успокоился.

Всё было плохо. Главное — не испортить всё еще больше.

Вольфганг аккуратно извлек кассету и замотал ее в пленку. Потом порылся в столе в поисках плотных конвертов — пара ещё оставалась, и спрятал кассету в картон, скрепил изолентой и положил на дно нижнего ящика. Кристиан не должен знать, что он это видел.

Внезапно Вольфганг почувствовал, что тишина в комнате стала непривычной, зловещей. Тикали часы, отмеряя время до следующего прыжка кукушки, чуть вибрировал холодильник, проехал за окнами автомобиль… Вольфганг подумал уже, что соскучился по голосу Кристиана — еще чего не хватало, — но вдруг понял.

Мышь. Она не скреблась больше. Вольфганг подошел к норке и опустился на четвереньки. Звуков мышиной жизни и вправду не было.

— Мышь, — позвал Вольфганг. — Мы-ышь?

Ответом ему было молчание.

— Мышь! Да мы ж!.. — возмутился художник. Это была уже вопиющая наглость. Оставить его в такую минуту! После всего, что было!

Он лег на пол и просунул пальцы в нору. Сначала он ничего не нащупал, но потом извернулся и сумел протолкнуть по запястье — сказывались досуги с Никки. Что-то неприятно царапнуло кожу: наверняка у Мыши был беспорядок и кучи винтажного хлама, — и тут Вольфганг натолкнулся на мягкое, казалось, еще теплое тельце. Осторожно, стараясь не слишком сжимать, он вытащил его в комнату.

Мышь умирала. Она мелко дрожала и дышала часто и с присвистом, раскрыв свой маленький рот. Наверно, подошёл её срок, или это были последствия травмы… Вольфганг смотрел и не мог поверить предательству. И вдруг ему пришла мысль.

Он развязал носок с остатками пилюль от графини. Раскрыл одну капсулу и высыпал белый порошок на карманное зеркальце. Осторожно, стараясь не навернуть всё на пол, подцепил ногтями одну из крошечных гранул, и положил крупинку порошка Мыши в рот.

Поникшие усы дернулись. Потом дернулся хвост, онемевшие задние лапы… Мышь тоненько засипела — подавилась, бедняга… Наверное, следовало дать ей запить — Вольфганг не успел предложить сок или воду на выбор, — и вдруг пушистое тельце всё вздрогнуло и подлетело на полметра в воздух.

— Ух ты ж, — сказал Вольфганг, отступая на шаг.

Мышь перевернулась в полете и с громким скрежетом принялась носиться по комнате, находясь при этом, казалось, в трех местах сразу — электрон, а не зверь. Наконец, прочертив на линолеуме дымящуюся пентаграмму, она влетела в нору и затихла.

Вольфганг с тревогою ждал, забравшись от греха с ногами на стол. Через минуту из норки раздался богатырский раскатистый храп. Вероятно, Мышь пошла на поправку.

— Вот так-то лучше, пизда шерстяная, — заключил Вольфганг и слез со стола. Он спас Мышь — спасет и Кристиана. Еще бы ребро так не болело, и из универа не выгнали…

Он свернул из черновика тонкую трубочку и лихо вдохнул оставшийся порошок.

***

— Что, набегался? — ехидно поприветствовала Кристиана старая секретарша. Она специально ждала у бараков, когда поставленный на место мальчишка пойдет за своими вещами — посмотреть в лицо этому негодяю.
— Я?.. Набегался, — кивнул Кристиан и улыбнулся. Спорить и доказывать что-либо ему не хотелось.

Удивленная этой сговорчивостью, карга посмотрела на него с удивлением — пьяный, что ли, или обторчанный? Такой добродушный… Точно, как есть наркоман!

Кристиан был глупо и безоговорочно счастлив. Утром он проснулся сам, по привычке рано вставать. С полминуты осматривался в темноте, забыв, где находится — потом понял. И тихо, стараясь не разбудить, пробрался в соседнюю комнату.

Вольфганг лежал на своей — широкой для одного, чего уж — кровати, уткнувшись лицом в подушку и свесив руку почти до пола. Кристиану показалось, что это плохо — вены на тонкой кисти набухли, и он осторожно передвинул ее, положил на постель. Вольфганг пробормотал что-то во сне — интонация была благодарной. Кажется, он даже рассмеялся. Кристиан не выдержал и воровато коснулся губами тыльной стороны ладони. Потом быстро оделся и сразу ушел, беззвучно притворив дверь.

В своей комнатке он с разбегу кинулся на постель и обнял подушку, зарылся в нее лицом и засмеялся до слез — и вправду, никогда в жизни он еще не был так счастлив. И вдруг ему стало страшно — счастье показалось таким хрупким, мимолётным… Достаточно одного неосторожного действия или слова, чтобы оно разбилось вдребезги.

В коридоре послышались хлопки дверей и шаги — начался новый рабочий день. Не время холодеть от тревожных предчувствий и рефлексировать. Кристиан поднялся, одёрнул куртку и постарался припомнить, на каком эпизоде остановился перед выходным. Ах да, он рассказывал про смерть Доры, первой Давидкиной (как упорно называли Копперфилда могильщики) жены.

Под конец работы пошёл дождь, и мужики матерились, то и дело оскальзываясь в грязи и норовя свалиться в сырую яму. В любой другой день Кристиан клял бы погоду вместе с ними, но сегодня ему всё казалось чудесным — и летящие из-под лопат комья сырой земли, и холодный унылый дождь.

После, постирав изгвазданные джинсы, отстояв очередь в душ и сполоснувшись, он сидел под колючим одеялом и смотрел телевизор. Показывали нудную документалку про Древний Египет — все эти факты он знал лет с шести и ничего нового ему не открылось. Надо было у Вольфганга какую-нибудь книжку взять…

Кто-то к нему постучал. Да не просто постучал, а отбил какую-то мелодию. Кристиан вздрогнул — кто бы это мог быть, уж не Бертрам ли? Впрочем, тот вряд ли стал бы так изощряться.

Мокрые джинсы сохли на холодной батарее (некуда оказалось их повесить), а кроме них Кристиану и надеть было нечего. Он одёрнул серую заношенную футболку — вроде, достаточно длинная — и открыл дверь, стараясь оставаться позади неё.

— Приве-ет! — на пороге стоял Вольфганг и просто-таки лучился радостью.
— Привет, — Кристиан был счастлив его видеть, но старался себя не выдать. — А как ты номер квартиры узнал? — сам собой вырвался глупый вопрос.
— Может, ты меня впустишь? — не дожидаясь приглашения, художник ловко ввинтился между приоткрытой створкой и косяком.
— А, конечно, — Кристиан закрыл за ним дверь и покраснел: неловко было стоять перед ним вот так, в трусах и футболке, что было как минимум странным — Вольфганг ведь уже всё видел.

Художник скользнул взглядом по его длинным ногам, но тут же отвернулся, в два прыжка достиг дивана и завалился на него так, что жалобно загудели старые пружины. Кристиан представил, как какая-нибудь из них выскакивает и впивается Вольфгангу в жопу, но всё обошлось.

— Ты садись, чего стоишь, — Вольфганг похлопал по одеялу рядом с собой и отсел ближе к подлокотнику, освобождая Кристиану место.

Забираться под одеяло показалось парню глупым, натягивать мокрые джинсы — совсем идиотско, поэтому он попытался вести себя непринуждённо — уселся по-турецки, как обычно любил сидеть, деловито заправил всё ещё влажные волосы за уши и вопросительно уставился на Вольфганга — наверняка художник заявился к нему не просто так.

— У тебя уши как у эльфа, — заулыбался Вольфганг и потянулся их потрогать, но отдёрнул руку — не стоило смущать Кристиана ещё больше.
— В самом деле? А девчонки говорили, что они острые как у вампиров.
— Девушки любят кровососов, — фыркнул Вольфганг. — Это генетически заложено: ну, знаешь, дуальность секса и смерти, кровь-любовь, — перед глазами возникли совокупляющиеся сказочные лисята, и он взмахнул рукой, отгоняя видение. Только этих пушистых тварёнышей не хватало!

— Я к тебе с предложением, — художник грациозно закинул ногу на ногу и попытался удержать взгляд на лице Кристиана, не давая ему соскользнуть на острые коленки и перекрещенные лодыжки, а тем более, заглянуть под футболку, скрывающую разведённые бёдра. — Ты животных ведь любишь?
— Люблю, — подтвердил Кристиан, жалеющий, что они сидят на некотором расстоянии друг от друга, и он не может коснуться коленом бедра, затянутого в заляпанные красной и оранжевой краской линялые джинсы.
— И тебя ужасает и возмущает, сколько невинных тварей гибнет по вине людей, м? — вкрадчиво поинтересовался Вольфганг, томно прищурившись.

Кристиан кивнул. Кажется, Вольфганг подбивал его на что-то радикальное.

— Как насчёт перформанса перед офисом нефтедобывающей компании?
— Прежде, чем я соглашусь, ты расскажешь, в чём он заключается, — наставил на художника перст указующий Кристиан.
— «Прежде, чем я соглашусь» — какая дивная оговорка! — хлопнул в ладоши Вольфганг и засмеялся. — Ну ладно, ладно, не надо испепелять меня взглядом. Значит так, я обмажусь какой-нибудь липкой чёрной гадостью, обваляюсь в перьях и буду красиво и драматично изображать какого-нибудь издыхающего баклана… или альбатроса… в общем, буду зрелищно агонизировать. А ты… — Вольфганг прищурился, — ты будешь черепашкой, подавившейся презервативом!
— Штаа?! — изумлённо уставился на него Кристиан.

Вольфганг снова рассмеялся — до того комичным выглядел удивлённый и негодующий юноша.

— Да ты хоть знаешь, сколько этих несчастных созданий гибнет на побережьях именно оттого, что всякие несознательные ебантеи выкидывают…
— Я представляю! — перебил его Кристиан, всплеснув руками. — И согласен: это проблема. Но не хочу я ничем давиться! В конце концов, если ты видишь во мне черепаху… ну… они же гибнут и от другого! И вообще, как гондоны связаны с нефтепромышленностью?
— Узко мыслишь, — погрозил пальцем Вольфганг. — К тому же, я могу пригласить товарищей, и они будут репрезентировать других животных, страдающих от деятельности человека. Например, заяц, запутавшийся в колючей проволоке… Или нет. Нет. Надо сосредоточиться на чём-то одном.

Кажется, Вольфганг был чем-то упорот или просто придумывал на ходу. Но, скорее всего, всё вместе — Кристиан не мог понять. Так или иначе, было здорово — говорить странные, безумные вещи и чувствовать себя при этом легко-легко.

— И всё равно я не хочу давиться резинками. Может, я черепаха, запутавшаяся в пакете?
— Это не так драматично, — помотал головой художник.
— Хорошо, — задумался Кристиан. — Ежик, попавший в капкан?
— Он уже был в прошлом месяце, — погрустнел Вольфганг. — Перфоманс «Рождение ежа». В реальном времени, кстати.

Кристиан содрогнулся. Наверно, артист был очень самоотверженным человеком.

— Может, подстреленный охотником лис? — предположил он.
— Ой, вот лиса не надо, — замотал головой Вольфганг, отгоняя рыжие рыльца. — И медведя, и волка. Тема — нефть.

Он поймал вдруг на себе смущенный взгляд Кристиана и чуть усмехнулся: оба так отчаянно пытались скрыть свое любование друг другом… как пара школьников, у которых всё в первый раз.

— Ладно, — он поднялся с дивана и огляделся («Ну и обои! Это же эстетический ад!»). — Обстановка не располагает к творчеству. Едем!
— Куда? — Кристиан совсем по-детски захлопал глазами — будто ему на Луну предлагали бежать.
— Куда угодно, — Вольфганг пожал плечами. — В какой-нибудь бар, к людям.
— У меня вещи все мокрые… и денег нет, — Кристиан виновато потупился.

Вольфганг на это лишь улыбнулся и выразительно посмотрел в угол.

— Все, говоришь?

Там в большой сумке — единственном месте, куда не стал бы заглядывать никто из могильщиков, даже самых запанибратских, — и вправду лежало красное платье, постиранное втайне от Амалии и высушенное ночью на форточке. Кристиан и сам не знал, зачем это сделал — наверно, в глубине души надеялся вернуть хозяйке.

— Платье есть, — тихо произнес Кристиан. И тут же, громче: — Но я его надевать больше не буду!
— Ну и не надо, — хмыкнул Вольфганг и щелкнул пряжкой ремня.

Кристиан смотрел, словно во сне, как художник скидывает ботинки, вышагивает из джинсов, потом стягивает через голову свою футболку. Юношу снова обдало влажным жаром — всё было чересчур странно, как будто сбылся один из его глупых снов: Вольфганг пришел к нему, сам, как ангел в трущобы…

— Держи, — Вольфганг протянул Кристиану охапку одежды. — Там подвороты.
— С-спасибо, а ты? — прошептал Кристиан, до глубин сердца восхищенный принтом с Мэрилин на семейных трусах.
— А я платье надену. Круто, правда? — Вольфганг явно не страдал от недостатка идей. Он попрыгал на одной ноге, разминаясь, и Кристиан заметил на боку у художника крупный синяк, как от удара тупым предметом.
— Что это? — взволнованно спросил Кристиан. В голову полезли страшные мысли: неужели, Берти добрался и до его нового друга?..
— Раковину неудачно почистил, — улыбнулся Вольфганг, без спроса вытягивая за край красную тряпку из сумки. — А ты одевайся, такси ждет.
— Из обуви только сапоги, — предупредил Кристиан.

***

Спокойно вздохнуть Кристиан смог только когда машина тронулась — кажется, никто из местных не застал его в обществе парня в красном платье. Реакцию он даже представлять не хотел.

Вольфганг всю дорогу придуривался и, уткнувшись носом в поднятый воротник своей джинсовой куртки, изображал застенчивую девушку с фермы, сбежавшую в большой город. Грязные сапоги были очень в тему.

Для начала художник всё-таки решил заехать домой и переодеться. Кристиан испытал даже некоторое разочарование — неужели Вольфгангу слабó пойти в бар в таком виде?

— Раздевайся! — скомандовал Вольфганг, как только они вошли в прихожую.
— Что? — уставился на него Кристиан, надеясь, что ослышался.
— Вещи снимай, говорю, — художник скинул сапоги и, громко стуча пятками, убежал в комнату. — Переодеться надо.

Кристиан прошёл в гостиную и принялся послушно раздеваться. Ему было видно, как Вольфганг роется в громадном, наверняка старинном, шкафу в спальне, выкидывая на кровать то одну, то другую приглянувшуюся вещь.

— Так, вот эти джинсы вроде должны быть тебе впору. Примерь!

Кристиан чувствовал себя неловко под пристальным взглядом Вольфганга, но пытался этого не выдать. Подумаешь, эка невидаль — другой парень смотрит, как он одевается. Помнится, в общей душевой и раздевалке он не стеснялся — что такого-то, а тут…

— Тц, ну что такое, и эти на тебе болтаются, — всплеснул руками Вольфганг. — Ну да ладно, дальше подвздошных костей не спадут — они у тебя такие острые, точно не потеряешь.
— Так, может, ремень…
— Нет, с ремнём они не смотрятся, — отмахнулся Вольфганг и опять убежал в спальню. Суетливо порылся в горе барахла, высящейся на покрывале, выудил какую-то рубашку и вернулся: — Вот, надевай. Да что ж ты копаешься…

Кристиан старался дышать ровнее, пока художник застёгивал на нём чёрную рубашку, иногда невзначай касаясь пальцами кожи. Они стояли так близко друг к другу — Кристиану было достаточно чуть наклонить голову, чтобы поцеловать его.

— В плечах хорошо села, а вот рукава коротковаты, — критически оглядел его Вольфганг. — Подверни. Точно. У тебя красивые запястья, хорошо будет.

Кристиан покраснел и пробормотал что-то невнятное, но Вольфганг его не слушал — он уже рылся в вещах, выбирая что-то для себя и ворча вполголоса. Юноше показалось не слишком тактичным наблюдать за ним, и он прошёл к стеллажу — самое время взять что-нибудь почитать. Но он не мог сосредоточиться на выборе, и не потому, что глаза разбегались от разнообразия. Его беспокоило происходящее.

Всё было слишком хорошо. Почему-то Вольфганг возился с ним и пока что ничего взамен за своё внимание не требовал. Кристиану хотелось воплотить свои мечты, но… Он боялся, что Вольфганг согласится. Даже возможность отказа и насмешек так не страшила.

Кристиан довольно плохо представлял себе секс между двумя мужчинами. Опыт, полученный на Цоо, безжалостно гласил, что это так или иначе связано с унижением. А после того перформанса, когда Вольфганг покрыл его кожу унизительными фразами, Кристиан боялся довериться ему полностью. Художник, сам того не зная, втоптал его в грязь, так что ему помешает сделать это осознанно? Стоит лишь выдать ему своё влечение неосторожным взглядом, действием или словом — и всё рухнет, в глазах Вольфганга Кристиан снова станет хастлером с Цоо, с которым можно сделать что угодно, не считаясь с его чувствами. Юноша не сомневался, что так и будет — проскальзывало иногда во взгляде художника что-то жёсткое, пугающее.

— Я готова! — воскликнул Вольфганг.

Кристиан вздрогнул, неожиданно вырванный из раздумий, и обернулся.

— Ну как я тебе? — игриво осведомился художник, приосанившись и поставив руку на бедро.
— Оч-чень… — растерянно пробормотал парень.

Вольфганг стоял перед ним, одетый в чёрное платье длиною чуть ниже колена, на широких бретельках, визуально сглаживающих мужественные очертания плеч. Чёрные чулки со швом подчёркивали стройность ног. Шнурованные ботинки на высоком каблуке, похожие на те, что носят панкушки, несколько выбивались из образа, но в целом смотрелось довольно стильно. Больше всего Кристиана удивило, что художник накрасился — длинные стрелки ему определённо шли.

— Зови меня Дорис, — проурчал Вольфганг и подхватил Кристиана под руку.

***

Вечеринка была в самом разгаре — уже на лестничной площадке были слышны веселый смех и дребезг фортепиано. Вольфганг расцеловал открывшего им мулата, потом — виснувшего на нем альбиноса, чмокнул в нос крашеного в ярко-розовый пуделя, который с визгом скакал и явно требовал угощения, и за руку потащил Кристиана вглубь квартиры, к шуму и музыке.

Кристиан опасался, что они опоздают вообще куда-либо: в последний момент перед выходом Вольфганг вздумал заново подбирать ему обувь, потом вспомнил про украшения и минут пятнадцать мучил вопросом, что лучше подходит к глазам — бархотка с синими стразами или колье из черного агата и бирюзы. «Ты уверен? А если я выключу свет? Ах, Кристиан, помоги застегнуть! Так, а сережки…». Остановились они на колье. Кристиан даже немного порадовался, что Вольфганг — не всегда девушка. Он явно вжился в придуманный образ… Оставалось надеяться, что только придуманный.

Кристиан огляделся, стараясь не слишком вертеть головой. Чей-то лофт, или хорошо обжитой сквот: огромная комната с довоенной лепниной и шелковыми золотыми обоями — и дыра в потолке. Из дыры свисали чьи-то ноги в заляпанных кровью салатных кедах. Фортепиано в дальнем углу изрыгало из недр своих очередной мусульманский джаз.

— Приве-ет! — Вольф… то есть Дорис облобызала какого-то белесого парня, видимо, поляка, который шел к ним с другого конца комнаты с раскрытыми заранее объятиями. — Рада тебя видеть! Познакомься, это Кристиан.
— Очень приятно, — блеснул парень белоснежной улыбкой. — Манфред.

Кристиан в ответ как мог широко и злобно оскалился. Его пшек почему-то целовать не захотел, а пожал только руку с опаской и будто бы уважением, и отошел.

— Манфред — некрореалист, — зашептала Дорис Кристиану на ухо. — И мне кажется, ты ему очень понравился!
— Ну, спасибо, чё, — буркнул обиженный Кристиан, но «девушка» уже не слышала — стуча каблуками, она убежала куда-то к столам с напитками.

Кристиан тоскливо вздохнул. В принципе, он чего-то такого и ожидал: толпа народу, странного и нарочито развязного — все, наверное, авангардисты, пара «очаровашек» с сизыми от бритья щеками, подозрительно желтый драг-дилер… Кристиан привычно почувствовал себя здесь чужим. Радовало одно — теперь он был хотя бы неплохо одет и не казался, должно быть, случайно затесавшимся на вечеринку малолетним преступником.

— Здравствуйте, — вдруг раздался печальный, но звучный голос. Кристиан быстро обернулся.

На него смотрел пожилой коротко стриженый мужчина в очках — старомодных, квадратных. Он казался слишком… нормальным для этого места — джинсовая куртка, потертые брюки, — и был похож на примерного бюргера, чающего увести сына с нехорошей тусовки.

— Добрый вечер, — машинально поздоровался Кристиан и зачем-то протянул руку. Ладонь у мужчины была холодной и мягкой.
— Я видел вас в «Джунглях» — все так же печально произнес он и замолчал.
— И что, всё плохо? — не выдержал Кристиан.
— Нет, отнюдь… То, что вы делаете, это очень больно и правильно.
— Мм… Спасибо, — Кристиан ощутил замешательство. Он всё не мог никак понять, что это за хитрый подкат.
— Пожалуйста, берегите себя, — искренне попросил вдруг мужчина и чуть улыбнулся: — Хорошего вечера.

После чего развернулся и медленно побрел к столам с алкоголем. Кристиан был так растерян, что не додумался даже поблагодарить или ляпнуть «Вам тоже», а так и стоял истуканом. И что это было?..

— Это Роза, — возник откуда-то слева Вольфганг, уже чуть захмелевший — или просто очень веселый.
— Что? — не понял Кристиан. — Как ты его назвал?

Он — «она»? Но ведь одежда… Этот скромный на вид человек совсем не был похож на расфуфыренных трансов из клуба.

— Роза фон Праунхайм. Хозяин этой квартиры. Лехаим! — Вольфганг вложил в руку Кристиана тяжелый стакан с зеленым коктейлем.
— Да. Ага, — кивнул Кристиан и отпил, чуть не закашлявшись — было крепко и терпко. Он незаметно отставил стакан на ближайшую книжную полку.
— У Розы день рождения и депрессия, — вздохнул Вольфганг. — Кстати, на твоем месте я бы руку неделю не мыл. Потанцуем?

Кристиан на мгновение испытал замешательство, но всё-таки взял Вольфганга-Дорис за руку, а вторую положил на талию.

— А этот… Роза, он кто?
— Он режиссёр. Я тебе после его работы покажу.

Юноша был не уверен, что хочет с ними знакомиться, но кивнул.

Танец не ладился. Кристиан то и дело умудрялся наступить «партнёрше» на ноги, к тому же, он чувствовал сковывающую неловкость, находясь с Вольфгангом — да ещё в такой ипостаси — так близко. А самое главное, он не понимал смысла — зачем художник изображает какую-то Дорис?

Пообщавшись с Вольфгангом некоторое время, Кристиан заметил, что вся его манерность — наносное, по-театральному нарочитое, искусственное. Жеманные ужимки были ему чужды, и он не пытался сгладить это впечатление, наоборот, как будто подчёркивал, что носит маску. Мимикрирует? Но вот роль женщины он, как ни странно, исполнял от души (впрочем, не без самоиронии), как будто и впрямь верил в своё перевоплощение. Кристиана это немного пугало.

— Ну что ты такой скучный? — капризно осведомилась Дорис, когда парень в очередной раз отдавил ей ногу. — Милый, сделай лицо попроще, мы не на съёмках артхауса.

Кристиан хотел было возразить, что всё это как раз на артхаус и смахивает, но тут в гостиную вошли новые гости — точнее, гостьи. Вольфганг радостно взвизгнул и побежал обниматься с девушками. Те не менее радостно тискали его и, кажется, их образ художника ничуть не смущал. Кристиан отвернулся — глупо было стоять вот так и пялиться. Через пару минут танцующие, задевавшие его локтями и прочими частями тел, загнали Кристиана на диван.

Все кругом (кроме именинника) веселились — как-то лихорадочно, отчаянно, — но юноша никак не мог поймать волну. Здесь были красивые девушки, но Кристиан не решился к ним подойти — наверняка в нём распознают чужака, случайно оказавшегося там, где ему не место.

Кожаная обивка скрипнула, когда рядом опустился Манфред.

— Знаете, я видел ваш с В… Дорис перформанс, и он меня… впечатлил… в определённой мере.
Юноша неразборчиво пробормотал нечто, могущее сойти за благодарность.
— Мне понравилась ваша игра. Система Станиславского?
— Хуеславского, — проворчал Кристиан, уставившись под ноги, на выщербленный паркет.
— Так я и думал, — важно кивнул поляк, сделав вид, что не расслышал. — Не хотите сыграть в моём фильме?
— В роли трупа? — грустно усмехнулся Кристиан, наконец, взглянув на собеседника.
— Экие у вас стереотипные представления, — фыркнул Манфред.

Кристиан пожал плечами — уж какие есть. Он отвернулся от надоедливого пшека и поискал взглядом Дорис.

Его очаровательная «спутница» заливисто хохотала, а откуда-то взявшийся Никки, росомахоподобный дружок, кружил её, держа на руках и крепко прижимая к себе.

— Что-то вы побледнели, — Манфред тронул его за подвёрнутый рукав и быстро облизал тонкие губы. — Воды?
— Водки, — прохрипел Кристиан. Поляк кивнул и ушёл.

Юноша сжимал кулаки, борясь с желанием подойти к веселящейся парочке и дать этому Никки в морду. Только вот легче от этого не стало бы. Эти двое знают друг друга давно, а он — чужой. И он не имеет права вмешиваться. В конце концов, кто ему Вольфганг? Хотелось бы считать его другом, но…

Самым правильным было уйти. Но сначала — напиться, чтобы не думать вообще ни о чём.

Манфред не возвращался. Кристиан прошёл к столу, старательно избегая зрительного контакта с кем бы то ни было — он был не в том состоянии, чтобы общаться. Зато Вольфганг отлично проводил время и, кажется, забыл о том, что пришёл не один.

Кристиан выбрал в батарее стаканов красный сектор с излюбленной «вишней» и начал методично и отчаянно напиваться. Он не хотел выглядеть глупо и жадно глотать, поэтому пил медленно, смакуя, насколько мог, вкус. Кристиан твердо решил — теперь его разве что силой оттащат от общих запасов спиртного. Ну, или он рухнет замертво с остановившимся сердцем.

Каждый раз, делая десятый по счету глоток, он оборачивался туда, где в последний раз видел Вольфганга. Тот чуть перемещался по комнате, но неизменно гримасничал и вертелся в компании девушек — рассказывал какую-то историю, смешную, должно быть. И Кристиан очень надеялся, что она не звучала как: «Ой, я нашла такого забавного дурачка! Только посмотрите: правда, мило он дуется?..». Чертов Никки как назло громко смеялся, скаля сточенные хищные зубы…

— Ждешь кого? — снова окликнули со спины. Кристиан не ответил — всё надоело. Он начинал свой третий стакан, и мир плыл уже в вязком мареве.
— Так ты ждешь? — повторил кто-то. Голос показался Кристиану знакомым. Тяжелая ладонь легла на плечо — запах табака и железа. Что-то смутное…
— Нет, — машинально ответил юноша. Он обернулся. Какой-то безликий, с обмылком вместо лица человек… Но, кажется, хотя б не безносый.
— Тогда помоги, — незнакомец требовательно подтолкнул Кристиана в сторону кухни.

В коридоре было темно и до странности тихо после шума и музыки в комнате. Кристиан почему-то подумал, что его просят содействовать в приготовлении закуски: нарезать канапешки или вынуть там из духовки застрявшую тугую свинью… Поэтому когда незнакомец вдруг впечатал его спиной в стену, Кристиан ойкнул от неожиданности.

— Что вы… — начал он, но широкая ладонь тут же стиснула горло, и юноша испуганно замолчал.
— Вижу, ты чуть поднялся, — прошипел в ухо безликий. — Что, больше не сосешь на вокзале?

Кристиан помотал головой — а что еще оставалось? В полумраке, сквозь опьянение и страх он вдруг узнал человека, который однажды избил его и отобрал последние деньги — это было как раз накануне встречи со Штольцем. Кажется, так давно — в другой жизни… Кристиан почувствовал удушающее отчаяние — как будто не было всего хорошего за этот месяц, а только почудилось, и он по-прежнему в грязной и темной туалетной кабинке…

— Что задумался? — насильник чуть встряхнул его за плечо. Кристиан попытался вывернуться, поднырнуть под руку мужчины — но снова сжались пальцы на горле, и юноша захрипел, задыхаясь — уже не от страха. И он понял: он сделает всё, что от него потребует этот безлицый — опустится на колени, послушно раскроет рот и очень, очень постарается в этот раз быть аккуратней с зубами. Потому что он и вправду лишь шлюха, человеческий мусор, ошибка…

Пока он хрипел и извивался, мужчина быстро обшарил его карманы — чуть не сплюнул с досады, обнаружив там сушеный клевер-четырехлистник, какую-то марку и две барбариски. Отпустив горло, он дернул Кристиана за рукав, так что хрустнула ткань — вниз, на колени.

Он уже начал расстегивать брюки, когда внезапно дверь комнаты отворилась, и — о, чудо! торжество и спасение! — на пороге возник Вольфганг.

За последние полчаса он успел обзавестись длинным мундштуком, белым боа и парой засосов. Вольфганг выпустил струйку дыма и сварливо проговорил:
— Мне неловко вас прерывать, но это, между прочим, моя любимая рубашка.

Насильник при звуках голоса вздрогнул и замер. Потом вжикнул молнией и обернулся.

— Кыш, — сказал Вольфганг. — Кыш, кыш! — он указал рукой в сторону выхода.

И случилось новое чудо. Шепча что-то сквозь зубы, мужчина и вправду пошел к дверям. На пороге он обернулся и с ненавистью бросил:
— Дешевая блядь!
— Очень приятно. Дорис, — ответствовал Вольфганг, заботливо захлопывая дверь ногой.

— П-почему ты оставил меня? — Кристиан все еще не мог поверить — неужели Вольфганг опять его спас? Значит, вспомнил?..
— А потому что убегать не надо, — Вольфганг шутливо погрозил ему пальцем. — Эх! Дурные котятки потеряли перчатки, мы им не дадим пирога.

Он быстро поправил манжет, отряхнул воротник — и остался состоянием рубашки доволен. Потом потрепал Кристиана по щеке:
— Ну, хороший, ты что? Никки хочет с тобой познакомиться. А еще, — он хитро улыбнулся, — я буду петь!

Только сейчас Кристиан понял, что фортепиано не бренчит больше, и в наступившей тишине каждое слово показалось ему божественным даром.

И Кристиан почувствовал вдруг такую безумную радость и облегчение — Вольфганг помнит о нем, не забыл, хочет представить друзьям! — что позволил утащить себя обратно в комнату. Там с полдюжины девушек с картинами Кандинского на лицах пожали ему руку по-мужски крепко, потом Никки — «Николаус. Тебя было приятно снимать» — расцеловал его в обе щеки, и Кристиан не удержался и чмокнул его тоже — вышло почти как на Пасху. Ему было легко и приятно задушить свое отвращение — в конце концов, это же друг Вольфганга, а значит, теперь и его! Он собрал все слова, которые оставались еще в голове, и с чувством сказал, что ему тоже очень приятно было оказаться снимаемым таким человеком… вот таким вот.

Потом Кристиан обнаружил себя на диване. Спустя секунду после этого радостного открытия рядом с ним шлепнулся раскрасневшийся Манфред. В руках он сжимал запотевшую полупустую бутылку.

— Водка! — радостно заявил он. — Здесь не было, пришлось искать.

Судя по всему, он не только нашел ее, но и вдоволь продегустировал.

— Молодец! — простонал Кристиан. — Водка, водка… русские витамины?
— Водка — это польский напиток, — поправил Манфред. — Национальный.
— Окей. Ешче Польска не сгинела! — Кристиан нашарил на полу пару пустых стаканов.

Манфред сверкнул глазами цвета неба над Краковом и щедро плеснул свой нектар. Они молча, со значением выпили.

— Так что ты говорил про кино? — коварно и вкрадчиво поинтересовался Кристиан, откидываясь на подлокотник. — О чем оно там?
— Кино? А, да, — Манфред улыбнулся, не веря счастью. — Сюжет: девушка приходит на кладбище, чтобы разрыть могилу своего воз… любленного, который покончил с собой…
— О, круто вообще. А я, кстати, могильщик, — заявил Кристиан. Сейчас он этим очень гордился.

Глаза Манфреда от восторга налились синью, как озеро Снярдвы. Но ответить он не успел, потому что в этот момент раздались первые аккорды — Никки ударил по клавишам фортепиано, а Вольфганг взмахнул концом своего боа и неожиданно бодро запел:

— Воробей весной пищит, вишня зацветает.
Я б любила всех мужчин! Но кого — не знаю…

И это было прекрасно. По крайней мере, Кристиану казалось именно так.

Chapter Text

— Почему ты бросил меня?
— Ты совсем не умеешь танцевать. Но мы это исправим! — весело ответила Дорис, укладывая Кристиана на диван. — Очень тебя прошу: если надумаешь блевать, постарайся добежать до туалета, в крайнем случае — на пол, но только не на пододеяльник. Договорились?
— Договорились, — буркнул Кристиан и накрылся с головой.

Обида накатила на него, когда они возвращались домой. Наверное, протрезвел на свежем воздухе. А может, наступила новая стадия опьянения. Как бы то ни было, Кристиана всё начало раздражать. И особенно Дорис, напоминающая ему эмансипе из золотых двадцатых. Хотя, нет: будь это действительно девушка, он счёл бы её очаровательной. Но это был Вольфганг. И как ему только не надоело придуриваться? «А что, если он не выйдет из роли?» — с затаённым страхом подумал Кристиан. Кто знает, что там перемкнуло в мозгу художника, чьи извилины лихо закручены…

Пока они поднимались по лестнице (Дорис чуть впереди, так что перья свисавшего боа то и дело щекотали Кристиану нос), юноша невольно представлял, что будет с «ней» делать. Но в воображении Дорис всё-таки оказывалась девушкой, небрежно стриженой брюнеткой с низким грудным голосом. И анатомия у неё тоже была женская.

И вот, когда они всё-таки добрались до квартиры и Кристиан устроился на уже знакомом диване, обида, будто нарыв, прорвалась глупым вопросом.

Он прислушивался к шуму воды в ванной и едва слышному напеванию Дорис (или уже Вольфганга?) и в который раз чувствовал себя идиотом. Ну что ему не ладно, всё ведь хорошо было — Вольфганг даже познакомил его со своими друзьями, и Николаус оказался славным… но…

Это «но» всё отравляло — ведь если бы Вольфганг не оставил его, не произошёл бы тот унизительный эпизод. С другой стороны, Вольфганг всё-таки вспомнил о нём очень вовремя… Кристиан тяжело вздохнул: даже несмотря на спасение, осадок остался. Что теперь о нём думает художник, он ведь всего не видел?.. Может, считает его шлюхой, послушно встающей на колени перед любым, способным приказать?

— Спокойной ночи, — пожелал ему Вольфганг. В тоне его не звучало ни презрения, ни насмешки, но кто знает, вдруг он их тщательно скрывает?

Кристиан ничего не ответил, притворившись спящим. Вскоре он и вправду уснул.

Разбудила его Мышь, громко скребущаяся в своём углу. Кристиан открыл глаза и долго бездумно лежал, глядя в потолок. Голова была тяжёлая и болела. Парень перевернулся на бок и обвёл взглядом наполненную предрассветным сумраком комнату. Вставать не хотелось, но впереди был очередной рабочий день, так что подниматься нужно прямо сейчас, если он хочет добраться до своей комнатёнки в бараке и немного вздремнуть, прежде чем снова будет изображать бурную деятельность на кладбище.

Стараясь не шуметь, Кристиан оделся. Наверное, вечером надо будет зайти к Вольфгангу и вернуть ему одолженные вещи … или он сам за ними придёт?

Юноша, тихо ступая, прокрался в спальню. Художник спал на боку, обнимая подушку. Одеяло сбилось ему до пояса, и Кристиан осторожно, стараясь не разбудить, укрыл его. Хотелось лечь рядом, прижаться щекой к спине — и ничего больше не нужно. А если бы Вольфганг проснулся, почувствовав его дыхание на коже, Кристиан сказал бы ему: «Знаешь, я запутался. Чувствую себя никчёмным и ненужным. Помоги». Глупый, дешёвый драматизм.

Кристиан вздохнул и вышел из квартиры, стараясь не лязгнуть дверью.

***

После работы Кристиан лёг отсыпаться. Всё ещё было муторно. Разбудил его стук. Протирая слипающиеся глаза и зевая, Кристиан поплёлся открывать.

— Что, плохо себя чувствуешь? — ехидно осведомился Вольфганг, окинув взглядом заспанного Кристиана. К его лёгкому разочарованию, сегодня он был полностью одет. — А я вот из универа, — он встряхнул небольшую сумку, перекинутую через плечо, — дай, думаю, к тебе загляну.
— А…а-а-атлично, — зевнул парень. — Заодно вещи свои забери. И спасибо.
— Оставь себе, — отмахнулся Мюллер. Он стоял под вешалкой и явно не собирался проходить.
— Не, они мне всё равно не по размеру, — застенчиво улыбнулся Кристиан. Соблазн оставить себе хотя бы рубашку был очень велик. И не для того, чтобы её носить.
— Ну как знаешь, давай сюда. И одевайся. Или ты в этой футболке пойдёшь?
— Куда?
— Да куда-нибудь, — беззаботно пожал плечами Вольфганг. — Ну, чего хмуришься? Я же сказал «куда-нибудь», а не «к кому-нибудь».

Следующий час они провели в поисках подходящей пивной. Вольфганга всё не устраивало: то интерьер отвратительный, то музыка, то (по его словам) дрянное пиво, а то и вовсе оказывалось, что вход в пару-тройку мест ему пожизненно запрещён.

— О, а пойдём в «Барсук»!
— Чёт я не очень к сукам хочу, — поёжился Кристиан, почему-то вспомнив вчерашнего — последнего — клиента с Цоо.

Вольфганг захохотал:
— Да не в бар сук, а в «Барсук»! Совершенно не аутентичная имитация ирландского паба, зато пиво хорошее и цены пристойные.

Кристиан согласился. Что-то подсказывало, что хуже ему уже не станет.

Вечер прошёл и правда хорошо. Они строили из зубочисток (Вольфганг специально выкупил у бармена целую упаковку) неустойчивые конструкции и обсуждали эксперименты авангардистов-основоположников. Кристиан был вынужден признать, что его познания в этой области не слишком обширны, но Вольфганг с удовольствием делился с ним своими.

Из «Барсука» они ушли изрядно навеселе.

— Я ли милую мою из могилы вырою,
Вырою, обмою... И опять зарою! — с пафосом выводил Вольфганг. Кристиан смеялся и старался держаться ровнее — его всё время вело на сторону, причём поближе к художнику.

Через пару кварталов, возле пивной, в которую Вольфгангу вход был заказан, среди припаркованных у тротуара машин они увидели знакомый чёрный автомобиль с глубокой царапиной от граблей.

Кристиан решительно подошёл к машине и влез на капот. Вольфганг, одобрительно ухмыляясь, наблюдал за его действиями. Юноша взобрался на крышу авто, покачнулся, но удержал равновесие и принялся отплясывать под звуки доносящейся из заведения музыки. Вольфганг пританцовывал внизу, готовый, если что, ловить Кристиана.

Дурацкая, мелкая пакость Бертраму, а всё равно приятно.

На крыльцо вышли двое парней, одинаково плечистых и коротко стриженых. Они громко обсуждали достоинства некой Ирмы, но растерянно замолчали, заметив веселье. Тот, что потемнее, среагировал быстрее товарища:
— А ну, слезай, сука! — рявкнул он и кинулся к Вольфгангу и Кристиану.

Второй, встрепенувшись, распахнул дверь пивной и заорал:
— Берти, сюда!

— Валим! — Кристиан спрыгнул на руки Вольфгангу. Было приятно почувствовать, как сильные ладони крепко, почти до боли, сжимают бока, но, увы, медлить было нельзя. Вольфганг поставил его на землю, и они побежали.

— Берти, ебать ты лох! — проорал художник с безопасного расстояния, обернувшись и увидев, что показался разъярённый владелец машины. Была опасность, что он заведёт свой драндулет и догонит их, но Вольфганг предпочёл об этом не думать.

— А давай сегодня ты у меня останешься? — предложил вдруг Кристиан, раскрасневшийся и запыхавшийся от бега.
— А давай!
— Только у меня диван один, ты сам видел.
— Ничего, — махнул рукой Вольфганг, — он же раскладывается. И, если что, мне не впервой спать на полу.

Эта фраза неожиданно засела в сознании у Кристиана. Сначала он даже не понял — не придал ей значения, так обрадовался: Вольфганг согласен! Он не побрезгует его комнатушкой! Но, чем ближе они подходили к бараку, тем острей делалось любопытство, до муки: что он имел в виду? Кристиан искоса наблюдал, как Вольфганг дурашливо перепрыгивает могилы и натыкается на каменных ангелов. Что значит — не впервой спать на полу?..

К счастью, никто им не встретился — по будням могильщики старались лечь рано, только где-то в конце коридора шумел еще душ, да бормотал телевизор в комнате Штольца.

— Располагайся, — Кристиан смущенно обвел комнату широким жестом. Сегодня он хотел быть хорошим хозяином. Вольфганг благодарно кивнул и присел на диван — чтобы тут же вскочить.

— Ой, там пружины, — Кристиан залился краской. — Прости!
— Ммм, ничего, — сквозь зубы процедил Вольфганг, явно удержавшись, чтобы не потрогать пострадавшую часть своего организма.
— Очень больно? — продолжал юноша. — Если что, у Гюнтера йод есть…
— Да, очень. Нет, спасибо, — сдержанно отвечал Вольфганг.
— А почему тебе не впервой спасть на полу? — выпалил Кристиан. Его сердце тревожно забилось — вот, сейчас Вольфганг расскажет ему что-нибудь грустное из своей биографии, и они сразу же станут очень близки…
— Потому что в диванах часто бывают злые пружины, — улыбнулся художник. — Прости, где у вас здесь туалет?..

***

— А я не думал, что ты пиво пьешь, — сказал Кристиан.

Они лежали рядом на расстеленном во всю ширину диване — Вольфганг, на правах гостя, занимал мягкое место вдоль спинки, а Кристиан примостился сбоку. Раздеваться не стали — в бараке пока не топили, и воздух был ощутимо промозглым, — зато накрылись тощим шерстяным одеялом и довольно быстро согрелись.

Кристиан временами не верил в происходящее — он, в его комнате, лежит рядом с Вольфгангом! Поэтому он чувствовал, что неудержимо глупеет — или это от тепла вновь накатывало опьянение? Кристиан повторил, запинаясь:
— Мне казалось, ты пиво не любишь, — сейчас этот вопрос казался ему крайне важным.

Вольфганг закинул руку за голову и рассмеялся:
— Что же привело тебя к такой мысли?
— Ну… — Кристиан хотел объяснить, что пиво всегда казалось ему напитком бюргеров, докеров и футбольных фанатов, а не таких артистичных созданий, но Вольфганг рассмеялся опять:
— Ладно, буду считать это за комплимент широте своего кругозора.
— Да. Вот так, — кивнул Кристиан. — Это очень… мужской напиток.
— О, то-то я после второй кружки прямо почувствовал, как растет моя брутальная гетеросексуальность! — восхитился Вольфганг. — Всё ясно!
— Прости, я не это хотел сказать…
— Ничего, — кивнул Вольфганг. — Я понял.
— То есть, я не говорю, что плохо быть геем, — Кристиан чувствовал, что сейчас провалится сквозь диван прямо в ад, но остановиться не мог.
— Мне тоже нравится, — светски заметил Вольфганг, которому стало уже интересно, куда выведет беднягу кривая.
— Правда? — Кристиан отчаянно впился взглядом в его лицо.

Вольфганг кивнул, стараясь не заржать в голос — он очень жалел, что рядом нет Розы с камерой. Получился бы отличный гейский ситком: двое парней лежат под одним одеялом и беседуют о самосознании. Не хватало только внезапной эрекции у юного натурала.

— А как ты об этом узнал? Ну, что ты… такой, — Кристиан неудержимо летел вниз, в кроваво-красное пекло, и уже видел, как Тед Банди и Муссолини машут ему из глубин.

Вольфганг вздохнул. «Бедное ты создание, я не могу выдать тебе рецепт на всю жизнь», — подумал он, скользнув взглядом по щербатому потолку.

— Если тебе неприятно говорить о таком…
— Почему же? — Вольфганг поднял правую бровь, изобразив на ближайшей к Кристиану половине лица некую игру эмоций.
— Тогда расскажи, — попросил Кристиан — так ребенок канючит, выпрашивая любимую сказку. Вольфганг снова вздохнул.
— Просто суть в том, что камин-аута — не было. Я родился — «таким». Вероятно, так знают, что любят плавать, молоко или запах ромашек — а я всегда знал, что мне нравятся парни.

Кристиан пораженно молчал. И вдруг в его глазах поднялось, всколыхнулось мутью со дна недоверие. Вольфганг улыбнулся устало.

— Не было никаких детских травм, которыми ты уже, вижу, щедро меня наградил. Меня не растлевал родной дядя, не похищали бандиты, и не насиловали хулиганы в школьном туалете, — он шутливо тронул скулу Кристиана, по которой сбегала слеза. — Не сходится, да? А ты уже плакать наладился.

Кристиан помотал головой. Он и сам не знал, почему из глаз — да и из носа тоже — течет.

— С самого раннего детства я любил придумывать разные штуки и веселиться. Сочинять небылицы, наряжаться в мамины платья и думать, что я Марлен Дитрих, рисовать на обоях, лепить из грязи летних снеговиков — словом, творить все те вещи, которые и должны нравиться детям. Позже я узнал, что примерно это называют искусством — и понял, чем хочу заниматься по жизни.

Вольфганг задумчиво коснулся волос Кристиана, запустил пальцы в сухие пряди («Господи, как рогоз… надо будет дать ему хоть какой-то бальзам»). Юноша вздрогнул и взглядом спросил: а потом?

— А потом я стал ходить в школу, и однажды пришел зачем-то в костюме святой Хильдегарды. Я и так всех бесил, а в тот день узнал: то, что я делаю, еще называют «пидорством» и «богохульством». Так сфера моих интересов оказалась четко очерчена. Не сморкайся в одеяло, пожалуйста, — Вольфганг протянул Кристиану платок.

— С-спасибо, — Кристиан чувствовал, что сейчас просто не выдержит — что-то рвалось изнутри. Хотелось уткнуться лицом Вольфгангу в грудь и выть от жалости — к нему, к себе, ко всем в этом мире, кого гонят и унижают.

— Весьма симптоматично, — продолжал Вольфганг, — что детишки, которые норовили отпиздить меня в средней школе, в старшей сами вступили в созданную мной организацию «Розовый жук». Ее направленность, я надеюсь, можно понять по названию.

Кристиан поспешно кивнул. Ему казалось, что Вольфганг что-то упорно скрывает, замалчивает — но рад был и этой откровенности.

— Родители терпели всё это стоически. Помню, только однажды, когда я танцевал нечто под Майю Дерен, завернувшись в новый кухонный тюль, мать вышла из себя и приложила меня портновской линейкой. Таинственной волей судеб она врезала мне прямо по яйцам!
— Что, танцевать с тех пор стало легче? — не выдержал и съязвил Кристиан.
— Вот ты смеешься, — махнул рукой Вольфганг, — а знаешь, как… хм, наверное, знаешь. К тому же она испугалась — всё-таки, она мечтала о внуках, а тогда как раз стало ясно, что брат тоже любит искусство…
— И внуков не будет, — мрачно прогнусавил Кристиан.
— Браво, Ватсон, — Вольфганг издевательски благодарно кивнул.

Они помолчали. Вольфганг считал секунды, пока не прозвучит новая наивная глупость. Вышло двадцать две с половиной.

— А ты… совсем не хочешь жить, ну, обычной жизнью? — Кристиан высморкался и готов был к новым свершениям. — Как ты… дальше?

«Спасибо, что не “нормальной”», — ядовито улыбнулся Вольфганг, а вслух сказал:
— Дальше — больше. Назови цифру.
— Девятнадцать, — быстро произнес Кристиан.
— Да, это должен быть возраст, но не твой, — елейно проговорил Вольфганг.
— Ну, тогда тридцать пять.
— О! Каким я вижу себя в тридцать пять, — Вольфганг начал загибать пальцы. — Глубокие морщины изрезали всё лицо, руки дрожат. Кишечные петли тянутся за мной по земле, и их кусают собаки…
— Да что ты такое говоришь вообще! — закричал Кристиан, вцепившись другу в плечо.
— Да что ты такое!.. — пропищал Вольфганг, пародируя его экспрессию. — Дальше — пуще. В сорок пять я в монастыре францисканцев, с выскобленной простатой и глазами, залитыми жидким стеклом, ставлю рекорды в посте и молитве…

«Хотя щеглам проповедую уже сейчас».

— Почему… почему ты всё время говоришь такие гадкие вещи?!! — сокрушенно выкрикнул юноша.
— А почему тебе они кажутся гадкими? — Вольфганг чувствовал уже раздражение.
— Очень… физиологично, — поежился Кристиан.
— Мальчика из христианской семьи оскорбляет факт наличия простаты? — хмыкнул Вольфганг.

Кристиан отвернулся и засопел, и было непонятно: обижен он или настроился подрочить.

— Пойми, я такой же человек, как и ты, — тихо, но твердо произнес Вольфганг, машинально взвешивая — довольно ли пафоса, или можно добавить еще. — Роза, Елизавета и я — мы не какой-то там другой биологический вид. Мы не едим трупы, и нас не надо бояться.
— Я знаю, — донеслось глухое бурчание.
— А ведешь себя так, будто…
— Нет! — горячечно выпалил Кристиан, борясь с одеялом. — Нет. На самом деле я очень тебя…

В этот момент в дверь постучали.

Кристиан почти обрадовался этому — кажется, он только что чуть не совершил большую, непоправимую глупость.

Он быстро выбрался из-под одеяла и метнулся открывать — ещё не хватало, чтоб визитёр выломал новый замок.

На пороге стоял Гюнтер. Выглядел он несколько смущённым, но решительным.

— Привет, — быстро поздоровался он. — Слушай, Кристи, тебе телевизор очень нужен?
— Нет, — пожал плечами Кристиан. — Я его не смотрю почти.
— Я тогда его заберу?
— Да нет проблем, — Кристиан посторонился, пропуская Рыжего. — Только ты, это, потише… у меня друг переночевать остался.

Гюнтер серьёзно кивнул и, стараясь ступать как можно легче, пробрался в комнату. Вольфганг накрылся одеялом с головой и старательно сопел, изображая спящего.

Могильщик возился в потёмках, выдёргивая шнур питания из розетки и отсоединяя антенный кабель, шёпотом чертыхаясь. Наконец, он сладил с проводами и, прижав телевизор к себе, устремился на выход.

— Тут, видишь ли, како дело, — поведал он уже из коридора, — у нас телек сломался, а у Лилли скоро любимый сериал начнётся, и вот именно сёдня там страсть какая важная серия… Я потом его обратно приташшу, когда тот из мастерской заберу. Лады?
— Да мне не надо, — покачал головой Кристиан. Его оправдания Гюнтера не волновали. А телевизор всё равно плохо показывал.

Гюнтер утопал, явно довольный, что всё так легко решилось и квартирант не стал претендовать на его собственность. Парень запер дверь и заполз обратно под одеяло, упрашивая мироздание, чтоб в лобастую голову Рыжего не закралась мыслишка: почему это они с другом устроились на одном диване, как-то по-гейски.

— Так что ты там меня очень? — хитро прищурился Вольфганг, подперев голову кулаком.
— Я… я тебя очень уважаю! — выпалил Кристиан почти с отчаянием.
— Мм. Что ж, спасибо, — художник потрепал его по волосам и повернулся спиной. — Спокойной ночи.
— И тебе, — пробормотал Кристиан, тоже поворачиваясь к нему спиной.

Что-то изменилось. Вольфганг вдруг показался ему чужим и далёким — как будто закрылся. Кристиан почувствовал досаду: вот кто заставлял его спрашивать такие глупости? Наверное, Вольфганг увидел в них какой-то подтекст, затаённый подъёб, и больше не станет с ним откровенничать. «Ну почему я всегда всё порчу?», — с тоской подумал Кристиан, до крови прикусив губу. Он-то наивно думал, что если они поговорят, то станут ближе.

Парень лежал с закрытыми глазами, слушая дыхание художника, и постепенно его переживания переключались на иное: Кристиану хотелось запомнить этот момент. Вряд ли им доведётся ещё раз лежать вот так вот, под одним одеялом. Юноша чувствовал тепло, исходящее от тела Вольфганга и ему ужасно хотелось прижаться к нему, запустить руки под рубашку, коснуться его кожи — почувствовать. И сказать… что-нибудь… хорошее… Мысли сделались ленивыми, совсем бессвязными, и вскоре Кристиан уснул.

Вольфганг слушал его сонное дыхание и пытался сдержать раздражение. Кристиан оказался слишком правильным. Стопроцентный натурал. Ладно, перебрав, сентиментальными становятся даже брутальные докеры и лесорубы, но Кристиан-то вздумал поплакать именно из жалости, решил Вольфганг. «Ах, бедные-несчастные квиры, как мне вас жалко! Мне, такому нормальному, даже страшно представить, каково вам приходится». Ох, спасибо тебе, добрый мальчик, пожалел, блядь!

У Вольфганга было много подруг и друзей-натуралов, и все они воспринимали нетрадиционную ориентацию как нечто само собой разумеющееся, они никогда не акцентировались на том, что он или Никки чем-то от них отличается. Им не было никакой разницы, спит Вольфганг с девушкой — как полагается, или с другим парнем. А для Кристиана эта разница существовала. И пусть он не настроен враждебно как большинство, к геям он, похоже, относился как к неизлечимым больным — жалко бедолаг, да ничего не исправить. Жалел за неправильность, наверняка в глубине души гордясь собой.

И тут Вольфганг понял, что его опять заносит. Он не знал наверняка, додумал всё. Не хватало ещё мысленно с ним поругаться и хлопнуть утром дверью, со словами: «Знать тебя не хочу!»

Он расслабился и постарался думать о чём-нибудь приятном. Например, о приезде Макса. Ему не хватало брата. Кристиан, наверное, его ровесник, ну, может, старше на год — сколько ему там, восемнадцать? — но в качестве замены не годился: он был совсем другим и многого не понимал.

Художник не заметил, как уснул. Разбудила его утренняя возня Кристиана, собиравшегося на работу. Кошмар, вставать в такую рань!..

— Ты спи, потом просто дверь прикроешь и всё.
— Нее, — помотал головой Вольфганг и широко зевнул. — Я к себе. Выполнять утренние ритуалы, готовиться к новому дню-уу… — он снова зевнул и мрачно подумал, что Бертрам, возможно, поджидает его в подъезде. Впрочем, вряд ли. С ним безносый предпочитал не связываться.

Кристиану хотелось извиниться за вчерашнее, но он не знал, как начать. Вольфганг тем временем деловито встряхнулся, поправил измятую рубашку и уже зашнуровывал ботинки.

— Хорошего дня, Кристи. Как-нибудь ещё увидимся, — он подчёркнуто манерно помахал ему и ушёл.

Кристиан вздохнул: он предпочёл бы услышать «скоро увидимся» или «сегодня ещё увидимся». Неужели он и правда обидел или разозлил художника?

Кристиан сел на диван и закрыл руками лицо. Да, ему определенно следовало научиться держать язык за зубами.

***

Дома Вольфганг первым делом разделся и исследовал пострадавшую часть. Бертрам его в подъезде не поджидал, мышь бодро шуршала в углу, — поэтому главной проблемой дня стало полученное ранение. Следовало разобраться с телесным, а потом уж — с душевным.

Сначала он долго корчился, наподобие Венеры Каллипиги. Было трудно, и шея болела. Смертельной раны как назло видно не было. Потом Вольфганг вспомнил про зеркало. Медленно пятясь, он подошел. С замиранием сердца смотрел и не верил глазам: ужасная розовая царапина нарушала божественную смуглую бледность его правой ягодицы.

Ругнувшись на некоторых раздолбаев, которые не могут держать в порядке диван, Вольфганг обработал повреждения ваткой с хлоргексидином. Хотел еще зеленкой поверх, но знал, что Никки и так не оценит и будет смеяться, мол, какой БДСМ-ный крыжовник тебя покусал?..

Никки вообще на днях учудил — а еще друг называется! Они лежали у Унтермёлена дома, на красной кровати, где было столько подушек, что места для людей почти и не оставалось. Вольфганг смотрел в потолок, на текст из Лотреамона, а Никки в припадке пост-эндорфиновой нежности обнимал его, колол бакенбардами, вжимаясь щекой во влажный от пота бок — всё никак не мог отпустить.

Он проводил ладонью по животу, чуть щекоча, скользил между бедер и дальше к колену — но что-то Вольфгангу в этот раз не понравилось. Никки был не по-хорошему маниакален — как будто мясо оценивал. Вольфганг покашлял. А Николаус начал чудить и того пуще — вдруг принялся рассматривать его локоть. Остался им недоволен и полез ниже, лобызая всё, что встречал по пути. Вольфганг нахмурился — опять Никки задумался. Целовал внутреннюю сторону голеней он, конечно, с душой — но опять же, что-то определенно высматривал.

— Что ищешь ты во тьме ночной? — осведомился Вольфганг, дружелюбно пиная Никки в кадык.
— Я просто подумал… — мечтательно протянул оператор, — а сейчас он был именно в этой своей ипостаси, потому что явно снимал какой-то мысленный фильм.
— Ты подумал, — подсказал ему Вольфганг.
— Да, интересно, каким ты был в юности.

Вольфганг от таких вопросов аж задохнулся. То есть как? А сейчас у него, что — не юность? Двадцать два года — это закат жизни, что ли?..

— Просто пытался представить тебя… ну, до нашей встречи, — добавил Никки еще радости сверх.

Вольфганг закрыл глаза и очень постарался вслух не ругаться. Досчитав до пяти, вместо этого он спросил — чтобы проверить остаточные умственные способности Никки, вестимо:
— Сколько мы уже знаем друг друга?
— Два года, — осторожно отвечал Николаус.
— Полтора, если быть точным, — отрезал Вольфганг. Он понимал «знаем» исключительно в библейском смысле. — За полтора года я изменился?
— Ты похудел.
— Я постарел? — конкретизировал Вольфганг.
— Нет, просто ты изменился. А я подумал: каким ты был, допустим, в свои восемнадцать?

Вольфганг хотел уже рявкнуть, что точно таким же, разве что местами был покрыт трогательным юным жирком и не имел привычки подстригать волосы, когда вдруг понял — вот они, изменения.

— Не думал, что тебе свойственна эфебофилия, — усмехнулся он.
— Да не то чтобы… — Никки автоматически улыбнулся в ответ.
— Я знаю, кстати, двух парней из Судет. В смысле, мы с ними похожи. Физически.
— Мю! — Никки внимательно смотрел на него. — Мю, ну не обижайся. Я просто пытался представить.

Вольфганг закатил глаза. Он понял, что эта пластинка надежно уже закольцована.

— Кстати, когда ты проколешь? — Никки подполз выше и лизнул его правый сосок. — Ты ведь хотел...

После, дома, Вольфганг долго рассматривал себя перед зеркалом — неужели всё так плохо и он превратился в жалкую, пугающую развалину? Но овал лица был по-прежнему четким — скулы так даже наоборот заострились. Он потрогал свои руки — правую левой и левую правой. После двух курсов скульптуры они стали грубей. Голени сделались сухощавыми. На правом виске появился седой волосок. Наверно, так начинается старость.

Вольфганг ужаснулся тогда — а что, если за пару лет он и вовсе закостенеет и не сможет даже себе отсосать? Суставы начнут хрустеть и выскакивать из пазов… В тот же день он съел в уличном кафе две порции холодца и одну — грушевого желе, а потом вечером устроил решительную проверку. Но нет, он еще мог. Но с трудом. Надо было чаще тренироваться.

Всё это было неделю назад и тогда казалось проблемой. А сейчас… Вольфганг вздохнул и отправился в ванную — смывать с себя запах барака.

Раздражение на Кристиана почти что прошло. Вольфганг строил концлагерь из лаймовой пены — это дом с трубой, это дядя с бородой (наверно, накладной, потому что фашисты бород не носили), — и вспоминал подробности разговора.

Кажется, этот щегол и вправду желал ему только добра. Не виноват же он, что просто не понимает, каково это — быть «не таким». Вольфганг во второй уже раз убедился. Или в третий…

О, если бы все эти милые мальчики знали!.. Вольфганг сердито сдул трубу крематория и часть карцера. Немного попредставлял, как разбегаются пенные узники, и продолжил с наслаждением вспоминать.

А ведь он еще не рассказал, как ненавидели его добрые дети рабочих. Как считали за зверя, не за человека; устраивали загонную охоту по лесу с палками и рогатками. Как поймав, вешали его за шнурки и норовили спустить штаны — проверить, «а мальчик ли это?» — потому что отчаянно хотели потрогать кого-то, узнать, как устроена жизнь. Потому что боялись — и в первую очередь, самих себя. Именно этих он годы спустя позвал в свое «общество». Кого-то из них даже трахал. Впрочем, ни у кого не был первым.

Он научился тогда быстро бегать. Не оборачиваясь и выкрикивая обидные остроты, еще сильней распалявшие его врагов. Естественно, на физкультуре он быстро стал одним из лучших. Учителя других школ удивлялись и даже выпытывали у его физрука секрет тренировок.

Потом, освоив навсегда способ бегства, он перешел к следующим — стал давать сдачи. В первый раз его просто избили всей дружной компанией. Он смеялся, окровавленный: какие вы смелые, когда вас много. Добрых рабочих мальчиков это немного смутило — с тех пор они выходили бить его по одному, и вот уж где можно было вдоволь повозиться, вжимаясь животом ему в спину и окуная «педика» лицом в пыль.

Он научился и драться — бить по глазам, царапаться и выворачивать руки. Потом — подражая — овладел подобием кулачного боя. Злость всегда придавала сил, и к шестнадцати его считали абсолютно на всю голову двинутым — из «педика» он превратился в «этого пидора»; комплимент прямо-таки по Берроузу. А потом он смог из рабочей школы перейти в единственную в городе классическую гимназию. Из которой спустя два года так красочно вылетел…

Вольфганг помотал головой. Это прошло всё давно. А сейчас? Он мысленно попытался разложить свою досаду на компоненты. Главным было желание потанцевать с кем-то, кто умеет нормально вести. Это вернуло его мысленно к своему телу. Он потрогал под водой правый бок — ребро больше не прогибалось, но чуть болело. Наверно, сегодня танцевать пока что не следовало. И вечером лучше посидеть дома, а не искать приключений.

Но что там сделает этот придурок?.. Наломает же дров. И тем более, не следовало им вчера злить Бертрама. Художник вздохнул. Да, вправду, пиво — не его напиток, это явно.

Вольфганг затопил свой концлагерь и окунулся под воду. Перед визитом к графине он всегда обычно мыл голову.

***

Кристиан был в ударе. Он наконец-то покончил с надоевшей ему «Историей Дэвида Копперфилда» и теперь вдохновенно пересказывал биографию Оскара Уайльда. Это было довольно рисково — могильщикам могло не понравиться «пидорство», да и его самого уличили бы в неподобающих симпатиях, но на диво всё обошлось. То ли Кристиан так хорошо рассказывал, то ли его коллеги на уровне инстинктов осознавали, что «стопроцентная гетеросексуальность — это извращение» — как писала антрополог Маргарет Мид. Поначалу они отпускали пошлые шуточки и негодовали, когда услышали, что Уайльд практически оставил семью ради избалованного Бози, но когда Кристиан дошёл до судебного процесса, притихли. А когда он в красках начал описывать каторжные тяготы, суровые могильщики — душевные мужики! — и вовсе принялись шмыгать носами.

— Умер всё ж таки, — горестно покачал головой Штольц, когда Кристиан закончил рассказ. — Жалко мужика, ни за что пострадал.

Работяги согласно загудели, отводя глаза. Уж не посещали ли их в пору взросления непозволительные мыслишки, которые они старательно пытались не выдать, зарыть поглубже?

— Оно, конечно, не правильно, чтоб мужик мужика шпилил, — продолжил Штольц, — только ить оне не виноваты, что такие уродились. У отца сестра была — тётка моя, значит, — эт-та, лесбовница, так её в лагере сгноили — ни за что ни про что, — неожиданно поделился он. — Посему, я вот как думаю: ежели оне другим зла не делают и ни к кому не лезут, так и их не надо трогать — оне и так жизнью обижены.
— Только жутковато, когда они в платья женские рядятся, — встрял Гюнтер. — Но что уж с них взять, болезных… Оттого, что их побьёшь, они же не станут нормальными!

Коллеги с этим согласились и пришли к выводу, что бить всяких там мужикобаб — не по-мужски.

Кристиан не ожидал такого снисходительного благодушия. Конечно, это было лучше агрессивной гомофобии, но всё равно коробило — как будто Вольфганга и его друзей приравняли к шизофреникам или ещё каким-нибудь психически больным.

— Слушь, Кристи, — обратился к нему Штольц, когда они шли сдавать инвентарь, — ты больше тако не рассказывай, не надо.
— В смысле, про… — осторожно начал парень, но бородач его перебил:
— Тако вот… мрачное. Жись-то и так… непростая, всякое бывает, иной раз тяжко приходится. Поэтому и послушать хочется про чё-нить этакое, необыкновенистое, понимаш?

Кристиан серьёзно кивнул. И то правда — не много они, могильщики, за всю свою жизнь хорошего видели, ни к чему грузить их ещё больше. Но странно было осознать, что где-то в глубине души эти грубоватые необразованные мужики хранят детскую веру в чудеса.

***

Без телевизора оказалось неожиданно скучно. Кристиан в очередной раз пожалел, что так и не взял у Вольфганга ничего почитать.

Вольфганг… Наверное, он больше не придёт. Выждать пару дней и прийти к нему самому? А вдруг это будет навязчиво?

Кристиан расхаживал по комнатушке кругами, борясь с желанием пойти к художнику прямо сейчас. Он уже привык находиться с ним рядом и теперь отчаянно скучал.

Мысли снова были глупые, горячечно-быстрые: он точно его презирает. Вольфганг его презирает. И ненавидит, наверное. А он, молодец, решил загладить вину и давай проповедовать толерантность. Господи, вот стоило ему сегодня начинать этот бред про угнетение меньшинств и вчера — про стереотипы? И кто за язык тянул…

И что это такое вообще — угнетение? Когда он говорил про Уайльда, вроде было понятно — суд, тюрьма, — а сейчас, здесь? Что это? Какая-то субстанция, разлитая в воздухе? Кристиан в отчаянии уставился в стену. На стене угнетения не было. Там были грошовые пин-апы, фото Бриджит Бардо в тигровом купальнике и виды Альп. Подружку Гюнтера пришлось втихаря отклеить и спрятать, потому что сперма никак не счищалась. Угнетение можно было усмотреть разве что в том, что рядом с красивыми девушками не оказалось столь же прелестных юношей. Но не то, всё не то — истинное равенство совсем не в подобного рода вещах…

И Кристиан с горечью понял — угнетение в этой комнате сосредоточено лишь в нём самом.

***

— Значит, тебя повысили? — улыбнулся Никки и отпил глинтвейна.
— Вроде того, — Вольфганг скомкал очередной лист и кинул в огонь.

Они лежали на полу в спальне, на расстеленном пледе, и жгли в большой супнице старые наброски. Утренний разговор с графиней принял неожиданный оборот.

Когда Вольфганг пришел, благоухающий мятой и лаймом, старуха приняла его благосклонно — ласково усадила напротив и приказала служанке, толстой рябой шведке, принести вечного кипятка и галет. Но было видно — что-то графиню тревожит. Вольфганг понял это по тому, насколько рассеянно она смотрела в пространство, в какую-то точку перед его лицом.

Выждав паузу, он извлек из тубы рисунки. Графиня встрепенулась, ожила — и мгновенно пришла в крайний восторг. Она гладила лисьи мордочки и хвосты и улыбалась — но что-то грустное проскальзывало за этой улыбкой. Вольфганг не выдержал и спросил:
— Вас не удовлетворяет мое исполнение? — хотя и знал, что это не так, ночь в постели с рабочим классом сделала его радикальней.
— Отнюдь, всё прекрасно, — отвечала она. — Но мне кажется, это будет последняя серия.

«Ты так просто от меня не избавишься, плесень ты распроебанная», — мрачно подумал Вольфганг и невинно спросил:
— Не сочтите за наглость, но, возможно, Вы решили переключиться на что-то другое? Путешествия, благотворительность?..
— Ах, нет! — в муке воскликнула старушонка. — Я хочу писать дальше, творить еще, но…
— Но у Вас нет вдохновения, — понимающе кивнул Вольфганг. — Это знакомо.
— У Вас такое бывает? — удивилась она.
— Конечно. Все рано или поздно сталкиваются с подобным.
— И… что Вы делаете в таких случаях? — графиня робко подняла взгляд. Голос ее дрожал.

«Нюхаю героин и ебусь с Никки, пока кровь не пойдет, — вспомнил Вольфганг излюбленный метод. — Еще пью с пожарными. Дразню доберманов…».

— Даю себе отдых, — вздохнул он и понял, что сейчас потеряет в деньгах. — Ну, либо кардинально меняю тематику.

И, не дав женщине вставить и слова, Вольфганг вскочил с кресла и зашагал по комнате.

— Подумайте только! Вы дали живую, широкую картину Средневековья. Но есть же не только прошлое, есть — в каком-то причудливом смысле — и будущее! Как насчет освоения космоса? — он всем телом изобразил знак вопроса. — Я не про ретроавангард сейчас говорю, нет — я имею в виду те эпохи, когда путешествия к звездам станут реальны. Обыденны! Двухтысячный год! Марсы на яблоне! — выхаркнул он и понял, что оговорился.

Но старуха не следила за грамматикой фраз. Взор ее заволокло темно-лиловой, с жемчужными сполохами пеленой. Вдохновение вернулось.

— Словом, по деньгам будет выгодней — сто двадцать марок за дюжину, плюс двенадцать таблеток. И мое имя в кредитах как вдохновителя. Такие дела.
— Рад за тебя, правда, — улыбнулся Никки и потерся щекой о ступню Вольфганга. — А что за таблетки?
— А я давал, помнишь? Не торкнуло? — Вольфганг большим пальцем почесал друга за ухом.
— Нет, увы. Хотя, постой, что-то снилось…
— Что? — обмер Вольфганг.
— Да зоофилия какая-то, — хохотнул Николаус. — Лисятки. Знаешь, по типу твоих…

«Знаю. Ох, знаю» — хотел сказать Вольфганг, но в этот момент раздался звонок в дверь.

— Телевизор вернули! — пьяно рассмеялся художник и перевернулся на живот. Шутку объяснять было лень, да и не требовалось. Ему было просто сейчас хорошо — хотя он и знал, что лисята с бластерами доведут его до нервного тика уже через неделю, в эту минуту всё казалось вообще идеально: Никки, огонь, дымящаяся кастрюля с глинтвейном — и никаких малохольных маленьких гомофобов еще пару дней.

— Лежи уж, я открою, — пробурчал Никки, вставая с пледа. Вольфганг шутливо укусил его за штанину. Между прочим, в знак благодарности — не хотелось сейчас говорить ни с какими соседями или торговцами…

— Эээ… привет, — донеслось из коридора. — Тебе Вольфганг нужен?

Вольфганг закрыл глаза. Он уже понял, что сейчас будет.

Когда он снова открыл их, на пороге комнаты стоял Кристиан.

Никки понял его визит по-своему. Он масляно подмигнул другу и засобирался домой. Художник попрощался с ним и обречённо вздохнул: так хорошо сидели, и зачем только это недоразумение принесло?

— Я вам помешал? — виновато спросил Кристиан.
— Как видишь, — фыркнул Вольфганг, усаживаясь.
— Я хотел извиниться за вчерашнее, — Кристиан опустился на краешек пледа и потупил взор. — Всё, что я вчера говорил, так… паскудно звучало…
— Да ты что, — хмыкнул Вольфганг. Вот какого чёрта этот гетеросексуальный паршивец наступает на вчерашние грабли?
— Я вовсе не хотел сказать, что с тобой что-то не так, что ты не правильный или ещё что в этом роде, — сбивчиво заговорил парень. — Дело во мне. Это я всё неправильно воспринимаю.

Вольфганг поморщился. Приятно, что Кристиан посмотрел на проблему с другой стороны, только вот самоуничижение, вдруг проскользнувшее в его словах, совсем ни к чему.

— Ты всё понял, молодец, давай закроем эту тему, — художник решительно поднялся и отнёс кастрюльку с глинтвейном на кухню. Угощать незваных гостей он не был настроен.

Когда он вернулся в гостиную, у Кристиана был такой несчастный вид, что Вольфганг больше не мог на него сердиться — смысла не было. К тому же, Кристиан, похоже, искренне переживал.

— Ну, чего сидишь?

Юноша подавил горестный вздох: ну вот, Вольфганг его выгоняет, и, наверное, вряд ли захочет видеться с ним…

Кристиан медленно поднялся и, понурившись, прошёл мимо Вольфганга. Надо было что-то сказать на прощание, только вот в голову приходили всякие глупости…

Он обернулся уже в дверях, подыскивая слова, и с удивлением обнаружил, что Вольфганг зашнуровывает ботинки.

— Может, ты меня всё-таки подождёшь, м?
— А… куда ты собрался? — глуповато спросил растерянный Кристиан.
— Куда мы собрались, — поправил его Вольфганг.

Парень с недоверием посмотрел на художника: неужели он больше не сердится? Сердце радостно подпрыгнуло.

— И куда мы собрались? — осторожно уточнил он.
— В зоопарк, — улыбнулся Вольфганг. — Для разнообразия.
— А супница как же? Ты не потушил… — забеспокоился Кристиан, пытаясь скрыть свою радость.
— Да всё нормально будет, — отмахнулся Вольфганг и вытолкнул замешкавшегося Кристиана из дверей.

***

— Обрати внимание на мех.
— Да? — Кристиан сколь возможно внимательно уставился на пару лисиц, которые предавались отчаянному совокуплению.

Было странно, что Вольфганг притащил его именно к этому вольеру — расталкивая гогочущих школьников и серьезных японцев, поставил в первом ряду и приказал наблюдать. Твари издавали пронзительно-счастливые крики и явно людей не стыдились. Креста на них нет…

— Обратил?
— Ну, да… Пушистый такой, — кивнул Кристиан.
— Это зимний мех, — Вольфганг со значением выдержал паузу. — Ладно, пошли.

Кристиан послушно отлип от ограды и зашагал следом, стараясь не отставать. Вольфганг легко, быстро шел, рассекая толпы гуляющих, как маленький крейсер. Периодически его заносило то вправо, то влево — в невидимом море был шторм. Кристиан тайно, искоса заглядывал сбоку, любовался им — сильней, чем обычно блестящими глазами и алыми пятнами на скулах. Он думал, как хорошо было бы остаться с Вольфгангом наедине — с таким, еще чуть захмелевшим, и извиниться как следует…

— Есть мысли? — вдруг строго спросил Вольфганг и остановился на месте.
— А… да, — Кристиан ткнулся ему в плечо и покраснел — от всего сразу. — Почему это важно? Ну, мех?
— Они почти не линяют, — тоном заговорщика сообщил Вольфганг. — Здешние лисы. Их держат при стабильно низкой температуре — что-то вроде вечной зимы.
— Зачем? — всё ещё не понимал Кристиан.
— Если бы ты видел перелинявшую в бурый лису, ты никогда не пошел бы второй раз смотреть на этот ковер. А так… — Вольфганг махнул рукой.
— А… а откуда ты знаешь? — медленно произнес Кристиан. В душе снова поднялось недоверие.
— Я хожу в этот зоопарк уже год. Я видел точно — они не линяют. Нарушен весь жизненный цикл. Обычно у лис бывает гон в марте, в первой декаде его, если быть точным. Сейчас октябрь, — Вольфганг отвернулся и начал рассматривать клетку со львами. Те вяло лежали, но вели себя хотя бы в соответствии с сезоном. Львица зачем-то лизала большой розовый пряник.

Вольфганг вздохнул, и столько горечи было в этом полувздохе-полустоне, что сердце невольно сжималось. Кристиан не знал, что и сказать. Лис было жалко.

— Тебе жалко лис?!! — вдруг выпалил Вольфганг ему в лицо. Он обернулся резко и едва устоял на ногах, схватившись за Кристиана. — Жаль или нет?
— Жаль, конечно! — Кристиан закивал, млея от прикосновений к плечам сильных горячих ладоней.
— Мы должны прекратить издевательство, — Вольфганг выпрямился и смотрел сурово и смело.
— Да, точно… Но как? — Кристиан всей душой теперь волновался за этих ебливых созданий. И тут же он понял:
— Ты хочешь их выпустить? Выкрасть, да?

Вольфганг от этих идей застонал уже в голос, как от мучительной боли:
— Нет, нет же. На что они мне, ну скажи?

Кристиан не знал, как могут пригодиться лисы в хозяйстве, но готов был на всё.

— Хорошо… тогда можно сломать рефрижератор. Температура повысится, они станут лысеть… все увидят, какие они.
— Правильно мыслишь, — улыбнулся Вольфганг шальной, кривою улыбкой. — Все увидят.
— И отправят их в лес! — обрадовался Кристиан. Присутствие Вольфганга пьянило его сильнее вина. Может, почти как ром с колой.

— Ключевое слово — «увидят», — повторил Вольфганг. — Главное — показать людям изнанку их карнавального пустого мирка. Итак! Концепт: ты — лис. Ты живешь в клетке у всех на виду: ешь, спишь, чистишь шерсть — а она у тебя очень красивая. И всё вроде бы хорошо, но однажды к тебе подселяют другого… лису, и на твоем таймере наступает пожизненный март. Всё твое существование превращается в дуализм пустоты и бесплотного гедонизма — до истощения, агонии, смерти!
— И... что я должен делать? — сокрушенно произнес Кристиан.
— Ну я же только что описал тебе всё, василек, — Вольфганг пронзительно взглянул ему куда-то в центр зрачков.
— Аа. А. Ну… хорошо, — выдавил Кристиан.
— В роли другого… лисы будет Никки, — предупредил Вольфганг.
— Ок, — Кристиан громко сглотнул. Он помнил, что заранее согласился. — А… где будет перфоманс?
— В «Джунглях», — серьезно отвечал Вольфганг. — В специально огороженном месте в режиме реального времени. То есть, тебе две недели придется носить фланелевый комбинезон с мехом. Я всё продумал!
— Ну, ладно, — кивнул Кристиан. Он плохо себе представлял некоторые… технические детали, но ради Вольфганга готов был на всё.
— И еще кое-что, — Вольфганг понизил голос.
— Да?
— Это всё была шутка.

С полминуты Кристиан просто молчал. Он видел, как расплывается по лицу Вольфганга довольная глумная улыбка. Внутри что-то ворочалось — то ли крик, то ли хохот. Кажется, хохот.

— Ну, а может, всё-таки устроим?..
— Да ну тебя! — Кристиан рассмеялся. Наконец-то ему стало легко и спокойно.
— Ладно, — Вольфганг покачнулся, но устоял на ногах. — Где-то здесь я видел сладкую вату. Ты знаешь, что вомбаты безумеют, только учуют её?..
— Если б я знал, кто такие вомбаты, — улыбнулся Кристиан и отвернулся, чтоб незаметно вытереть слезы.

Chapter Text

Кристиан стоял перед забрызганным зубной пастой и пеной для бритья мутным зеркалом, тяжело опираясь об бортик раковины. С ним было что-то не так.

Это гаденькое чувство, засевшее занозой внутри, пригнало парня среди ночи в санузел и заставило пялиться в отражение, как будто на лбу у него кровавыми стигматами мог возникнуть ответ на все вопросы. Ну или на стекле — огненными письменами.

Внешние изменения было легко зафиксировать: щёки по-прежнему оставались впалыми, но лицо уже не казалось таким по-покойницки заострившимся, да ещё краска почти смылась и волосы приобрели розоватый оттенок. Но это всё не стоило внимания. Главные изменения произошли внутри.

Кристиану не понравился взгляд. Читалось в нём какое-то затаённое отчаяние.

Когда он стал таким… загнанным, растерянным? Чёрт, в конце лета он думал, что всё это временно, просто трудный период, который он переживёт и снова станет прежним.

Он забыл, каким был.

Кристиан крепче стиснул пальцами фаянсовые края, чувствуя, как подгибаются ноги. Он решительно тряхнул головой: нет, никаких истерик. Мать говорила, он даже в раннем детстве никогда не ревел, разбив коленки, и стоически переносил уколы, а теперь чуть что — и в слёзы. Ведь не рыдал же он раньше, в той, прежней жизни, из-за неудач и уязвлённого честолюбия, а стискивал зубы и двигался дальше, добивался. Так что мешает ему сейчас?..

Кристиан расправил плечи и гордо вздёрнул подбородок — как когда-то. Вроде бы всё неплохо… Вот только где коронный снисходительно-презрительный прищур «я здесь лучший, а все окружающие — никчёмный биомусор»? Жалкая неуверенность сквозила теперь во взгляде. «Я ведь всё ещё лучший, правда?»

Кристиан закрыл глаза и стиснул зубы (боковые неприятно зашатались). Вдох-выдох. Зеркало разбивать нельзя, оно общее. Да и от раковины лучше отцепиться, а то уже начали поскрипывать ржавые шурупы.

Парень решительно повернулся к отражению спиной и только тогда открыл глаза. Сердито щёлкнув выключателем, он вышел из санузла и решительно протопал к себе в комнатёнку. Где-то под рёбрами копошился гадкий липкий страх — что, если он уже никогда не вернёт себя прежнего?..

***

После работы Кристиан лёг отсыпаться — всю ночь ему снились смутные, но тягостные кошмары, и он чувствовал себя совсем расклеившимся. К тому же, на улице накрапывал противный мелкий дождь — парень промёрз, и под одеялом его разморило.

Из дрёмы его вырвал настойчивый стук в дверь. Юноша чертыхнулся: стоит ему прилечь днём — обязательного кого-нибудь принесёт!

Он поддёрнул вечно сползающие джинсы и пошёл открывать. Крайне маловероятно, что это Вольфганг — тот предупредил, что сегодня будет писать реферат, а посему прогулки отменяются. Наверное, Гюнтер телевизор принёс…

Кристиан открыл дверь и отпрянул.

— Мама не научила тебя спрашивать кто там, прежде чем открывать? — усмехнулся Бертрам.

Он оттеснил оцепеневшего юношу в комнату и прикрыл за собой дверь.

— К-как ты…
— Да всё очень просто, — усмехнулся безносый. — Я твой дядюшка. А поскольку знаю твою фамилию, убедить секретаршу-маразматичку было легко.

Кристиан был готов удавить эту старую суку собственноручно. Прямо сейчас. Только вот дорогу ему преграждал Бертрам.

— Ну что, сегодня ты будешь слушаться дядю? — издевательски осклабился журналист.

Кристиан мрачно показал ему средний палец.

— Ух, какие мы смелые стали, — покачал головой Красавчик Берти. — Думаешь, Мюллер сможет тебя защитить?

«Кто такой Мюллер? Он говорит о Вольфганге?», — Кристиану даже стало немного обидно, что фамилию художника он узнал не от него самого, а от своего врага.

— Не слишком-то обольщайся. Ты для него вроде забавной зверюшки. Надоешь — прогонит. И уж тем более не заступится.

Бертрам сделал шаг вперёд, и Кристиан невольно попятился, но взял себя в руки и остановился.

— Я и не рассчитываю, — это было правдой: парень не хотел втягивать нового друга в свои проблемы. — Ты, конечно, можешь поставить меня на колени, заставить открыть рот пошире… только знай — хуй твой я откушу. Можешь выдавить мне глаз, может, даже оба, только всё равно сдохнешь от кровопотери. Ну а если нет… согласись, без члена твоя жизнь станет несколько скучнее.
— Давай проверим? — оскалился Бертрам.

И тут на тонкую фанерную дверь обрушился град ударов. Кажется, стучали ногой.

— Не заперто! — крикнул Кристиан, с вызовом глянув на противника: ну, что ты сделаешь?
— Везучий ты, сучёнок, — покачал головой Берти.
— Во, я его обратно приташшил, — на пороге возник Рыжий, двумя руками прижимающий к себе массивный телевизор.
— Ага, спасибо.

Бертрам бочком протиснулся мимо Гюнтера. Мужчины смерили друг друга угрюмыми, оценивающими взглядами.

— Это кто был?
— Мудак из прошлой жизни, — проворчал Кристиан, отходя в сторону и не мешая могильщику подключать телевизор. — В следующий раз как увидишь — гони его граблями.
— Уж непременно, — мечтательно улыбнулся Гюнтер, обнажив жёлтые крепкие зубы. Ему было всё равно, что за тёрки у безносого с Кристи, главное, что он ему с первого взгляда не понравился.
— Ну, бывай!

Кристиан махнул ему на прощание и заперся. А после обессилено сполз по стене — ноги враз сделались ватными — и обхватил голову руками. Бертрам знает, где он живёт.

Больше он не чувствовал себя в безопасности.

***

Вольфганг проснулся от громкого чавканья. Он с полминуты лежал, прислушиваясь и гадая, кто бы это мог быть. Неужели Никки вернулся и устроил себе День Свиньи, подъедая всё, что на глаза попадется? Но нет, звук был не из кухни.

Вольфганг осенил себя крестным знамением и нащупал на тумбочке красный искусственный член и склянку с елеем из Лурда — подарки модного режиссера Альмодовара. Собрался с духом, сосчитал до пяти — и с громким боевым криком выскочил из постели прямо в центр комнаты, затопал и бешено заозирался, готовый дать бой врагам, видимым и невидимым.

Что-то стремительно кинулось тут же через всю спальню и исчезло в углу. Это была Мышь.

Вольфганг подошел ближе и увидел, что носок на столе немного распорот — прогрызен с одного края. В тупом волнении он пересчитал пилюли — все были на месте, но одна капсула оказалась надкушена и ополовинена. Кажется, Мышь конкретно подсела.

Укоризненно покачав головой, Вольфганг спрятал лекарство в жестяную коробку от чая. Подпорченную капсулу он демонстративно отложил на пол.

Из норы доносилось громкое энергичное шебуршение. Мышь здоровела не по дням, а по часам — края норы были раскрошены и как будто бы опалены.

Падение кукушки застало Вольфганга в ванной. Он как раз чистил зубы, размышляя — выгонят его из университета в этом году, или он сам выгонит куратора — ссаными тряпками, как и обещал в их последнюю встречу. Признаться, второй вариант Вольфгангу нравился больше.

На учебе он откровенно скучал. То есть, конечно, университет многое ему дал: именно там он встретил когда-то Никки, да и курсы по античному театру, коррекционной педагогике и языку суахили ему очень нравились, но сейчас обучение как будто зашло в тупик — лучшие преподаватели самоустранились, и всё взяли в свои руки бодрые дилетанты из тошнотворно-тупого актива. Вольфганг пару раз приходил на пары по социологии и находил там дискуссионный клуб в лучших традициях Андреа Дворкин. Тогда-то он и понял впервые, зачем нужны лифчики — подобно любой буржуазной цензуре, они охраняют мир от крайних проявлений как красоты, так и уродства.

Но оставались и другие предметы, и история искусств была страшнейшим из них. Ее вёл старый педант, замшелый и косный. И он почему-то невзлюбил Вольфганга — наверно, за счет ассоциаций с ненавистными авангардистами. Но и от него можно было откупиться — старательно выполненными эссе. Так что сегодняшний день Вольфганг решил посвятить все же учебе — один реферат на тему символики жеста в живописи французского Романтизма, и он свободен на месяц.

Печатная машинка ждала на столе, окруженная собранными при похмельном блуждании в ночи книгами. Оставалось только решить — использовать красивую сиреневую бумагу или обычную белую? Сиреневой было чуть жаль, но на ней приятней было печатать. Вольфганг подкинул мыло — выпала решка, — и взял обычную.

***

— Расчёт! — рявкнул Кристиан, врываясь в контору. Он хотел убивать.
— С ума съехал, что ли? — меланхолично поинтересовалась секретарша и выщипнула со щеки седой волос. — Фух, наркоман…
— Быстро дала мне расчёт! — Кристиан с размаху грохнул свою сумку на стол. Щербатая чашечка подпрыгнула и перевернулась, заливая всё сладким чаем, но это было неважно.

Кристиан тяжело, громко дышал, уже готовый рукоприкладствовать. «Расчет» пришел ему в голову как-то случайно. Он не был уверен, что срочное увольнение с выплатой денег именно так называется — но старуха вдруг всё поняла и полезла куда-то в стеллаж за бумагами. Ей было не впервой рассчитывать буйных — недаром она совмещала должности кадровика, бухгалтера и штатного медиума.

— У вас что здесь, двор проходной? — сказал Кристиан уже тише. — И вообще, почему вы даете информацию…
— Распишись тут, тут и здесь еще, — старуха ткнула пальцем с лиловым ногтем в какие-то пустые поля. Кажется, ей было даже приятно почувствовать себя опять нужной, выполняющей ответственную работу, да еще и опасную — она-то своё дело знает, не то что эти кадровички из новых, которые приедут раз в месяц и рады!.. Бабка довольно сопела и хищно причмокивала.

Кристиан не глядя подмахнул всё. После того, как он остался один, отчаяние охватило его — непроницаемая, черная пелена. И вдруг в этой тьме лучом блеснула светлая мысль: бежать. Бежать срочно. Неважно, куда — главное, чтобы Бертрам не знал адреса. Второпях он покидал в сумку вещи — всю одежду и бритву, — и решительно прошагал в контору, как прежде по школьному коридору — гневно сопя и смотря на мир через ноздри.

— А последнее — это отказ от казенной квартеры, — довольно проквакала старуха.
— Да я знаю, — буркнул Кристиан, возвращая ей ручку. — Спасибо.

Он машинально смел со стола конверт — пересчитывать деньги не стал, всё равно знал, что там много не будет. Так… Штольцу он потом всё расскажет, а Гюнтер — так тот даже обрадуется. Значит, всё? Всё…

Когда Кристиан уже взялся за липкую дверную ручку, в спину ему прилетело:
— А что ходят… так без тебя не ходили. Как ты появился, так и началось, ишь — «двор проходной»!

Кристиан ничего не сказал. Просто не хотел связываться — только помотал головой и сглотнул, смаргивая невольные слезы. Он опять был бездомным. Ну и славно. Не прощаясь, Кристиан сделал шаг за порог.

Лишь только хлопнула за ним дверь, старуха воровато огляделась и притянула к себе телефон.

— Алло? Да, ушел. Как вы говорили — сразу-то и ушел. Фух, наркоман!..

***

Вольфганг дописывал заключение. На удивление работа шла быстро — кажется, он ухватил вдохновение за хвост, и слова лились легко и свободно. Всё-таки пилюли графини — вещь.

И тут его прервал стук в дверь — какой-то робкий, неуверенный. О, Вольфганг знал, кто мог так стучать. Ну что за надоеда, ведь объяснили ему на чистейшем немецком (с лёгкой примесью нижнесаксонского акцента), что сегодня никаких увеселений не будет.

Вольфганг высунулся из-за приоткрытой двери и страдальчески воззрился на Кристиана:
— Ну я же предупрежда-ал!

Кристиан опустил голову и тяжело вздохнул.

— Что на этот раз?
— Я уволился. И… в общем, мне надо где-то переночевать. Ты не знаешь, кто-нибудь пустил бы меня перекантоваться? На одну ночь всего.

Художник страдальчески закатил глаза: «вот горюшко-то», но открыл дверь шире, впуская.

Кристиан кинул сумку на пол и нерешительно вышагнул из одного сапога.

— Ладно, чего уж, — поморщился Вольфганг. И уже громче продолжил: — Значит так, если хочешь есть — иди на кухню, что найдёшь — то твоё. Хочешь почитать — бери что угодно. Главное — молча. Понял? Пока я не освобожусь, никаких…
— Хорошо-хорошо, — Кристиан вскинул ладони в примирительном жесте. — Извини, я правда не хотел тебя беспокоить, но…
— Но куда ж тебе ещё пойти, — снисходительно фыркнул художник.

Парень покраснел и опустил взгляд.

 

Следующий час прошёл под перестук клавиш и бормотание Вольфганга. Кристиан ушёл на кухню, чтобы ему не мешать, и читал выхваченную наугад книжку. Это оказалась шумеро-аккадская мифология. И, как он вскоре убедился, греческие кровосмесительные мифы меркли в сравнении с нею.

— Вот и всё! — бодро возвестил Мюллер, войдя на кухню. Он снял с оленьих рогов кружку со злобно скалящимися лимончиками и налил себе чаю. — Теперь рассказывай, что там у тебя.

Кристиан — в который раз — тяжело вздохнул, отложил книгу на край стола и отвернулся к окну.

— Да так… Ты вовсе не обязан выслушивать мои…
— Нет уж, дорогуша. Раз ты пришёл сюда, выкладывай всё как есть.

Несмотря на то, что сказано это было с раздражением, Кристиан почувствовал себя ободрённым — Вольфгангу не всё равно!

Он пересказал сегодняшние события, вскользь упомянув столкновение на пустыре, и вздрогнул от неожиданности, когда художник вдруг грохнул кружкой об стол и вскочил:
— Этот вульгарный снаффер подкараулил тебя, и ты ничего мне не сказал?!

Кристиан растерянно хлопал глазами и не понимал, почему Вольфганг так разозлился. Он метался по кухне, матерясь сквозь зубы и гневно сверкая глазами.

— Ладно, — Мюллер, наконец, остановился и сурово посмотрел на притихшего гостя, — оставайся у меня.

Кристиан уже даже не силился понять, что происходит и как одно связано с другим. Главное, что Вольфганг разрешил ему остаться.

— Спасибо! — парень зачем-то вскочил, едва не опрокинув табурет. — Правда, я только переночую, а потом…

Вольфганг фыркнул: вот же непонятливый!

— Можешь совсем оставаться.

Ноги подогнулись, и Кристиан с каким-то костяным стуком рухнул обратно на табуретку. Он боялся поверить своему счастью. Вольфганг не только не гнал его, но и…

— Однако моё великодушие имеет цену, — многозначительно прищурился Мюллер.

Юноша похолодел: неужели он собирается сделать из него содержанку какую-то? Крыша над головой в обмен на секс? Чёрт, да он сам хотел Вольфганга, но если на таких условиях, то это… гадко и мерзко!

— Ты вообще слышал, что я сейчас сказал?
— И-извини, мне что-то… нехорошо, — Кристиан тряхнул головой, спрятался за упавшими на лицо волосами.
— Я говорю: будешь писать — если почерк хороший, или печатать — если не очень, — конспекты. Ничего сложного. И тебе даже на пользу пойдёт — самообразование. Согласен?

Кристиан истово закивал. Господи, да как он вообще мог подумать, что Вольфганг может предложить ему что-то такое… унизительное?

— Прекрасно, — проурчал художник. Если всё пойдёт по плану, его всё-таки не отчислят.

***

— Э-это всё? — Кристиан в ужасе смотрел на целую гору тетрадей, которую грохнул перед ним на стол Вольфганг.
— Нет. Это то, что удалось взять у добрых людей. До понедельника.
— А. Ясно, — Кристиан осторожно приоткрыл верхнюю — «Правовые вопросы организации зрелищных мероприятий». Учитывая радикализм Вольфганга, этот предмет явно был ему очень нужен.
— Переписывай вот сюда, вот сюда, да, — Вольфганг подпихнул ему под руку девственно чистый блокнот на спирали. — Хотя нет, стой, сначала напиши что-нибудь. Но не в нем.

Кристиан удивленно чиркнул на ближайшей бумажке первое, что пришло в голову.

— Это «мама»? — осторожно поинтересовался Вольфганг.
— Нет, это «люггер», — Кристиан и сам не знал, почему ему пришла мысль об оружии. Наверное, стресс сказывался.
— Ох. Лучше печатай, — Вольфганг махнул рукой. — Бумагу заправить сможешь?

Кристиан фыркнул с шутливой обидой:
— Естественно.
— Отлично! — Вольфганг потер руки. — Тогда трудись, а я пойду, прогуляюсь. Чаёк, лента, мышь!

И, прежде чем Кристиан успел что-либо ответить, унесся в прихожую — чуть не упав через сумку, впрыгнул в ботинки, схватил куртку с вешалки и был таков.

Кристиан с минуту сидел, не в силах поверить в случившееся. Он… дома у Вольфганга, и ему можно остаться? Хотелось сделать что-нибудь очень глупое, например, забраться в постель или помыть голову с его шампунем, чтобы впитать этот чудесный мятно-лаймовый запах. Или надеть какую-нибудь из рубашек — хотя бы на минуту, просто почувствовать, как ткань касается кожи… Кристиан понял, что густо краснеет — он представил почему-то себя в платье «Дорис». Что-то подсказывало — его Вольфганг носит на голое тело.

Но надо было работать. Кристиан вздохнул и осторожно взял в руки чистый листок. Знать бы еще, как там заправляют эту бумагу…

***

Вольфганг сосредоточенно загибал пальцы — всё ли купил? Мука, молоко, яйца, дрожжи, журнал про лечебное голодание, две лакричные палочки и пара красных носков уютно уместились в сетке-авоське. На самом деле это была любимая кофта Никки, но надо же было где-то носить покупки. Кажется, и вправду всё. Можно приготовить булочки и омлет. А можно съесть всё сырым — кроме муки, конечно. Но сегодня у Вольфганга приключилось творческое настроение.

От таблеток графини его явно перло. Он принял с утра одну капсулу для разгона — к обеду тягучая остаточная боль в ребре абсолютно прошла, и он даже смог поплясать. И того более — царапина на самой замечательной части его юного тела исчезла, будто и не было. Лекарство отлично способствовало регенерации. Вольфганг едва удержался, чтобы не вырезать на себе что-то на пробу — быстро ли затянется рана. Он и так знал, что быстро.

Наверно, из-за этого лихорадочного оживления он не смог ужаснуться как следует злодейству Бертрама. Мудак продолжал — и это было логично. Вот только почему ему нужен именно этот парень?.. Вольфганг усмехнулся — а ведь это напоминает схватку за душу. Только неизвестно еще, кто из них силы зла: всё-таки, переписывание бреда по теологии — это та еще форма насилия. Посмаковав эту демонически мрачную мысль, Вольфганг направился на любимую почту — вспомнил, что не переводил еще с последнего заработка денег Максу. Под нос себе он бормотал: «Кто молодец? Я молодец! Кого у нас не выгонят из универа?..»

***

Изведя пару листов, Кристиан наконец понял, как правильно нужно вставлять бумагу. Он бодро стучал по клавишам, не забывая сдвигать каретку. Уже закончил два конспекта (что-то подсказывало ему, что те, у кого Вольфганг взял тетради, прогуливали не меньше него) и теперь взялся за третий, по истории литературы. Он поймал себя на мысли, что работает с удовольствием — то ли всё ещё искрила радость от того, что он теперь будет жить у Вольфганга, то ли ему просто нравилось быть для художника полезным.

Кристиан вздрогнул, услышав скрип двери, но тут же взял себя в руки — это вернулся нерадивый студент. Бертрам сюда уж наверняка не сунется.

— Ты что будешь: булочки или нерождённых птичьих детей? — с порога осведомился Мюллер.
— Даже не знаю, — пожал плечами юноша, продолжая печатать. — Мне всё равно.
— Так, значит, ты только мясо и рыбу не ешь? — уточнил Вольфганг.
— Ну да. А это важно? — Кристиан обернулся к нему, озадаченно нахмурившись.
— Наверное, — откликнулся Вольфганг с кухни. — Должен же я знать, чем тебя кормить.

Кристиан покраснел. Вольфганг, что, заботится о нём?

Художник тщательно вымыл руки и вернулся к разложенным на кухонном столе покупкам. Так… булочки или омлет? Пожарить или постряпать? Он прислушался к себе. Хотелось выпечки. Но это долго… Он раздумывал ещё некоторое время, пока его не прервал звонок телефона.

Вольфганг быстренько примчался в комнату, схватил аппарат со стола и унёс на кухню, благо провод позволял. Нечего Кристиану подслушивать чужие разговоры.

— Алёу?
— Дорис!

Вольфганг замер. Он дал свой номер Максу со строжайшим наказом звонить только в самом крайнем случае (если б мать знала, что у него есть телефон, непременно стала бы названивать каждый вечер, чтобы проверить дома ли он, не шастает ли по полным опасностей берлинским улицам). Судя по отчаянному срывающемуся голосу, этот случай настал.

— Макс, что случилось? — Вольфганг сжал трубку, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Приезжай! — сдавленно проорал брат. Кажется, он очень старался себя не выдать, хоть и был на грани истерики.
— Да что случилось, объясни?!
— Приезжай! — всхлипнул Макс и бросил трубку.

Вольфганг поставил телефон на подоконник и сделал три медленных глубоких вдоха. Так, руки вроде не дрожат…

Он быстро столкал все покупки в холодильник (вместе с носками) и прошёл в комнату. Кристиан продолжал усердно печатать. Молодец какой.

— Мне нужно срочно уехать.
— Что? — вскинул голову парень.
— Уехать, говорю, надо. Мне. Срочно, — Вольфганг накинул на плечи джинсовку и раздражённо пересчитывал деньги. На билет хватало. Успеть бы на рейс… Если что, можно добраться и автостопом — всего-то час езды, но пока поймаешь нужную попутку, столько времени будет потрачено.
— А… когда ты вернёшься? — Кристиан нерешительно поднялся и замер возле стола.
— Не знаю, скорее всего, завтра днём или вечером. Закройся на замок и занимайся делом, — напутствовал Вольфганг уже с лестничной площадки.
— Хорошо. Удачи, — Кристиан запер за ним дверь и, скрестив руки на груди, огляделся. Итак, он остался один в чужой квартире. Здорово, что Вольфганг так доверяет ему, но юноша не мог отделаться от беспокойства — что у него случилось? Почему он так торопился? И кто это звонил?

Мышь высунулась из норки, пискнула, видимо, приветствуя нового жильца, и деловито шмыгнула под диван. Кристиан проводил её взглядом и улыбнулся — теперь он тоже стал частью странной, необычной жизни Вольфганга.

Он дал себе зарок: обязательно перепечатать конспекты — все и как можно быстрей. Вольфганг ему доверяет, а доверие надо оправдывать. Вот закончит с работой — тогда можно будет и осмотреться. Кто не работает, тот не ест… Эти и прочие разумные мысли звучали в голове юноши строгим голосом Вольфганга — но ноги как будто сами тянули Кристиана в другую комнату.

На пороге спальни он задержался — привлекли внимание карандашные отметки на косяке. Похоже, Вольфганг каждые полгода тщательно фиксировал свой рост: метр семьдесят восемь и пять, метр семьдесят девять… метр семьдесят восемь и девять (наверное, день был плохой) — и, наконец, метр восемьдесят и два. Последняя отметка была обведена умильным сердечком. Кристиан рассеянно подумал, что Вольфганг вряд ли еще вырастет, а вот он… Юноша рассмеялся и помотал головой.

Комната была полна прекрасных вещей, но его влекла одна, определенная. Затаив дыхание, Кристиан подошел к шкафу — огромный, темный, старинный, тот возвышался до потолка. Кристиан огляделся зачем-то, воровато задернул шторы и скрипнул лаковой дверцей.

Глаза у него разбежались. Три десятка рубашек и пиджаков висели на одинаковых белых плечиках, и нечто магическое было в этом единообразии. Сбоку таилось что-то в чехле — наверное, то шелковое платье для «Дорис». Снизу стояли ботинки и две пары туфель — черные лодочки и высокие серебристые шпильки.

Кристиан сдавленно выдохнул. Всё казалось ему невероятно прекрасным: черные, белые, клетчатые — даже красная, как у Kraftwerk! — хлопковые и шелковые, викторианские с жабо и простые и скромные, рубашки являли образ Рая земного. Твидовые пиджаки, в таком случае, представляли собой лимб.

Кристиан осторожно вытащил одну, белую и с кружевами рубашку. Она была на Вольфганге в тот день, когда он спас Кристиана от обезумевшего трансвестита. А эту, клетчатую, он надевал в их первую встречу на кладбище… Ее Кристиан тоже вытащил — прижал к лицу и жадно вдохнул аромат, неуловимый и горьковатый.

Словом, спустя полчаса рубашки покрывали собой все поверхности в комнате — лежали на кровати, столе, на полу, висели на манекене и ручках шкафа. Это Кристиану пришла в голову нелепая, но восхитительно приятная мысль — вдоволь надышаться, насытиться этим запахом. Хотя бы так — если большее ему не светит…

Он стянул футболку и поочередно примерял все подряд — начал с той, черной, которую Вольфганг хотел ему подарить. Вероятно, ее недавно стирали — она просто отдавала сейчас порошком. А вот красная, крафтверковская, сохранила явственно человеческий, даже чуть терпкий отголосок пота. Что-то подсказывало: в шкаф ее вешал не Вольфганг.

Кристиан стоял перед огромным, в рост, зеркалом, накинув на плечи полосатую большую рубашку, сине-серую, чуть заношенную — наверно, любимую. Пустые рукава он прижал к груди — так можно было представить, что Вольфганг его обнимает…

Внезапно раздался скрежет замка в прихожей. Кристиан мигом врос в пол, каменея от ужаса: неужели художник так быстро вернулся?! Что он подумает?!!

Щеки залило краской, в висках застучало. Кристиан откинул рубашку и заметался по комнате в поисках своей одежды. Как назло, футболка куда-то делась — наверно, лежала под слоем мюллеровых богатств. С безумной, невыносимою ясностью юноша понял: сейчас всё раскроется. Всё закончится, рухнет в черную бездну. Армагеддон, апокалипсис и полное подтверждение его скрытого пидорства.

Ну и пусть.

Стараясь не слишком дрожать, Кристиан выпрямился, развернул плечи и гордо ступил за порог, готовый к любым проявлениям хозяйского — законного — гнева. «Да, Вольфганг, мне чертовски нравятся твои вещи. А еще больше мне нравишься ты!».

— Мм, привет, — кивнул ему Никки.

Он склонился над столом в общей комнате и деловито рылся в конспектах. Как всегда, в клетчатом — лесоруб прямо, с мерзкими своими кусками бороды на щеках, он показался Кристиану каким-то пугающим. Кто знает, насколько у них с Вольфгангом свободные отношения?.. Вдруг он ревнив?

Юноша застыл в дверях спальни, полуголый и жалкий. Ему и в голову не приходило, что у друга Мюллера может быть ключ.

— Я принес еще, — Николаус помахал парой тетрадок.
— А… Спасибо, — выдавил Кристиан. — А мы тут… я тут переписываю. Вот.

Никки скосил на него черный жучиный глаз и слегка улыбнулся, мол, знаю я, как вы переписываете. Кристиану сделалось не по себе: иногда говорят о раздевающих взглядах — а этот так снимал кожу. Юноша невольно скрестил на груди руки — хотелось как-то закрыться.

— А Вольфганг… — Никки сделал шаг в сторону спальни. В ту же секунду Кристиан захлопнул за спиной дверь и преградил ему путь. Он стоял, громко дыша и подрагивая словно тополь, и ни за что на свете не пустил бы проклятого Никки в комнату. Тот усмехнулся.

— Когда проснется, скажи ему, что я принес историю кинематографа. Обе части.
— А… а, да. Ага, — просипел Кристиан. — Хорошо.
— Удачного переписывания, — оскалился Никки.

Когда друг — друг ли? — ушел, Кристиан еще с минуту стоял, не в силах унять нервную дрожь. Кажется, он совершенно по-глупому подставил Вольфганга. А ведь тот так ему доверяет…

Кристиан не знал, что как раз в эту минуту Вольфганг корчился на тесном сидении рейсового автобуса, еле сдерживая паранойю. До него наконец-то дошло, что он оставил в квартире почти незнакомого парня и едет теперь в свой маленький город — чтобы найти там… он очень надеялся, что живого и целого Макса.

Перед мысленным взором Мюллера творились ужасные вещи: Кристиан, одержимый шлюхаческой мелочной злобой, выливает в ванну его чудесный шампунь и устраивает пенную тусу. Потом пьет из его любимой чашки для сока молоко — молоко! — и не моет ее. И, наконец, решает покреативничать и подкладывает всюду канцелярские кнопки — везде, везде: на стулья, столы, в варенье, приклеивает их на клавиши аккордеона, сидение унитаза и кнопку дверного звонка, создавая бессмысленный плеоназм…

Вольфганг помотал головой. Отходняк с таблеток графини явственно напомнил ему советские злые спиды. Тупая жадная подозрительность и судороги в ногах. Только там, чуть закрываешь глаза, не виделись лисы. А в целом — та же фигня.

***

Кристиан потратил не меньше пары часов, развешивая рубашки. На зрительную память он никогда не жаловался — вроде бы повесил всё на свои места, но вдруг Вольфганг что-нибудь заметит? Н-да, неудобно получится… Решимость сказать ему всё как есть давно уже улетучилась.

Покончив с рубашками, Кристиан заварил себе крепкий чай и принялся дальше перепечатывать конспекты. Понедельник не завтра, он успеет в любом случае, если, конечно, не подкинут ещё… Шея и спина начали затекать, да и руки уже устали, но Кристиан упорно продолжал набирать текст — хотелось успеть как можно больше. И не думать о визите Николауса.

Юноша взвыл сквозь зубы и обхватил голову: Никки наверняка съязвит что-нибудь о «переписывании», а Вольфганг ни сном, ни духом… и как выкручиваться?

 

Было уже далеко за полночь. Кристиан зевал, но продолжал перепечатывать — теперь гораздо медленнее, потому что строчки в тетрадях упорно расплывались, и приходилось по нескольку раз перечитывать одно и то же предложение, чтобы понять смысл.

За дверью раздался странный шорох. Наверное, кто-то из жильцов что-то протащил мимо. Например, труп, обмотанный полиэтиленом. Кристиан помотал головой: и придёт же такое в голову. Странный звук снова повторился. Кто-то был за дверью. Парень сглотнул и замер, прислушиваясь. Звук повторился. А после раздалось неприятное, оглушительное в ночной тишине царапанье — кто-то пытался вскрыть замок.

Кристиан нервно облизал сухие губы и, неслышно ступая, прокрался в прихожую. Может, это вернулся Вольфганг? Судя по всему, пьяный, раз не может попасть ключом в замочную скважину… Но за дверью не было слышно пьяных чертыханий или чего-то подобного. Кто-то молча скрежетал и, кажется, сопел.

Кристиан опасливо заглянул в глазок и отпрянул, зажав рот.

Бертрам!

В этот же момент дверь вздрогнула от мощного удара. За ним последовал ещё один. Кристиан в ужасе смотрел на сотрясающуюся дверь и не мог пошевелиться.

— Я знаю, что ты там один. Думал, сможешь спрятаться? — Бертрам захохотал, пьяно и зло.

Кристиан задыхался от ужаса. Он ловил ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, но его катастрофически не хватало. Он сдавленно всхлипнул, упал на колени, пытаясь вдохнуть…

И проснулся.

За окном серел рассвет – тот час, когда ночь выцветает, будто старая газетная страница. Парень застонал, попробовав приподнять голову со стола — шея затекла, спина совсем одеревенела. И правую руку он отлежал. Её покалывало, как будто иголками.

Значит… всё это было всего лишь сном.

Кристиан поёжился и перебрался на диван, но страх мешал заснуть: что, если кошмар повторится?..

Он вздрогнул, заслышав вдруг шорох, но это шастала Мышь. Юноша скорчился, подтянув колени к груди, и попытался думать о чём-нибудь хорошем. Не получалось. Он хотел, чтобы Вольфганг поскорее вернулся.

Полежав так минут пять, Кристиан поднялся и прошёл в спальню. Ему захотелось забраться под тёплое одеяло, уткнуться лицом в подушки, на которых спал Вольфганг, ещё раз вдохнуть его запах, но он не посмел. Застав его в своей постели художник наверняка его выставит.

И тут он заметил пиджак на полу, почти запинанный под кровать. Вот же лошара — уронил, пока развешивал, и совсем забыл про него.

Юноша вернулся на диван, прижимая к себе находку. От пиджака пахло Вольфгангом, и Кристиан представил, что он лежит, уткнувшись художнику в плечо. Сразу стало спокойнее. Он погладил грубоватую ткань, потёрся об неё щекой, и, обернувшись рукавами, вскоре заснул.

***

Вольфганг возвращался домой. Голуби взлетали у него из-под ног, раздражённо курлыкая, а он приплясывал и, улыбаясь, покачивал головой: ай да Макс, ай да паршивец, поймал на драму!

Всё было славно: он повидался с родителями и мелким подлецом, октябрьское солнце светило, опавшие листья приятно шуршали под ногами, а дома его ждали перепечатанные конспекты.

Вольфганг легко перепрыгнул через песочницу, когда заметил, что возле подъезда остановился чёрный исцарапанный автомобиль. Бертрам хлопнул дверцей, и деловито вошёл в подъезд.

Утро резко перестало быть чудным.

Вольфганг подхватил с земли пластмассовый синий совок и прибавил скорости. Ему совсем не хотелось, чтобы скотина-Бертрам трогал его красивую дверь — казалось, везде эта туша оставит жирные пятна.

«Вот тупица, — с досадой прошипел под нос Мюллер. — Симулякрить тебя через дискурс!»

Вольфганг скользнул в подъезд, тихо притворив дверь. Одышливо, медленно Бертрам поднимался. Массивная фигура была уже вверху пролета, когда Вольфганг спросил:
— И что ты забыл?

И он готов был поклясться — Бертрам вздрогнул. Ему не показалось — здоровяк тупо, механически испугался. Конечно, он тут же узнал, понял — набычился и проквакал:
— Ну, как тебе мой подарок?
— Обернись, — приказал Вольфганг. — Обернулся!

Голос эхом разнесся по тёмной лестнице, словно в пещере. Бертрам покачал головой — заходили волнами складки кожи на шее. Мол, вот же тупица, беньяминить тебя через Барта. И нехотя, плавно развернул свое тело.

— Не приходи сюда больше, — сказал Вольфганг раздельно и четко. — Никогда, понял?
— Ну, это как захочет теперь наш дружок, — оскалившись, начал Бертрам извечную песню. — Знаешь, ему так понравилось, когда я вчера его трахал…

В следующую секунду детский совок ударил его прямо промеж глаз. Вольфганг и сам не знал, откуда такая меткость. Злость как всегда помогала. Хотя, вообще, следовало бы залепить в грязный рот.

В пару шагов преодолев весь пролет, Вольфганг поднял обломок пластмассовой ручки и изо всех сил ткнул Бертрама в плечо. На черном плаще крови было не видно, но ткань поддалась — кажется, получилось пробить насквозь, — а Бертрам взвыл:
— Сученыш! Ебаный педик!

Вольфганг оскалился ему прямо в лицо: да, я такой! — и толкнул Бертрама вниз по ступеням. Но тот удержался — чудом каким-то устоял на ногах, лишь покачнулся немного — уже сам вцепился в Вольфганга и швырнул его на перила.

Вольфганг знал, что сейчас будет. И все равно боль была оскорбительно резкой. Конечно же, восьмое справа ребро.

— Ну как? — Бертрам запустил цепкие пальцы ему в волосы, заставляя согнуться сильнее — через перила, в колени лицом. — Нравится такая поза?

Вольфганг хотел прошипеть: «Пошел на хуй!», но понял — если раскроет рот, станет просто орать. Весь мир, казалось, сосредоточился в одной точке. Боль была нестерпимой — теперь-то точно осколок кости прорезал органы…

— Жаль, что здесь невысоко, — продолжал Бертрам ласково, кладя другую руку ему на бедро и придвигаясь чуть ближе. — Всего только второй этаж. Потому что когда твое переебанное всеми тело… Ой!

Он очень несолидно воскликнул и покатился вниз по ступеням. Вольфганг смог-таки сделать подножку и ударить Красавчика Берти в голень — сказывались тренировки в юности.

С грохотом Бертрам кувыркался, как большая странная кукла. Наконец, грузное тело подпрыгнуло и легло внизу лестницы темной, бесформенной грудой. Мюллер видел это краем глаза. Он… убил его? Сколько лет там у нас дают за непреднамеренное убийство?

Сейчас это всё было неважно. Вольфганг с трудом распрямился — внутри пульсировало и горело. Этот человек нападал на него. Он оборонялся. Соседи, как водится, ничего не видели. Всё?

Голова кружилась отчаянно, и почему-то во рту было горячо, влажно. Вольфганг сглотнул и почувствовал кровь.

***

Кристиан встрепенулся, лишь только услышал звук дверного замка. Сначала подумал, что дурной сон воплотился в реальность — сейчас на пороге появится Берти с кривою ухмылкой, протянет свои грязные руки… Но он увидел кое-что пострашнее.

— Вольфганг? — вопросительно произнес юноша, не веря глазам. — Вольфганг!

Кристиан скатился с дивана, отбросив пиджак, позабыв о том, что может подумать художник. Вольфганг еле стоял на ногах, и изо рта у него текла кровь, и…

— Всё… в порядке, — как можно спокойней произнес Мюллер. — Надо лечь.

Он протянул руку, и Кристиан помог ему дойти до дивана. Юноша чувствовал, что сходит с ума. Перед глазами плыло. Что значит «всё в порядке»?!!

— Ты… дрался? — зачем-то спросил он. «Нет, знаешь, сам сделал такое».

Вольфганг помотал головой – кажется, ему было тяжело говорить.

— Да… извини. Извини! — забормотал Кристиан. Он усадил художника на диван, помог поднять ноги — хотя остаточные знания школьного курса подсказывали, что нельзя менять позу… или наоборот необходимо…

— Таблетки, — произнес Вольфганг одними губами. Тут уж Кристиан не мог не блеснуть:
— Тебе нельзя. До приезда врача ничего нельзя принимать… пить там…
— Коробка от чая. В комнате, — Вольфганг мотнул головой. — И не надо… врача.

И Кристиан повиновался. Как лунатик, прошел он в спальню. Там, на рабочем столе, среди баночек с тушью, обрезков бумаги и сломанных перьев и вправду стояла жестяная коробка — Тадж-Махал в закатных лучах, что-то из мира, где люди не харкают кровью.

Кристиан молча протянул Вольфгангу горсть красно-белых пилюль. Тут же спохватился и побежал за водой — из-под крана, в чайнике как назло не оказалось — и надо же было всё выпить… Когда он вернулся, Вольфганг задумчиво и старательно жевал капсулы.

— И… и всё-таки, тебе нельзя, — сказал Кристиан и протянул Вольфгангу стакан.
— Пасиб, — художник улыбнулся алогичности действий. Бедный мальчик — и вправду напуган.

Лекарство тут же начало действовать. Сейчас Вольфганга не волновала возможная передозировка — главное, ушла боль, снова стало можно дышать, а в горле больше не поднимался тошный комок. Так. Еще минут пять он полежит, а потом спустится в подъезд и посмотрит, что там с Бертрамом — таки уполз или уже унесли?..

Кристиан плакал. Теперь — беззвучно. Он забился в угол за книжным шкафом и просто смотрел на художника, пристально, во все глаза — пытаясь запомнить. Внутри поднималась странная, тупая обида. Несправедливо всё было, жестоко — как будто сломанная слишком рано игрушка, которую долго ждал.

Вольфганг порадовался, что парень хоть не шумит и не бьется в конвульсиях. Молодец, уже хорошо. Хотя в вещах явно рылся — иначе как на бортике дивана оказался пиджак?..

Мюллер смог отвернуться к стене и рассеянно думал теперь о дегуманизации. Бертрам. Сегодня он поднял на снаффера руку. Он бил человека. Что он чувствовал, впечатывая пластмассу в уродливое злое лицо? Ничего. Не больше сожаления, чем если бы рыл песок. То ли это уродство исключало Бертрама из мира людей, то ли он сам, в попытке превознестись, почувствовать себя инженером человеческих судеб, чуть просчитался и попал в разряд каких-то минералов ходячих…

Тем временем, Кристиан вытер слезы и выдохнул. Он знал, что делать. Нельзя было терять ни минуты.

Вольфганг чуть обернулся, когда юноша встал с пола и машинным, механическим шагом прошел на кухню. Художника заинтересовал эффект освещения: почему-то перед глазами всё было слегка рыжеватым…

В следующий миг он услышал, как Кристиан чуть срывающимся, но решительным голосом диктует в телефонную трубку адрес.

— Да, Вольфганг Мюллер. Возраст не знаю. Наверно. У него… кровь. Пожалуйста, приезжайте скорей!..

Chapter Text

Всё плыло в тумане. Будто сквозь вату Кристиан услышал про перелом рёбер и возможные внутренние повреждения. Вольфганга унесли на носилках, хотя он порывался встать и идти самостоятельно.

Снова оставшись один, юноша запер дверь и сполз на пол. Уже почти привычно.

Всё из-за него! Кристиан даже не сомневался, что на Вольфганга напал Бертрам.

А что, если Вольфганг умрёт?

От этой мысли Кристиан похолодел. Капкан, расставленный Бертрамом, схлопнулся, и парню показалось, будто он услышал щелчок острых зубьев. Нет, это был даже не капкан — накатило удушье, перед глазами потемнело, будто его проглотил ужасный левиафан по имени Отчаяние и теперь начал заживо переваривать.

Юноша сжался в комок и заскулил: да что он этому громиле сделал? Почему Бертрам так методично пытается разрушить его жизнь, ломает всё, что ему дорого? Теперь и Вольфгангу досталось… неужели лишь потому, что не побрезговал общаться с ним, отбросом с Цоо?

Кристиан ещё немного покорчился от самоненависти, но всё-таки заставил себя успокоиться. Слезами он Вольфгангу не поможет. Всё должно обойтись — он теперь в надёжных руках врачей. В конце концов, на дворе не Средневековье, современная медицина чего-то да стоит… Его спасут, обязательно! Надо пойти в больницу, узнать, не нужно ли что — вдруг его надолго госпитализируют?

Первым делом Кристиан решил повесить на место пиджак. Теплилась слабая надежда, что художник в таком состоянии ничего не заметил — ему бы наверняка не понравилось, что навязавшийся лузер мнёт его вещи.

Кристиан открыл шкаф, нашёл нужную вешалку, и тут его внимание привлекли рамы, небрежно прислонённые к стенке шкафа. Вчера он их не заметил. Юноша не смог совладать с любопытством: наверняка это картины Вольфганга. Лисята, которых он уже видел, были работой, а это… это, должно быть, что-то настоящее.

Парень опустился на корточки, и осторожно вытащил верхнюю раму, развернул холстом к себе.

Сначала ему показалось, что картина написана кровью, но нет — от неё исходил запах краски. Впрочем, это не значит, что кровь не была добавлена прямо в неё.

Нервные красные мазки и отпечатки складывались в искажённый судорогой силуэт — изображённый (или изображённая) корчился, вывернув ноги — то ли это вид со спины, и безликий насаживается на что-то, то ли наоборот в фас, и тогда он лежит с неловко раздвинутыми бёдрами. Единственная ассоциация, вспыхнувшая при виде этой картины — боль. Мучительная, подавляющая. Кристиан не хотел смотреть на страшный красный цвет, но и оторваться не мог. Он не ожидал, что Вольфганг создаёт такое — жуткое и притягательное.

***

Вольфганг шёл по коридору, насвистывая. Он весело прокатился на машине «скорой помощи» со включенной мигалкой, после, в приёмном покое, вокруг него суетились врачи и медсёстры (но Мюллер представлял, что это восторженные журналисты и поклонники на его персональной выставке, всем им хотелось потрогать его, причаститься), а потом… потом они очень озадачились. Даже обвинили его в розыгрыше. В чудеса они не верили. Были перелом ребра, внутренние повреждения и кровотечения — и вдруг нет. Вместо них лишь старая, давно и благополучно зажившая, травма. Ни о какой госпитализации и речи не шло, поэтому странного пациента отпустили на все четыре стороны, хотя у пары старых пней в белых халатах был очень красноречивый взгляд «вот бы его на опыты».

Вольфганг чувствовал себя уникумом, хотя и понимал, что его заслуги в столь быстрой регенерации нет — всё таблетки графини.

На улице он снова, как и утром, радовался солнцу, палым листьям и разлетающимся птицам, но вдруг заметил знакомое лицо: на скамейке в больничном сквере сидела девушка с длинными каштановыми волосами, та самая, что была задействована с Кристианом в перформансе на вечеринке богемных снобов. Та же самая, что в прошлом году позировала в художественном классе и умудрилась обчистить куратора. Девица курила и лучилась благодушием. Её держал за руку какой-то белобрысый паренёк и смотрел влюблёнными глазами.

— Эй, привет, — подошёл к ним Вольфганг, — как там тебя… Кристиана?
— Она самая, — улыбнулась та неожиданно дружелюбно. — А ты что тут?
— Меня выписали! — поделился радостью Вольфганг. — А вы?..
— А мы откололись, — веско уронил парень.
— От партии? — не понял Мюллер.
— С черного, глупый ты! — рассмеялась Кристиана и положила голову на плечо пареньку.
— Ого, да вы круты, — присвистнул художник.
— С чем лежал? — парень поднял на Вольфганга недоверчивый взгляд.
— Травматический пневмоторакс, — по слогам произнес Мюллер.

Парень молча протянул ему руку и крепко пожал.

***

Кристиан доставал картины, одну за другой. Он старался не перепутать порядок, чтобы потом незаметно убрать — но очень скоро забыл и просто пожирал их глазами в каком-то восторге и ужасе. Когда невыносимо становилось смотреть на одну, он брал следующую — чтобы спуститься в новый круг ада.

Конечно, сказывались разыгравшиеся сейчас нервы, но Кристиану казалось: с этих полотен и вправду сочится кровь. Он не думал, что Вольфганг, веселый и взбалмошный, у которого на неделе семь пятниц, может так рисовать. В более спокойном состоянии юноша вспомнил бы понятие «колорит» — сейчас эта красная стихия казалась единственным из возможных в мире цветов. Искаженные, вывернутые тела, символически обозначенные — без лиц, а зачастую и без голов; сведенные до функции — раздвинутые ноги, объятия, борьба, пара сплетенных узлом, словно резиновых, рук… Материя искажалась, и Кристиан чувствовал, что стремительно теряет связь с реальностью — голова снова кружилась, сердце выскакивало из груди…

— А я не думаю, что экспансия остановлена. Наоборот! Таинственный Восток сменил джихад на денеры, и каждый турок из Кройцберга…

Кристиан вздрогнул. В прихожей открылась дверь — кто-то пришел, и говорил весело, торопливо. И это был голос Вольфганга. Неужели галлюцинации?..

— А я о чем? — раздался другой, хрипловатый. — Они скоро тут всё захватят. Раньше по-другому было, правда, Кристиана?
— Политики, — шутливо фыркнула девушка. — Ладно. Правда, конечно.

Кристиан замер. Этого не могло быть. Это было.

— А мы с Кристи и Детлефом тут торжество жизни празднуем. Привет еще раз, — Вольфганг — Вольфганг! живой и здоровый! — зашел в комнату и осекся. Он с удивлением воззрился на раскрытый шкаф и разложенные повсюду картины. Негромко кашлянул и поджал губы.

Кристиан виновато молчал. Он обернулся и смотрел на художника полными слёз глазами.

— Убери всё, пожалуйста, — сухо произнес Вольфганг. Он уже сделал шаг к выходу, когда Кристиан вдруг бросился ему в ноги, обнял колени и прижался щекой. Унизительно, по-собачьи ткнулся — потому что не знал, как еще разом сказать: «Я рад, что ты жив, хотя не знаю, как это возможно; пожалуйста, прости за любопытство и не сердись, ведь я очень тебя люблю».

Вольфганг остановился и негромко вздохнул. Он как раз заготовил красивую фразу про диверсионные поставки наркотиков из Стамбула в Берлин под видом муки для лаваша и совсем не хотел, чтобы реплика пропала даром. Вдруг Детлеф сам до этого догадается? Но чертов пацан держал крепко и явно настроился хорошо поваляться.

— Эмм… — Кристиана возникла в дверях. — Кто-то говорил про кайзеровский омлет?
— Кто-то хвастался булочками? — улыбнулся Вольфганг. — Пошли готовить, — он слегка подергал ногой, стряхивая Кристиана. — Ты будешь взбивать все яйца на свете!
— Привет, терпила, — снизошла до приветствия Кристиана. Похоже, происходящее ее абсолютно не удивляло.

На это следовало отвечать: «Привет, Следи За Дорогой» — но юноша сейчас был слишком счастлив и демотивирован для какого-либо остроумия.

***

— Я видел твои картины, — сказал Кристиан.
— Я понял, — Вольфганг хмыкнул и намотал еще пару витков проволоки на веточку елки. Теперь должно было держаться крепко.

Они провели прекрасный день вчетвером. Сначала долго и весело готовили булочки, омлет и какое-то блюдо, названия которого Кристиана не помнила, но уверяла, что оно точно французское. Потом с удовольствием ели — омлет, булочки и что-то вроде теста для пудинга или белого соуса, но тоже ужасно вкусное.

Кристиан и не представлял, что наркоманка — простите, бывшая наркоманка с Цоо — умеет отлично готовить. Девушка торжественно надела красный мюллеров фартук, который был ей почти до пола, и с удовольствием вертелась у плиты, а Кристиан сидел в уголке и послушно взбивал яйца, молоко с сахаром, тесто — словом, играл роль бессловесного кухонного комбайна.

Мужчины тем временем вели суровые мужские разговоры о геополитике, и Кристиан в очередной раз поразился, как Вольфганг умеет находить к каждому человеку подход. Белобрысого Детлефа интересовали экономические процессы, причем интерес его был не праздным, а очень деятельным. Он как раз хотел вернуться в училище, стать водопроводчиком. Вольфганг посоветовал ему как можно скорее вступить в профсоюз и расписывал плюсы легальной борьбы, а Кристиана лишь чуть усмехалась под нос: эх, мальчики-мальчики…

Ближе к вечеру они распрощались — Вольфганг и Детлеф пожали руки, а Кристиана так даже чмокнула художника в солнечное сплетение. Расстались они друзьями. Впрочем, Вольфганг совсем не удивился, когда недосчитался двух вилок и любимой ежовой рукавицы.

А теперь он медитативно реставрировал елку и пытался не раздражаться на собачьи повадки Кристиана. Юноша сидел на полу спальни и прожигал спину художника молящим взглядом. Вольфганг старался не дергать лопатками, хотя было ощутимо щекотно.

— Твои картины… они прекрасные, — наконец, родил Кристиан.
— Я не спрашивал твоего мнения, — промурлыкал Вольфганг, но тут же сжалился: — Однако, спасибо.
— Они потрясающие, все, правда, — Кристиан чувствовал, что снова сделает сейчас какую-то глупость. На языке вертелось: «Неужели тебе действительно бывало так больно?».

Вольфганг молчал и приматывал к ветке фонарик.

— А почему ты их не выставляешь? Или там не продашь, например? — не унимался Кристиан.
— Знаешь, я и сам-то на них нечасто смотрю, — Вольфганг улыбнулся. — Да и кто купит?

Кристиан осекся. Почему-то вдруг со всей ясностью он представил Бертрама. И вправду — кто еще купит боль, как не снафферы и порнографы?

— То-то же, — Вольфганг обернулся и потрепал его по волосам. — А если будешь таким любопытным, я оторву тебе нос!

Кристиан невольно поёжился.

Он смотрел на Вольфганга, увлечённо продолжающего возиться с ёлкой, и боялся поверить, что он действительно жив и, кажется, абсолютно здоров. Вдруг это очередной на редкость реалистичный сон?

— Ты так и собираешься весь вечер сидеть на полу и пялиться на меня? — сварливо поинтересовался художник.
— А… нет, конечно, — Кристиан поднялся с пола и поплёлся к столу в гостиной — его ждала оставшаяся половина конспектов.
— Вот и славненько, — Вольфганг покровительственно кивнул.

Говорят, что можно бесконечно смотреть на огонь, воду и то, как другой человек работает. Мюллеру надоело наблюдать за Кристианом уже через пять минут. К тому же, когда печатаешь не сам, перестук клавиш начинает очень раздражать.

— Я по делам, — нагло соврал Вольфганг. — Закройся на все замки и прежде чем открывать, смотри в глазок.

Кристиан покивал. Он беспокоился, как бы Вольфганг не влип в очередные неприятности, но его присутствие отвлекало. Хотелось забросить резко осточертевшие тетради, и просто молча наблюдать за Вольфгангом, пытаясь запомнить каждый его жест, выражения лица, взгляд пронзительных глаз… Нет, в самом деле, хорошо, что он уходит.

— Надеюсь, ты больше не станешь нигде рыться в моё отсутствие? Или ты уже всё, вплоть до мусорного ведра проверил?

Кристиан покраснел и обиженно засопел.

— Нигде я не рылся, это… случайно вышло.

Вольфганг криво усмехнулся, но не стал развивать тему. Сам виноват — пустил непонятно кого и даже не составил список прав и обязанностей, а так же правил и запретов для временно проживающего.

***

— Здра-а-авствуй, — проурчал Николаус, целуя Вольфганга в щёку. — Всё уже переписал?

Вольфганг отстранился и, прищурившись, взглянул на друга.

— Какой многозначительный тон я слышу.

Унтермёлен тонко улыбнулся, всем видом показывая: ты знаешь, о чём я говорю.

— Ну-ка, ну-ка, — Вольфганг схватил Никки за рукав и требовательно потянул, — выкладывай!
— Мю, не придуривайся! Я вчера принёс историю кинематографа, ты… спал, а Кристи не позволил тебя будить, что с его стороны, конечно, очень заботливо, но…
— Погоди! — властно взмахнув рукой, перебил друга Вольфганг. — В котором часу это было?
— Около девяти, — пожал плечами Николаус.

Мюллер рассмеялся и потрепал друга по бакенбардам:
— Рысь моя, не знаю, что ты себе навоображал, но меня и дома-то не было. Я в Вольфсбург ездил.

Николаус удивлённо воззрился на Вольфганга — кажется, он не врал, да и зачем ему? Тогда почему этот странный парнишка не пустил его в спальню? Приводил кого-то в отсутствие хозяина? Ерунда какая-то.

— Может, ты перестанешь сверлить меня взглядом и, наконец, пустишь в комнату? Или мне стоя на пороге рассказывать тебе о своих удивительных приключениях?
— Проходи-проходи, — спохватился Унтермёлен. — Есть будешь? Мне тут одна особа сверх гонорара ещё и коробку пирожных презентовала.
— Ох, и он ещё спрашивает? — всплеснул руками Вольфганг в притворном негодовании. Похоже, после столь ускоренной регенерации, его организм остро нуждался в подпитке. И сложных углеводах.

 

— …И представь себе, что же я обнаружил? Когда вылез из автобуса, страдая от ужасного тромбофлебита и сартровской тошноты, а? Ну, угадай. Макса! — Вольфганг всплеснул руками. — Паршивец соскучился. До этого он орал в трубку так, будто его запинает сейчас футбольная команда Вольфсбурга.
— А оказалось?.. — Николаус слушал внимательно и серьезно и, где надо, кивал. Настоящий товарищ.
— А оказалось, ему просто всё надоело, и он хочет в Берлин, — Вольфганг с удовольствием отхлебнул чая. — Но, вопреки ожиданиям, я не стал отмазывать его перед родителями. Они всё равно не отпустят.
— А сколько ему, я забыл? — нахмурился Никки.
— Через два месяца и девять дней ему можно будет законно делать всё, чем он уже с удовольствием занимается, — усмехнулся Вольфганг. — До этой радостной даты, если приспичит уехать, его вернут обратно с полицией. Я мать знаю.
— Если найдут, — добавил Никки, перекладывая себе на тарелку горку сахарной пудры.
— Это да, — кивнул Вольфганг.

Они сидели на кухне, залитой желтым электрическим светом. На плите уютно побулькивал чайник, пирожные — эклеры с заварным кремом — оказались успешно освоены, и на душе у Вольфганга было легко, когда Никки вдруг попросил:
— Мю, скажи мне еще одну вещь. Только честно.

Вольфганг закатил глаза — хорошие разговоры так не начинаются. Да и на Николауса это было совсем не похоже. Неужели ревнует?

— В общем, ты скажешь? — повторил Никки.
— Смотря, что это за вещь, — Вольфганг скривился. И тут сложности.
— Ты на быстрых сейчас? — Унтермёлен тревожно всматривался в лицо друга.
— В смысле? — оторопел Мюллер. — Ты про спиды, что ли?
— Да.
— Нет.
— Правда? — Никки смотрел с надеждой.
— Истинная, — фыркнул Вольфганг. — С чего бы мне тебе врать?
— Просто я беспокоюсь, пойми.
— Мм, — оценил Вольфганг заботу. — И что навело тебя на подобные мысли, о мой Калле Блумквист?
— Ну… — Никки замялся.
— Ем, но не толстею? — предположил Вольфганг. — Это всё солитеры.
— Да нет у тебя никаких солитеров! — не выдержал Николаус, и Вольфганг на мгновение возгордился — уж Никки-то мог это подтвердить.
— Бегаю и кричу? Так я всегда вроде…
— Нет, ты как будто другой. Вообще, другой.

Вольфганг вздохнул. Ну и что тут скажешь? Что люди меняются?

— Просто в универе проблемы, ты знаешь. Я, конечно, оставил это существо переписывать…
— Снова оставил? — поднял брови Николаус.
— Ну, устроит опять дефиле в моих тряпках. И что? — улыбнулся Вольфганг.
— Так ты думаешь?..
— Да не сомневаюсь. Вчера ты прервал его рубашечную вакханалию.

Друзья посмеялись. Наконец, Никки утер слезы, высморкался и сказал:
— В принципе, я его понимаю. Кстати, как он тебе?
— Пока не знаю, — Вольфганг пожал плечами. — И не стремлюсь узнавать.

На лице Николауса отразилось искреннее изумление. Как же так? Красивый влюбленный — совершеннолетний! — молодой натурал — и без дела валяется?..

— Понимаешь, он слишком странный, — признался Вольфганг. — Иногда хочется, но… думаешь, вдруг он снова стигматами весь покроется? Или еще что.
— Это не заразно, — махнул рукой Никки. — Надеюсь. Кстати, когда налюбуешься… не будешь против, если мы с ним пообщаемся?
— Я подумаю, — манерно протянул Вольфганг.

И вечер пошел по-прежнему хорошо и спокойно, будто ничего не случилось. Конечно, Вольфганг не рассказал другу про сломанное ребро — но всё равно, этой ночью изображая лихую наездницу, упорно скидывал с себя руки Никки, вызывая у того трепет и уважение.

***

Был уже третий час ночи. Кристиан допечатывал последний конспект, смаргивая набегающие слёзы. Куда опять ушёл Вольфганг? А если с ним что-то случилось? Юноша клял себя за то, что отпустил его и даже порадовался тогда.

Неизвестность давила на плечи. Кристиан не знал, где он и что с ним, где искать художника (и надо ли это делать), кому звонить. Единственное, что на данный момент в его силах — закончить возложенную на него работу.

Около четырёх утра всё было готово. Левая кисть затекла и неприятно похрустывала. Парень поднялся, рассеянно растирая её, и прошёлся по комнате. Всё-таки стоило лечь спать — что ещё оставалось? Очень хотелось надеяться, что когда он проснётся, Вольфганг уже вернётся.

Кристиан вдруг почувствовал укол обиды — наверняка художник где-нибудь развлекается, пока он тут места не находит от беспокойства. Что это за дела такие, растянувшиеся до самого утра? Как вариант: Мюллеру просто тягостно находиться с ним вместе, вот он и находит предлоги, чтобы сбежать из собственной квартиры. Нет, всё-таки, надо уходить отсюда, нельзя же так…

Кристиан твёрдо решил, что пойдёт завтра к Штольцу, расскажет ему всё как есть, и, может быть, мудрый могильщик снова поможет ему, как месяц назад.

Эта мысль немного успокоила юношу. Он остановился в начале очередного круга — у входной двери — и твёрдо решил лечь спать, пока не принялся в панике обзванивать больницы и морги. Кристиан скользнул взглядом по вешалке с верхней одеждой, и заметил сверху пиджак в тонкую полоску. Соблазн оказался велик. Юноша осторожно снял вещь — ценный артефакт! — с крючка, погасил свет, и свернулся на диване, снова не раскладывая его.

Наверное, пиджак давно не надевали — чайно-лаймово-мятный запах почти выдохся. Кристиан зарывался в немного колкую ткань лицом, представляя, что Вольфганг здесь, рядом. Он вернулся и совсем не сердится на него.

***

Мюллер вернулся в начале восьмого. Никки собрался в универ — разведать обстановку, и Вольфганг решил пойти с ним, хотя бы ради того, чтоб отметиться, но выйдя из подъезда, вспомнил о Кристиане. Бедолага, наверное, весь извёлся, потеряв его. Нехорошо как-то вышло.

Вольфганг неслышно прикрыл дверь и, тихо ступая, прошёл в комнату. Кристиан спал на аскетично не застеленном диване, прижимая к себе полосатый пиджак и уткнувшись в него лицом. Мюллер нахмурился: опять этот щегол трогает его вещи, но рассердиться по-настоящему не получилось — до того выглядело умилительно. К тому же, он вспомнил, что специально повесил пиджак на видное место.

Юноша пошевелился и сонно приоткрыл глаза. Моргнул, перевернулся на другой бок и вдруг, окончательно проснувшись, резко сел, уронив пиджак на пол.

— Ты вернулся!
— Само собой, — небрежно повёл плечами художник, ожидая, что сейчас на него посыплется град вполне справедливых упрёков «я тут горбачусь в поте лица, а ты шароёбишься неизвестно где». Не угадал.

Кристиан как-то сдавленно вздохнул и вдруг порывисто, как днём, обнял его, прижавшись щекой к животу. В горле теснились глупые слова. «Не уходи больше, — хотел сказать он. — Я сам уйду, правда. Если хочешь, прямо сейчас».

Вольфганг замер, растерявшись. А потом медленно, будто пугливого зверя, обнял Кристиана за плечи и погладил по голове.

— Не реви только.

Кристиан тяжело дышал, но орошать слезами рубашку вроде бы не собирался. Вольфганг улыбнулся ему — неожиданно тепло — сейчас это недоразумение со странными для натурала реакциями напомнило ему Макса, когда он был совсем мелким и пугался чего-нибудь. Он точно так же бежал к старшему брату, ища защиты или поддержки. Пожалуй, если закрыть глаза, можно представить, что это и правда Макс — к тому же, свежи были воспоминания о вчерашних обнимашках. Правда, младший давно уже не утыкался ему в живот вот так вот — он вымахал, и теперь Вольфганг оказывался прижатым к его груди. Впрочем, глаза можно было и не закрывать — Кристиан сам по себе был милым. Сейчас — даже умилительным в своём детском испуге.

Неожиданно снова шевельнулось раздражение: ему что, теперь и выйти никуда нельзя? Постоянно отчитываться? Таскать этого герра Натурала всюду с собой? Но тут же схлынуло, растворилось без следа — Кристиан так доверчиво прижимался к нему, и Вольфгангу это льстило. Приятно ощущать себя нужным и значимым.

— Ну чего? — Вольфганг улыбнулся и убрал с лица парня розоватую прядь. — Всё перепечатал?

Кристиан отчаянно закивал и рванулся — хотел продемонстрировать успехи, наверно, — но запутался в собственных длинных ногах и грохнулся на пол. Вольфганг еле удержался от смеха — ну и грация, прямо как корова на льду. Или, если добавить умильности — олененок.

— Ох. Чудо ты, — Вольфганг помог чуть сопящему от стыда и обиды Кристиану подняться.
— Я правда всё сделал, — заверил юноша.
— Молодец. Возьми на кухне лакричную палочку, — Вольфганг встряхнул свой пиджак и повесил на спинку дивана. — Он тебе так полюбился?
— Кто? А, да, — Кристиан густо покраснел и потупился.
— Можешь взять. Я серьезно.
— Правда? — Кристиан даже чуть огорчился — пиджак ему нравился, конечно, как и все вещи Вольфганга, но всё-таки не так, как рубашки из шкафа.
— У тебя, я смотрю, совсем нет одежды, — продолжал Вольфганг, рассеянно просматривая машинописные листы. «А он убористо, в край печатал — экономист…».
— Мне хватает, — быстро ответил юноша.
— Знаешь, что? — Вольфганг поднял глаза. — Давай пойдем завтра и купим тебе… что тебе подойдет. — Он хотел сначала сказать «понравится», но, если честно, не рассчитывал на вкус Кристиана.
— Нет, пожалуйста, — юноша замотал головой, словно ему грозила опасность.
— Надо же как-то тебя отблагодарить, — продолжал Вольфганг, будто не слышал протеста.

Кристиан вздохнул, стараясь не выдать радости. То есть… завтра они опять будут вместе? Художник его не гонит? Кажется, мудрый Штольц и возвращение на кладбище пока отменялись.

— Спасибо. Ты мне очень помог, — Вольфганг собрал в стопку конспекты, потасовал их, раскладывая по владельцам («У кого же я брал семиотику? А, она об этом пока не знает…») и обернулся к юноше:
— Ну, что было важного-интересного?

Кристиан пару секунд смотрел на него остекленевшим испуганным взглядом, а потом молвил:
— Всё.

***

Вольфганг не стал принимать ванну: быстро сполоснулся под душем и скорей забрался под одеяло — Никки, хоть и назвался противником всяческой «скорости», поспать ему особо не дал. В соседней комнате посапывал Кристиан, гордый и успокоенный. Вольфганг пинками заставил его раздвинуть диван, лечь нормально — а то что это он как бедный родственник? Завтра сил еще не будет на шопинг!

Вольфганг закрыл глаза и мгновенно заснул. Не было никакого желания думать о том, куда подевался Бертрам — сам уполз, или его смёл ранний дворник, приняв за огромный ком грязи… Вроде, когда скорая отъезжала от их подъезда, черной машины там уже не было… Так или иначе, пусть только попробует сунуться еще раз — Вольфганг дал себе слово купить пистолет. Настоящий, а не муляж. Это будет «Смит и Вессон» 38-го калибра… или даже маузер… И это будет отлично.

И была чернота, плотная, бархатная. Но что-то тревожило, мешало сквозь сон. Кажется, начинались судороги — электрический зуд в ногах, отходняки от таблеток графини.

Вольфганг проснулся, повертелся минут пять, пытаясь принять терпимую позу — тщетно. Всё равно, было неудобно и муторно. Пока не критично — всё-таки не советская «скорость» — но сон как рукой сняло.

Он посмотрел на часы — почти девять; вздохнул и вылез из постели — если нет возможности спать, танцевать или вершить революцию, надо учиться. Осторожно ступая, прошел в комнату, где на столе оставались конспекты.

Кристиан лежал, отвернувшись к стене и обхватив пресловутый пиджак — так дети обнимают любимую плюшевую игрушку, когда ищут защиты от монстров. Вольфганг покачал головой — интересно, какие же монстры у тебя, Кристиан? Сколько из них еще придет к нам в гости воскресным утром?..

Одеяло чуть сползло вниз, обнажая худое плечо. Вольфганг наклонился поправить — замерзнет еще, а он не хочет ходить по магазинам с простуженным. И не удержался: быстро, легко коснулся губами нежной, чуть сухой кожи. Он знал, что юноша не проснется — да он вообще ничего не почувствует…

В тот же миг Кристиан развернулся и обвил его шею горячей рукой. Вольфганг застыл — он не хотел пользоваться доверием спящего, но Кристиан явно не спал, может, вообще не спал этой ночью. Глаза у него сейчас были лукавые — не молящие и по-собачьи преданные, а какие-то… лисьи, насмешливые. Блудливые, вспомнил Вольфганг хорошее слово. И лег рядом. И он почти не удивился, что юноша уже был без одежды.

Сначала они целовались — и Кристиан очень скоро растерял своё лисье лукавство и по-женски стыдливо начал закрывать глаза, вздрагивая от возбуждения и подступающих слез. Вольфганг хотел сказать: пожалуйста, верь мне, я не сделаю больно, — но вместо этого чмокнул бедного плаксу в его красивый и любопытный нос, в самый кончик, и сполз ниже.

Он целовал выступающие ключицы, ребра, подвздошные кости — одни кости! ну что за ходячий скелет?.. — проводил ладонью по горячей, пылающей коже. Вольфгангу хотелось покрыть поцелуями всё это худое тело, вылизать его дочиста, сделать своим — смыть следы прошлых прикосновений, всех бывших, небывших…

Кристиан тяжело хрипло дышал и пытался дотянуться до Вольфганга, взять его за руку — и художник понял, протянул ему левую. К его удивлению, Кристиан плотно вцепился в запястье — больше напоминало не рукопожатие, а альпинистский захват. Но юноша успокоился — откинулся навзничь, раскрылся, — и больше уже не дрожал.

Вольфганг прошептал ему в пупок желание («Выставка в будущем году в MOMA!») и взял в рот твердеющий член. Кристиан дернулся и застонал, но Вольфганг чуть сжал его руку — я с тобой, всё хорошо, — и начал посасывать, легко обводя языком головку. Он не любил брать глубоко в горло, да и не считал нужным — всё равно, удовольствия это не увеличивает, разве что дает моральное превосходство над сохранившими рвотный рефлекс. Но с Кристианом хотелось забыть обо всех этих выдуманных категориях, превративших удовольствие двух людей в какой-то ментальный бокс.

Юноша уже едва сдерживался, чтобы не вскидывать бедра, подаваясь навстречу — ему явно хотелось большего, и Вольфганг специально дразнил, оттягивая момент. У них впереди еще много ночей, и Вольфганг абсолютно терял голову от открывшихся перспектив — это тело, невинное, отзывчивое и податливое, которое можно приковывать наручниками к спинке кровати, прижигать имбирем и дразнить кубиком льда…

Внезапно Кристиан всхлипнул и закрыл лицо локтем. Он выскользнул, отворачиваясь — Вольфганг в первый момент не понял: что, уже всё? Но, кажется, Кристиан просто не выдержал избытка впечатлений и теперь лежал, уткнувшись в подушку лицом. Но он не плакал. Как любой хищный зверь, он эту подушку грыз.

Вольфганг решил продолжать. Он осторожно коснулся губами крестца, поцеловал едва заметную родинку. Потом спустился чуть ниже. Улыбнулся: чистый, звереныш — маленькие зверята ведь всегда чистые, — и начал ласкать юношу языком. Кристиан не реагировал — но и не сопротивлялся, только слегка подрагивал. Вольфганг подложил ему под живот свернутое одеяло, заставляя поднять бедра выше, раскрыться, и продолжал дальше.

Будь это Никки или кто-то другой, Вольфганг обязательно бы между делом смог ввернуть анекдот из Шарля де Костера про уста, которые не говорят по-фламандски. Но сейчас всё должно было быть предельно серьезно — Кристиан и так до смерти напуган. Это его первый раз, и всё для него.

Вольфганг заметил, что юноша начинает чуть двигаться, тереться о валик из одеял. Он расслабился, наконец, перестал зажиматься. Сейчас возбуждение с легкостью покрыло бы боль, поэтому Вольфганг смочил слюной указательный палец на левой руке — там ногти специально были короткими, и осторожно протолкнул внутрь.

Его поразило, насколько Кристиан был горячим. Пульсирующий чуть влажный жар — и потрясающая узость. Вольфганг почувствовал глупую гордость — вот здесь он по-настоящему первый. Если не считать Кристианы с ее феминистической местью. Но это было давно и в другой жизни, а теперь они вместе, вдвоем, и они любят друг друга. По-крайней мере, в этот момент.

Вольфганг согнул палец под привычным углом, и Кристиан отреагировал мгновенно — будто тронулся лед или прорвало плотину, он застонал и забился, начал лепетать что-то глупое и влюбленное… Вольфганг чуть улыбнулся — сейчас он чувствовал себя прямо-таки демиургом.

Кристиан задыхался. Все его тело сотрясала крупная дрожь, почти судороги, и он рывками подавался назад, стараясь получить больше, как можно больше. Мерзкой тянущей боли в этот раз не было, и он хотел оказаться заполненным еще плотней, еще глубже, мучительней, до конца — насколько это возможно.

— Я хочу тебя, — простонал он. — Вольфганг, пожалуйста.

Вольфганг покачал головой. Куда тебе сейчас, ты и так на грани — кончишь в первую же секунду с моим членом внутри.

— Пожалуйста, возьми меня… — попросил Кристиан срывающимся, хриплым голосом.

Вольфганга умилила старомодная формулировка — напомнило любимое библейское слово «познать» в его эротическом смысле. Он хотел мягко сказать, что сейчас рано, и наверняка покалечит его, пускай и невольно. Может, через неделю и пару-тройку игрушек с последовательно увеличивающимся диаметром… Но Кристиан молил так отчаянно, что Вольфганг вздохнул:
— Хорошо. Порастягивай пока себя сам.

Он слез с дивана и отправился в спальню — где-то там лежал целый тюбик смазки с анальгетиком. Краем глаза он видел, что Кристиан послушно обслюнявил пальцы и лихо протолкнул в себя два сразу — с трудом, но без явных страданий.

Смазки в комнате не было — ни обезболивающей, никакой. Вообще. Вольфганг проверил все ящики и с раздражением понял, что всё нужное его друзья обычно приносили с собой. А всё ненужное — уносили. К тому же, вполне возможно, что как раз эту он на прошлой неделе перепустил на больное ребро — вместо охлаждающей мази. Крем для рук как назло тоже кончился.

И в ванной ничего подходящего не было. Вольфганг прикинул, какие ощущения даст гель для душа («со вкусом топленого молока», хвасталась этикетка). Наверное, будет щипаться. Это резко напомнило Вольфгангу мать и ее репрессивные опыты с хозяйственным мылом, и он отказался от смелой идеи.

Постанывая от тоски, Вольфганг побрел на кухню — но и там смазочных материалов не наблюдалось. Сливочного масла он не покупал — следил за фигурой, шпик выкинул за ненадобностью. В холодильнике оставалось еще в кастрюльке странное блюдо, приготовленное Кристианой, условно — пудинг. Но и оно было скорее вязким, чем скользким.

— Вольфганг! Я смог три! — в искренней радости крикнул из комнаты Кристиан.
— Молодец! — отозвался Вольфганг. — Так держать!

Может, засунет в себя весь кулак и успокоится? Но нет, Вольфганг должен был довести дело до конца. Да и оставаться с мучительным стояком ему не хотелось. Трахнуть его по слюне? Знаем мы, чем заканчивается такое самопожертвование…

Он снова решительно прошагал в спальню. Там на тумбочке тихонько поблескивала склянка со святым елеем из Лурда — подарок модного режиссера Альмадовара, на минуточку. Но Вольфганг был радикален.

И конечно же, пузырек не открывался. Вольфганг пробовал и так и этак, но пробка не поддавалась. Оставался единственный вариант. Мюллер обернул склянку бумажной салфеткой, взял покрепче за стеклянную часть и с размаху ударил о край стола.

С оглушительным грохотом пузырек лопнул, и всё в комнате осветилось вдруг полуденным солнцем. Это было похоже на ядерный взрыв — будто сила католической святости вырвалась, дабы опалить парочку богохульников…

Вольфганг открыл глаза. Он совсем забыл с вечера убрать кукушку.

Дивный сон — или неожиданный трип, недаром же у Кристиана был лисий взгляд, — оказался разбит вдребезги, но стояк никуда не делся.

Мюллер вылез из-под одеяла и прокрался в ванную мимо крепко спящего, всем кукушкам назло, Кристиана.

Обхватив изнывающий «пульсирующий хрящ», Вольфганг закрыл глаза и представил Кристиана, его чувственный рот, тёплое дыхание… и вспомнил видеозапись, которую Бертрам не поленился подсунуть под дверь. Там Кристиан стоял на коленях перед этим квадратным мудаком… Возбуждение схлынуло, будто встал под холодный душ. Ну и ублюдок же этот Берти, теперь из-за него даже не подрочить.

***

— Я один схожу, всё будет в порядке, — уверял Кристиан Вольфганга, но тот был непреклонен: в барак они идут вместе.

Парень радовался, что художнику не в тягость пойти с ним, но вместе с тем было неловко — как будто он ребёнок неразумный и каждый его шаг надо контролировать. Хорошо хоть Вольфганг был согласен прогуляться по кладбищу и не стоять над душой, пока Кристиан будет прощаться.

 

Первым попался им Гюнтер. Видимо, он не вернулся на законную квартиру и продолжал жить у пассии — именно в сторону её дома он направлялся. Кристиан окликнул Рыжего. Мюллер деликатно поотстал, всем видом демонстрируя, что он просто случайный прохожий.

— Ты чо ж это, а? — грозно надвинулся на Кристиана Гюнтер. — Предупредить-то не судьба?
— Так вышло, — пожал плечами Кристиан, и всучил могильщику большущий пластиковый пакет с новеньким постельным. — Вот, это тебе! Спасибо, что пустил пожить.

Получилось как-то глупо, но все добрые слова, которые Кристиан заготавливал по дороге, вдруг куда-то делись — благодарность оказалось невозможно уложить в словесные формулировки.

— Это чо? — смутился Гюнтер.
— Ну… это тебе и твоей девушке… подарок!
— Спасибо, — Рыжий усмирил праведный гнев и растроганно прижал пакет к себе. Потом спохватился и пожал Кристиану руку — в его загрубелой лапище кисть юноши казалась по-женски хрупкой.
— Ты, значит, домой вернулся?
— Ага, — не стал вдаваться в подробности Кристиан.
— Это ты правильно, — одобрил Гюнтер. — Но если чо — тебя тут всегда примут.

Они сердечно распрощались, и парень отправился к Штольцу и Амалии. Вольфганг уже поджидал его возле подъезда, с подозрением оглядывая окрестности — уж не скрывается ли где наглухо ебанувшийся Бертрам?

 

Мюллер изнывал. Кристиана не было уже около часа. Ну неужели так сложно вручить радиоприёмник («Им нравилось слушать меня, значит, и радиопостановки понравятся»), поблагодарить за всё хорошее и распрощаться уже, наконец! Что они там делают столько времени?!

Наконец-то появившийся на крыльце Кристиан выглядел раздражающе довольным.

— Что так долго? — Вольфганг втоптал окурок в землю и хмуро взглянул на парня.
— Прощались, — весело ответил Кристиан.
— Это минут пять-десять, не больше.
— Ну… Амалия усадила меня пить чай, Штольц давал напутствия и… — он похлопал себя по карману куртки, — подсказал, к кому обратиться насчёт работы. Здорово ведь?
— Здорово-здорово, пошли уже, — отмахнулся Вольфганг, — близость к рабочему классу меня угнетает.

Артер: last_rights (TFWO)

Chapter Text

Они приехали в Шёнеберг, родной район Кристиана, показавшийся ему после Кройцберга чистеньким и скучно-благополучным. Юноша незаметно скрестил пальцы: только бы не столкнуться с родителями, только бы не столкнуться…

Вольфганг, к удивлению Кристиана, игнорировал все магазины готовой одежды, и парень терзался догадками: то ли у друга поменялись планы, то ли, — о ужас! — он решил проявить широкую творческую натуру и теперь выискивал бутик подороже. Впрочем, вряд ли — чем дальше они шли, тем обшарпаннее выглядели дома, а на витринах начали попадаться граффити. Вскоре Кристиан почувствовал себя свободнее — они свернули на совсем незнакомые улицы, и риск столкнуться лицом к лицу с матерью или братом свёлся к нулю.

На Гольтцштрассе 37 Вольфганг, наконец, притормозил и кивнул на вывеску: «Eisengrau».
— Вот, нам сюда.

Что это крутой магазин, Кристиан понял, как только вошёл внутрь. Там не было ни позолоты, ни костюмов от Армани, не кидались под ноги услужливые консультанты — зато играла песня Sex Pistols (названия он вспомнить не мог), а это уже о многом говорило.

— О, пришёл! — из-за высокого прилавка, больше похожего на барную стойку, выскочила девушка с чёрными растрёпанными волосами и устремилась к Вольфгангу с явно недобрыми намерениями.

Кристиан разглядывал сердитую девицу во все глаза: её стрелкам позавидовала бы любая древнеегипетская модница; одета она была в затёртую косуху с нашивками и в нечто неописуемо рваное, доходящее до колен. Колготки тоже были рваными, да ещё и несколько слоёв.

— Я говорила, что к нам сегодня снимать придут? Говорила! — девица обвиняюще ткнула в хитро лыбящегося Вольфганга пальцем. — Где манекен, грёбаный ты яйценосец?!
— Ну-ну, так-то ты встречаешь старых друзей.
— Ты, между прочим, обещал! — рявкнула панкушка, пропустив укоризненную реплику мимо проколотых в нескольких местах ушей.
— Вот, — Вольфганг торжественно указал раскрытой ладонью на притихшего Кристиана, будто тот был ценным экспонатом, гордостью коллекции.
— Э… — начал было растерянный юноша, но Мюллер на него цыкнул.
— Гудрун, милая, к чему вам банальный манекен, когда можно использовать живую модель?

Девушка окинула Кристиана оценивающим взглядом и в лёгком замешательстве поджала накрашенные ярко-алой помадой губы.

— Соглаша-а-айся, — вкрадчиво протянул Вольфганг.
— Всё бы ничего, но запланирована съёмка женских вещей. Женских, ты понимаешь?
— Ну и? — невозмутимо скрестил руки на груди Мюллер. — Нарядите его в платье.
— Э… — снова попытался встрять Кристиан, но Вольфганг невозмутимо продолжил:
— Он красиво постоит, попозирует, а вы будете так любезны, что в знак благодарности и признательности подберёте ему какие-нибудь шмотки. Мужские, да. Я заплачу.

Кажется, Гудрун эта идея понравилась. По крайней мере, она уже не хмурила сердито красивые брови.

— Эй, парень, у тебя имя есть? — весело поинтересовалась она, снова смерив растерянного спутника Мюллера оценивающим взглядом. Кажется, уже начала что-то прикидывать.
— Кристиан.
— Я Гудрун, — панкушка протянула ему руку и крепко, по-мужски, пожала. — Ты хоть согласен?
— Ну… — Кристиан поймал взгляд Вольфганга и кивнул: — Да.

Девица радостно подпрыгнула.

— Где там Беата с Беттиной? Зови их сюда, приступим к делу! — хищно оскалился художник и подмигнул.
— «Приступим»? — девушка возмутилась. — Ты ни к чему приступать здесь не будешь!
— Правда? — огорчился Вольфганг. — Ну, ладно. Пойду поем…

Но не ушел, а остался смотреть, что же будет. Кристиану уже сделалось немного страшно. В чем заключается превращение в манекен? И интересно, стоять надо будет совсем неподвижно?..

— Бе-еет! — зычно крикнула Гудрун. — И другая Бет тоже!!!

Позади прилавка зашуршала черная занавесь, и появилась еще пара девушек. Одна из них — в сером комбинезоне механика, темноволосая и коротко стриженая — не привлекла особо внимания Кристиана. А вот другая… Невысокая, в черном вязаном платье и с золотистыми локонами — и неважно, что грубо темнели отросшие корни, а платье больше напоминало рыболовную сеть, — она была восхитительна. Кристиан с усилием закрыл рот и приосанился — хотелось произвести на девушку хорошее впечатление.

— Здравствуй, Вольфганг, — молвило чудное существо. — Ты хочешь вернуть нам Мадлен, да?
— Нет, Беата, — вздохнул Вольфганг. — Она далеко. Она не вернется к вам боле.

«Беата… Какое красивое имя, — решил Кристиан. — Гораздо лучше Агнессы».

— Слушай, парень, — хмыкнула «другая Бет», делая к Вольфгангу шаг. — Ты что задумал-то, а?

Кристиану показалось, что в руке девушки блеснет сейчас раскладной нож — настолько дружелюбным был тон. Но положение спасла Гудрун.

— Дамы, он откупился. У нас есть манекен, — она кивнула на Кристиана. — Только на сегодня, как я понимаю?
— Да, желательно вернуть к вечеру, — кивнул Вольфганг.
— Этот, что ли? — хмыкнула Беттина. — Что-то на женщину он не похож.
— Только внешне, — заверил Вольфганг. — На самом деле это редкий случай текучего гендера.
— Шта? — вскинула брови Гудрун. — Это еще что за новости?
— Понимаете, — Вольфганг вдохновенно поднял глаза к потолку, — гендер — не что-то фиксированное. Он течет, изменяется…
— Ой, теки лучше отсюда, — отмахнулась Беттина. — Ты?..
— Кристиан, — торопливо подсказал юноша.
— Иди туда и раздевайся, — она махнула в сторону подсобки за кассой. — Вещи на вешалку.
— Да… Спасибо, — кивнул Кристиан. Ему очень хотелось заговорить с прекрасной Беатой, но он не знал, как. Да и боялся — вдруг она не любит текуче-гендерных?

За черной занавесью обнаружилась соседняя комната — что-то вроде театральной примерочной. По стенам висели недошитые платья и заготовки фантастичных костюмов из кожи и латекса, а в углах возвышались горы картонных коробок. Кристиан разделся, ежась от холода и невольно усмехаясь — из зала слышались оживленные крики Вольфганга:

— Пол определяется кариотипом, а гендер — исключительно социальный конструкт! И я — живое тому доказательство. Моя необузданная сексуальность не вписывается в строгие рамки…
— Пол подмети.
— Нет, я лучше пойду. Дела, знаете ли. Но, тем не менее! Я Вольфганг, я Дорис, я — человек. Моя ориентация находится в широком спектре…
— В ультразвуковом, что ли? — гоготнула Беттина.
— Ультрафиолетовом, — подсказала Гудрун.
— Ультраголубом! — колокольчиком рассмеялась Беата.

И тут Кристиан понял, что, наверно, не так уж влюблен.

Судя по звукам, девицы вытолкали Вольфганга из магазина. И, на удивление, юноша не ощутил особенного огорчения по этому поводу.

— Накрасим или сначала оденем? — спросила Гудрун, войдя в подсобку.
— Оденем, — хмыкнула Беттина. — Он вызывает у меня нехорошие ассоциации с концлагерями.

Кристиан невольно потупил взгляд.

— Слушай, Крис, тебя Мюллер, что, совсем не кормит? — Гудрун ткнула его пальцем во впалый живот.
— Ну что-о-о ты, — расхохоталась Беттина, — он у него одним чистым протеином питается!

Девушки загоготали.

— Мы не… — начал было Кристиан, но ему опять не дали сказать.
— Да ладно, ты не обижайся, — примирительно улыбнулась коротко стриженная. — Вольфганг наш друг, его друзья типа наши друзья.
— Короче, настоятельно рекомендую привыкнуть к нашему специфическому чувству юмора, — поддакнула Гудрун.
— Во! — в подсобку ввалилась Беата, прижимая к себе гору какого-то непонятного барахла мышастого цвета. — Это должно подойти!

Она швырнула вещи на стол и девушки принялись в них оживлённо рыться, не обращая внимания на подрагивающего от холода Кристиана. Кажется, они уже начали воспринимать его в качестве вещи.

— Сам застегнуть сможешь, или помочь? — очаровательно улыбаясь, Беата протянула Кристиану чёрный бюстгальтер.

«Расстегнуть точно смогу, хоть с закрытыми глазами», едва не сказал Кристиан, но вовремя спохватился и лишь молча кивнул, улыбнувшись прелестнице. Та вручила ему непривычную деталь одежды и снова отвернулась к столу.

Девушки яростно спорили и отшвыривали в стороны негодные, по их мнению, вещи, Кристиан старательно сопел и пытался соединить крючки с петлями, но безуспешно. Зато он понял, почему некоторые женщины считают лифчики предметом угнетения. Расстёгивать их было куда приятнее. По ощущениям он уже вывихнул правое плечо и левую кисть, но результата пока не достиг.

Беттина, отшвыривая очередное платье, обернулась к нему и, понаблюдав за мучениями, покачала головой, тонко усмехнувшись, а затем ткнула Беату локтем в бок:
— Да помоги ты ему.
— Повернись, — скомандовала девушка покрасневшему Кристиану и легко соединила петли с крючками. Потом она отрегулировала бретельки, как будто нарочно касаясь бледной кожи чуть дольше, чем было нужно.

Гудрун понимающе усмехнулась, заметив смущение Кристиана, и кинула подруге скомканные чулки. Беата ловко рассовала их по чашечкам и помяла, придавая более-менее естественную форму.

— Ну, как-то так. Теперь у тебя есть сиськи!

Девушки критически оглядели благоразумно молчащего парня. Гудрун задумчиво потёрла подбородок и обернулась к подругам:
— Может, ещё объёмов добавить?
— Нее, — покачала головой Беттина. — У нас будет модель спортивного сложения.
— Точно! — восхищённо выдохнула панкушка. — Типа это не справедливо, что модели — да те же манекены — подчёркнуто женственны, как будто не существует андроморфных женщин.
— Воо, — одобрительно кивнула дева в комбинезоне.

— А… что мне надо будет делать? — робко спросил Кристиан. — Ну, вообще.
— Стоять и помалкивать, — вдруг обозлилась Беттина. — Можешь уже сейчас начинать.
— Ты будешь в витрине, когда придет оператор. Он заснимет тебя. Потом мы тебя переоденем, и он еще раз… — пустилась в объяснения жалостливая Беата.
— Времени нет! — гаркнула Гудрун и швырнула в Кристиана парой серебристых сапог.
— А чулки? — удивился юноша.
— Может, тебе еще трусы кружевные нужны? Надевай!

Кристиан послушно сунул ноги в блестящие сапоги. Хорошо, что каблук у них был невысоким — вспомнились приключения в компании «очаровашек», и щиколотки тут же заныли. Но терпеть было можно.

— Так, дневной комплект, — Гудрун достала из вороха военизированную узкую юбку из темно-серой, с металлическим блеском ткани. Кристиан послушно натянул ее, радуясь, что достаточно длинный подол доходит до голенищ — все-таки, ног он не брил. Кажется, в отличие от Вольфганга…

— Девоньки, это беда, — покачала головой Беттина.
— Что? — не поняла Гудрун, смерив парня критическим взглядом.
— «Что». Это не женщина. Посмотрите.
— Мда, — скривилась Гудрун. — Парень, подумай о трупах. О манной каше, я там не знаю…
— Да он и так, — проявила Беата неожиданное понимание — и еще более внезапное знание мужской анатомии.
— Правда. А я и забыла, как это… Ладно, — Беттина потерла лоб. — У нас есть утяжка?
— Ничего мне не надо утягивать! — испугался вдруг Кристиан. Почему-то три ведьмы вдруг показались ему гораздо более радикальными, чем вначале. Кто знает, что придет в их феминистические дурные головы?
— Если понадобится, то и отрежем, — пригрозила Гудрун. — Ты читал манифест SCUM?

Кристиан помотал головой. Он видел что-то с похожим названием на полке у Вольфганга, но не открывал — думал, комиксы или порнография.

— Почитай. Пригодится.
— А может… — Беата вытащила из коробки в углу нечто, похожую на шотландскую сумочку к килту («Спорран», — мысленно проявил Кристиан бессмысленную эрудицию). Сумочка была черной.
— Па-аберегись, — Беттина взяла ее за ремень и мгновенно покрасила из баллончика серебрянкой. — Вот, теперь комплект. Пусть пока сохнет.
— Так, верх, что у нас сверху, — Гудрун взвешивала на одной руке серую, а на другой полосатую блузки.
— С полосками лучше, — подсказал Кристиан. За что тут же получил комок черно-белой ткани в лицо.

Все вещи в этой волшебной лавке были из какой-то дикой синтетики и не мялись, мгновенно восстанавливая форму. Кристиан натянул блузу, расправил глубокий вырез.

— Надо еще присобрать, — рядом снова возникла Беата с парой портновских булавок.

Кристиан замер и чуть присел, чтобы невысокой девушке было удобней. Руки у Беаты оказались горячими, пальцы ловкими. Кристиан терпеливо ждал, пока она закрепит у него на спине какую-то особую складку, помогавшую скрыть неестественность бюста. На языке вертелись всякие глупости. Интересно, как с ней заговорить по-нормальному? Так, чтобы не стала смеяться, а заинтересовалась его уникальной персоной? Вот Вольфганг бы точно что-то придумал. Или сделал.

Кристиан уже почти решился резко дернуться и наколоться, чтобы вызвать заодно смущение и жалость, когда Беата довольно выдохнула:
— Вот и всё! — и отступила, чтобы полюбоваться работой.
— Готово? Ну наконец-то, — Беттина прищурилась. — Грудь великовата.
— Времени нет, — оборвала Гудрун и застегнула на поясе у Кристиана ремень сумки. — Так, это чтоб прикрыть твой отросток.

«Можно было и не уточнять», — обиделся Кристиан и покосился на ангела скромности и чистоты. Но Беата как будто не слышала и убирала в ящик булавки.

— Куртка будет вот эта, — Гудрун потрясла в воздухе косухой из прозрачного пластика с массой карманов, в каждом из которых лежали болт, винтик, бритва или гаечный ключ. — Шарф, — она вытащила из коробки металлическую посудную губку длиною два метра. — Очки, — на столе оказалось подобие сварочной маски с зеркальными стеклами.

— Мы успели! — в один голос сказали девицы и поочередно отбили пятюню.
— А макияж? — Кристиан вспомнил о главном и тут же сам пожалел.
— Точно. Не пускать же тебя с этими бледными щами, — разулыбалась Беттина и накинула ему на плечи белую простыню. — Беата! Тональник где?..

***

Вольфганг вихрем ворвался в университет — по старинным ступеням, вверх на пролет, чуть не врезался в пестрый витраж, уворачиваясь от группы натурщиц, и бегом дальше по коридору — туда, где должна была проходить пара. Подмышкой он сжимал толстую пачку тетрадей.

— Спасибо! Спасибо!!! — начал он кричать еще издали.

Люди в недоумении оборачивались — а Вольфганг несся прямо к аудитории, лавируя и протискиваясь, подскакивая и пригибаясь, будто в него целился снайпер.

— Кого я вижу, — покачал седой головою куратор. И спрятался в нишу за спину гипсового Антиноя — вспомнилась угроза ссаными тряпками. Кто знает этого беспредельщика?..

Вольфганг прибавил скорости — ему требовался хороший разгон. За пару метров до нужной двери он упал на колени, по инерции проехал по скользкому полу и ткнулся головой Никки в живот. Унтермёлен покачнулся, но устоял, и смотрел на Вольфганга с ужасом — неужели таки на спидах?

— Спасибо! — Вольфганг поднял сияющие глаза и вручил другу конспекты по кинематографу.

— Оу-у, — протянули умиленные однокурсницы. Никки поежился и на всякий случай перекинул свой черный шарф через плечо.

— И тебе спасибо! И тебе! — Вольфганг поднялся и начал раздавать собранные на выходные богатства. — Вы очень мне помогли!

Каждую возвращенную тетрадку он сопровождал быстрым рукопожатием и розовой желейной лягушкой, как по волшебству выпрыгивавшей из нагрудного кармана рубашки. Девушки улыбались польщенно. В глубине души каждая верила, что он читал только ее конспекты — ведь невозможно за пару суток освоить все. А у других брал, только чтобы не обижались.

— И спасибо огромное за семиотику, — прочувствованно сказал Вольфганг, отдавая толстухе-старосте пухлый блокнот. Девушка было нахмурилась — хотела уже с горечью отчитать этого ветрогона, что нехорошо вытаскивать конспекты из-под головы у заснувших людей, — но Вольфганг протянул ей шоколадку. С апельсиновыми цукатами и амаретто. И инцидент был исчерпан.

— Пошли, чудовище, — процедил Мюллер, наматывая на руку конец шарфа, и потащил Николауса прочь. Тот вяло сопротивлялся, но делал вид, что все так и надо и они просто играют в святую Маргариту и конформиста-дракона.

Вольфганг вышиб с ноги пару дверей — завизжали натурщицы, прикрывая руками срам, спешно стали тушить косяки старые искусствоведши, — и, наконец, нашел пустую аудиторию. Затолкал Никки внутрь и закрыл дверь на щеколду, подпер стулом и закрепил шваброй.

— Мю, ты чего? — Никки тревожно остановился посреди комнаты.
— Иди сюда, — потребовал Вольфганг. И, видя, что Николаус не понимает, сам подошел и мягко подтолкнул его к ближайшему столику. Никки сел и захлопал глазами.

Вольфганг тоже смотрел на него в каком-то отчаянии. Вот точно на быстрых, наркот.

— Мю, ты совсем уже? — хохотнул Унтермёлен, когда Вольфганг вдруг опустился перед ним на колени и начал быстро и ловко расстегивать ремень, ширинку, стянул белье…

В следующую секунду он ржать перестал. А потом вообще замолчал и откинулся чуть назад, опираясь руками о стол.

Вольфганг с ожесточением сглатывал слюну и знакомую на вкус смазку. Он старался брать глубоко, до удушья, как будто в любой момент Никки мог потребовать большего, упрекнуть в неусердии, ударить… Как бы он этого хотел.

— Возьми меня за волосы, — попросил он.
— Что? — не понял Никки. — Зачем?
— Волосы-волосы-волосы!!!

Николаус послушно коснулся его головы. Пряди были слишком короткими, но он все-таки смог сжать пальцы на затылке — должно быть, до боли, притянуть к себе. Это было непривычно, но по-своему заводило — как и опасность быть обнаруженными. За мутным дверным стеклом маячили тени.

Унтермёлен сжал пальцы сильней, и Вольфганг радостно захрипел и начал насаживаться ртом на его член, закрыв глаза и вздрагивая от возбуждения.

— Черт, Мю, ты… — Николаус хватал воздух, еле сдерживаясь, чтобы не застонать в голос — под дверью и так собрались любопытные. — А, а… черт. Я тебя просто…

В этот момент Мюллер будто случайно показал зубы. Никки дернулся и мучительно сильно кончил, забрызгивая лицо Вольфганга, шею и ворот рубашки.

— Ну и что это было? — спросил Унтермёлен после недолгой паузы.
— Захотелось, — улыбнулся Вольфганг, и стер с ключицы белую каплю. — Эй, смотри, я Зигги Стардаст!
— Аладдин Сэйн, — поправил Никки, застегивая ширинку.

***

Кристиан с любопытством и лёгким недоверием «неужели это я» смотрелся в зеркало. Девицы слегка подкорректировали ему брови (было больно, к тому же, Гудрун всё время шипела на него, грозя страшными карами, если он дёрнется), нанесли на веки сыпучие серые тени, долго, старательно вырисовывали острые стрелки, а потом — самое страшное — красили ресницы. Юноша никак не мог удержать глаза открытыми и Беттина силой оттягивала его веки, стараясь не размазать подводку. А теперь вот Беата делала ему начёс.

— Да что у тебя с волосами, они ж клочьями лезут! — она брезгливо кинула под ноги очередной розоватый клок.
— Покрасил неудачно.
— Оно и видно. Больше так не делай.

Кристиан согласно кивнул. Беата нравилась ему всё больше — хотя бы потому, что не ругалась.

А потом началось утомительное. Приехала съёмочная бригада, Кристиана выставили на витрину (ноги на ширине плеч, руки на бёдрах — этакая суровая, социально активная и очень сознательная воительница за равноправие), фотограф слепил вспышками, осветитель — переносными софитами, оператор то и дело выбегал на улицу, чтобы заснять снаружи, и оставлял дверь открытой — по голым ногам неприятно сквозило, и Кристиан очень старался не ёжиться.

Затем настал черёд вечернего варианта. Девушки быстро загнали парня в подсобку и не особо бережно переодели в длинное узкое платье с металлическими вставками. И снова Кристиан стоял на витрине, неподвижно уставившись в пространство, и гадал — понравился бы он Вольфгангу в таком виде или нет? Обратил бы он на него внимание, если б не знал и увидел впервые?

Кристиана этот вопрос занимал не на шутку. Почему-то он не мог допустить, что совсем-совсем не приглянулся бы Вольфгангу. Но нет, глупости. Зачем тому девушка, тем более — феминистка? Кристиан тяжко вздохнул — что-то подсказывало: Вольфганг любит только мужчин. Причем, с бакенбардами. Может быть, отрастить?..

— А у вас манекен ожил, — игриво пробасил оператор, подмигивая Гудрун.
— Так. Не дышать! — пригрозила Гудрун. — Как на рентгене.

Кристиан послушно кивнул. Упоминание рентгена навело на мысль о сломанных ребрах. Вольфганг так и не рассказал ему, что это было. Может, очередной кровавый перформанс, а может — лишь сон?.. Кристиану, впрочем, казалось, что он стал свидетелем настоящего чуда.

— Взгляд сфокусируй, — Гудрун больно ткнула его пальцем в щиколотку.
— А уже всё, — фотограф опустил камеру. — На сегодня довольно.
— Заебись! — радостно проскандировала Беттина. — Всё, девочки, мне пора!

Он быстро чмокнула в щеку Беату, клюнула Гудрун, и, закинув на плечо холщовую сумку, размашистым шагом вышла из магазина. На ходу она пятернею причесывала волосы, приглаживала брови и вообще наводила всяческую красоту. Гудрун скривилась. По лицу ее можно было прочесть: ясно, что у тебя за дела.

— Могу я узнать ваше имя? — оператор галантно протягивал Кристиану пухлую руку.
— Эмм… ммм…
— К сожалению, она немая, — злобно процедила Гудрун. — Из интерната.
— Да? — огорчился мужчина и руку убрал. — А это ничего, что вы ее…
— «Эксплуатируете», хочешь сказать? — ласково улыбнулась Гудрун. — Так пусть хоть где-то работает, раз ума нет. Она глухонемая. И слабоумная.
— А почему… — начал оператор, который минуту назад слышал, как Кристиану отдавали команды. Но в этот момент вся группа стала махать ему из машины, и он торопливо начал прощаться: поцеловал руку Беате, пожал Гудрун и с сожалением посмотрел на Кристиана.

— Убрались? И слава Богу, — Гудрун заперла дверь и повернула табличку.
— Иди, переодевайся, — Беата похлопала Кристиана по спине.
— Ура! — Кристиан прищёлкнул каблуками и скрылся в подсобке.
— Милый, — улыбнулась Гудрун. — И, главное, помалкивает.
— Ага. Интересно, где Вольфганг его нашёл?

Гудрун развела руками: Мюллер всё равно правду не скажет.

Минут через пять Кристиан появился переодетый, и даже смывший макияж. Правда, под глазами остались сероватые разводы, придававшие ему одновременно томный и измождённый вид.

— Спасибо, ты нас выручил, — Гудрун снова крепко пожала ему руку. — Теперь можешь выбирать всё, что приглянется твоей текуче-гендерной душе. Примерочная — там.
— Спасибо, — растерянно поблагодарил Кристиан. — А ты… вы…
— А мы, — Гудрун подхватила загадочно улыбающуюся Беату под руку, — приберём в подсобке. И ты не будешь мешать, ок?

Кристиан кивнул. Ему показалось очень беспечным, что девушки оставили его наедине с кассовым аппаратом, но, видимо, друзьям Вольфганга доверяли.

 

Оставшись вдвоём, девушки принялись самозабвенно целоваться.

Отдышавшись, Гудрун толкнула Беату к столу и, положив руки ей на бёдра, проурчала:
— Ну, о чём поговорим сегодня?
— Мм… о тесте Бехдель? — улыбнулась блондинка и игриво закусила губу.

Гудрун помогла ей влезть на стол и скользнула рукой под платье.

— Знаешь, забавно, что три условия, сформулированные карикатуристкой, подхватили кинокритики.
— Карикатуристкой из феминистической газеты! — многозначительно погрозила пальцем Беата и принялась стаскивать с подруги косуху.
— Ах, ну конечно, — Гудрун поцеловала девушку в шею, слегка прикусила нежную кожу зубами. Беата тихо застонала и обхватила бёдра брюнетки коленями.
— Я не отрицаю, что тест пошёл на пользу — и не только кинематографу, — но согласись, — вещала Гудрун, лаская грудь блондинки сквозь ажурный бюстгальтер, — он слишком… м… утрирован. Две женщины, которые говорят друг с другом о чём-то кроме мужчин… пфф! Тест Финкбейнер нравится мне больше.
— Тест Финкбейнер сложнее инт…интегрировать в другие области, — выдохнула Беата и потёрлась щекой об плечо Гудрун, запустив пальцы ей в волосы.

Проходя мимо подсобки с ворохом понравившихся футболок, Кристиан невольно прислушался. Девушки обсуждали тонкости каких-то непонятных тестов. Вот же… идейные. Он взял на заметку: поинтересоваться у Вольфганга, в чём суть, и прошёл в примерочную.

Беата запрокидывала голову и кусала губы, стараясь сдержать стоны — мысли окончательно спутались, и аргументировать свою точку зрения она была уже не в состоянии — куда больше её занимали ощущения. Гудрун, задрав на ней платье и расстегнув «предмет угнетения», вылизывала и покусывала её затвердевшие соски, пробираясь юркой ладошкой между разведённых бёдер, под резинку чёрных трусиков.

Брюнетка довольно улыбнулась, почувствовав под пальцами жаркую влажность и, проведя языком зигзагообразную дорожку от ложбинки груди до пупка, опустилась на корточки, одновременно стягивая с любовницы бельё. Беата откинулась назад, опираясь на локти, и шире раздвинула ноги.

Когда губы Гудрун коснулись пульсирующего клитора, девушка не выдержала и застонала в голос.

— Тсс, тише, милая, мы всё-таки не одни.
— Так ведь в том и суть, — томно улыбнулась Беата.

Кристиану особенно понравились три футболки — обтягивающая синяя, кислотно-оранжевая с хаотичными прорезями, и, наконец, белая с легкомысленным принтом в виде тучки, из которой шел радужный дождь. Последняя казалась ему, пожалуй, излишне игривой, но юноша твердо решил — чтобы понравиться Вольфгангу, надо быть беспечным, прямо как он. Или хотя бы так выглядеть.

С рубашками оказалось сложнее — вся верхняя одежда в этом странном бутике была в серой гамме. Ярких цветов почти не попадалось, но Кристиан всё-таки смог найти в дальнем конце стеллажа пару темно-бордовых и одну болотно-зеленую, бархатную. К ее вороту был прикреплен клочок папиросной бумаги с карандашным росчерком «Маркус» и датой — кажется, ее уже заказали. Кристиан пригляделся — июнь этого года. Заказчик не появился. Значит, вещь уже можно купить?..

Кристиан пошел к девушкам за советом. Формулируя мысль, остановился у занавеси — и тут его внимание привлек разговор. Очень странный и перемежаемый вздохами и тихими стонами.

— Ни один… из фильмов, снятых в этом году… не пройдет… тест, — сбивчиво говорила одна, кажется, Беата.
— Ты уверена? — это был голос Гудрун.
— Да, да, черт подери! Да!

«Ну и идейность», — покачал головой Кристиан. Почему-то ему резко расхотелось прерывать девушек — вспомнят еще, что он их извечный биологический враг, да и нападут. Тем более что Гудрун грозилась его оскопить…

Он еще немного пошатался по магазину. Веселых вещей, как у Вольфганга, больше не было. Огромный желтый свитер оказался при ближайшем рассмотрении платьем и напомнил Кристиану о школьных утренниках, где он играл канарейку. Еще были зауженные брюки разных оттенков, и Кристиан провел пять веселых минут, пытаясь найти разницу между графитным и асфальтово-серым. Но и это ему вскоре наскучило. Поскорей бы уж Вольфганг вернулся! Кристиан очень надеялся, что художник не забудет про обещание — так хотелось его скорее увидеть… И желательно, живого и невредимого.

Отложив себе на кассу ворох выбранного, он решительно направился ко входу в подсобку, когда услышал:
— Изнутри ты похожа на щенка бульдога, — голос Гудрун, лукавый и ласковый.

Кристиан замер в недоумении. Кажется, он ослышался? Но в тот же миг раздался голос Беаты, игривый и чуть срывающийся:
— А… а откуда ты знаешь?
— А где, ты думаешь, было твое кольцо, глупышка?

Девушки рассмеялись. Кристиан почувствовал вдруг, что серый пол уходит у него из-под ног. В смысле… «изнутри»?.. Почему-то на ум пришел один эпизод из детства: в деревне местные уверяли его, что внутри коровы есть шоколад. Но Кристиан был умным мальчиком, да и шоколад не любил. А другие — любили, и даже слишком…

В этот момент раздался стук в дверь — Кристиан радостно метнулся ко входу, но это оказалась какая-то девушка с ирокезом. Она безуспешно дергала ручку, пытаясь войти, и стучала в стекло маленьким кулачком. Заметив юношу, она радостно замахала ему. Но Кристиан развел руками — мол, прости, ничего не могу сделать, и указал на табличку «закрыто». Было жаль, конечно, но не мог же он торговать в отсутствие хозяек? Панкушка горестно повесила голову и побрела прочь в темноту. И что-то подсказывало Кристиану — она приходила не только за новыми тряпками.

Стараясь не выдать себя, он прокрался к входу в подсобку. Оттуда доносились приглушенные стоны, шорох и какие-то влажные всхлипы. А еще — скрежет ногтей по столешнице и громкие вздохи Беаты.

— И… единственный фильм, который… прошел бы тест… снял Роза.
— Ммм, — соглашалась Гудрун.
— Как же его… Боже… да…

«Роза фон Праунхайм! — вспомнил Кристиан. — Так я ж его знаю!».

С этой радостной вестью он сунулся в комнату. Чуть сдвинул полог и застыл на пороге.

Его глазам открылась фантасмагория. Беата лежала, раскинувшись на столе — задыхалась и вздрагивала, словно пойманная в сеть из своего ажурного платья. Коленки она закинула на плечи Гудрун и чуть понукала подругу ударами белоснежной маленькой ножки (у Кристиана от шока все слова приобрели ласкательные окончания). А Гудрун, вероломно урча, терзала его принцессу, его ангела, его чистую любовь. Иногда она отклонялась, и Кристиан видел влажно блестящие пальцы — четыре сразу! — которые ангел с легкостью принимал, виляя своими ангельски-белыми бедрами. Более того, его ангел-принцесса и сама норовила направить подругу, перекладывая ее руку чуть выше, под определенным, ей нужным углом; ласкала свою грудь, впиваясь ногтями в бледную кожу, и вообще, вела себя крайне неподобающе.

Кажется, его не заметили. Кристиан в ужасе наблюдал за экстатическим синхронным движением. В какой-то момент он почти поймал взгляд затуманенных глаз Беаты, — но нет, обе девушки были слишком увлечены практическим феминизмом. Ему показалось.

Смотреть, изнывая, и не иметь возможности присоединиться было слишком мучительно. Кристиан отшатнулся, задергивая полог — и в тот же миг понял, что в дверь снова стучат, причем уже давно.

Это был Вольфганг. Он ритмично хлопал об косяк раскрытой ладонью, притопывал и напевал что-то вроде «ин-а-гадда-да-видда» — изнутри было не очень слышно.

Кристиан осторожно подошел к двери и тихо открыл — почему-то он чувствовал себя соучастником девичьих забав. Вольфганг еще немного покривлялся, прижимаясь щекой к стеклу и оползая со скрипом. Потом это ему надоело, и он бодро прошагал внутрь, не забыв запереть за собой.

— Что почём? — он с любопытством воззрился на Кристиана.

Юноша едва удержался, чтобы не броситься художнику на шею. Он был так рад видеть Вольфганга, живого и невредимого, что молчал и только глупо хлопал ресницами. Мюллер — усталый, взъерошенный и почему-то в чуть влажной у горла рубашке — был красивым. Хотелось просто обнять его и молчать — долго-долго…

— Это что ли? — Вольфганг поднял бровь и с опаской потрогал оранжевую футболку.

Кристиан отчаянно закивал — всё, что удалось выбрать в этом унынии.

Вольфганг тихо вздохнул и поворошил другие покупки. Лицо его исказилось, словно от боли.

— А дамы?.. — он скосил глаза на подсобку. — Они не были так любезны, чтобы помочь тебе с выбором?
— Не, — Кристиан замотал головой и густо залился краской. — Они про тест Бехдель говорят.
— Хорошо, что не про Стоунволлские бунты, — хмыкнул Вольфганг. — Ладно, тем лучше. Положи это, где взял.

Кристиан в недоумении и легкой обиде начал раскладывать вещи по стеллажам. Неужели Вольфгангу не нравится его вкус? Ведь он так старался…

Между тем, Мюллер опустил жалюзи — не хватало еще, чтобы их приняли за воров, — и быстро собрал для Кристиана по паре черных и белых футболок и две черных рубашки — с длинными и укороченными рукавами. Задержался на асфальтово-серой — но прикинул, что мрачный тон будет юношу старить, и выбрал вместо этого пару белых простого покроя.

Кристиан жадно смотрел на латексный красный жилет в круглых прорезях — он напоминал окровавленный сыр и почему-то казался ему очень стильным. Но Вольфганг категорически не замечал этих щенячьих маневров и взял черную водолазку с высоким горлом. Прикинул — денег должно было еще хватать. Среди новых поступлений его внимание привлек мягкий широкий свитер цвета топленого молока — надо же будет этому недоразумению что-то носить дома зимой?..

— Брюк и обуви нормальных здесь нет, — громко произнес Вольфганг. — Так что пока остановимся.

Прием подействовал. В подсобке явно затихли. Спустя четверть минуты занавесь покачнулась, и на пороге возникла Гудрун — чуть растрепанная, но с заново накрашенными алым губами.

— Всё выбрали? — миролюбиво спросила она.
— Да, — Вольфганг улыбнулся. — Надеюсь, он не доставил вам много хлопот?
— Ну что Вы, — включилась Гудрун в игру. — Мы получили массу удовольствия от общения.

Кристиан хотел было надуться — что это о нем говорят как о собаке или непослушном ребенке? Но тут же вспомнил, что видел, и улыбнулся — теперь у него с девушками был небольшой общий секрет.

— Вы уже уходите? — спросила Беата — бледная, чистенькая и снова ангельски-скромная. Кристиан отчаянно запунцовел. Надо было что-то сказать, но Вольфганг перехватил инициативу:
— Да, увы. Дела. Кстати, Мадлен передает вам привет. Она подумывала вернуться сюда, но находит свою новую жизнь восхитительной…
— А я-то собиралась тебе скидку сделать, — ухмыльнулась Гудрун, орудовавшая за кассой.
— Может, еще вернется, — быстро сказал Вольфганг. — Она правда подумает.

Когда мужчины ушли — нагруженный покупками Кристиан и Вольфганг в роли угнетателя-капиталиста, — девушки переглянулись.

— Как ты думаешь, — спросила Беата, — он видел?
— Конечно, видел, — хмыкнула Гудрун и наконец-то с удовольствием закурила.
— И ничего не сказал? — искренне огорчилась Беата.
— А что должен был?.. Так, и он мальчик Мюллера, не забывай.
— Эх, — только и выдохнула Беата. — Даже жаль.

Гудрун понимающе улыбнулась, и на некоторое время в комнате воцарилось молчание.

— Ты думаешь… а если он… — вдруг начала вновь Беата.

Но подруга лишь потрепала ее по волосам и стала закрывать кассу.

Chapter Text

Кристиан проснулся поздно — за полчаса до кукушки. Умывшись и расчесав спутавшиеся за ночь волосы, он прокрался в спальню и замер на пороге, прижавшись к косяку. Вольфганг безмятежно спал, раскинувшись в позе морской звезды, и был необыкновенно мил — наверное, потому что не язвил. Юноша улыбнулся этой мысли и пошёл готовить завтрак — должен же он был как-то отблагодарить художника за вчерашнее.

Кристиан тщательно исследовал содержимое холодильника: съедобного там осталось совсем немного. Красные носки и пластинки же в пищу не годились. Поэтому парень решил ограничиться поджаркой тостов. На второй полке он обнаружил баночку мёда, на вид намертво смёрзшегося, но Кристиан надеялся, что если сможет отковырнуть от него кусочек, то к пробуждению Вольфганга он как раз растает.

Тостера у художника не было, поэтому Кристиану пришлось повозиться со сковородой. Хлеб так и норовил пригореть, и парень уже пожалел о своей затее. Пока он чертыхался, подсушивая куски, кукушка прокуковала двенадцать раз и, как всегда, сверзилась в таз.

— Доброе утречко! — на пороге кухни возник Вольфганг и не без интереса принялся наблюдать за хозяйничающим Кристианом.
— Доброе, — улыбнулся юноша, переворачивая вилкой корочку. — Иди пока… э… умойся, за это время всё будет готово.
— Хорошо, мамочка! — пискнул Вольфганг и убежал в ванную.

Юноша смешливо фыркнул и покачал головой.

После сеанса омовения Мюллер приступил к танцам. Мышь благоразумно отсиживалась под холодильником, грызя всё-таки пригоревший кусок. Кристиан пытался намазать чуть подтаявший мёд на тосты, борясь с желанием бросить это бессмысленное, в общем-то, занятие и понаблюдать за чудачествами друга, но вдруг он расценит это как вторжение в нечто очень личное?

Наплясавшись, Вольфганг парой стремительных пируэтов перенёс себя на кухню и уселся за стол, критически оглядывая чуть прижжённые кусочки хлеба. Кристиан налил ему и себе чай и, счастливо вздохнув, уселся на облюбованное место — спиной к стене и левым боком к окну. Сквозь рассохшуюся раму ощутимо сквозило, но парень не обращал внимания на такую мелочь — главное, так он мог сидеть лицом к лицу с Вольфгангом.

Надо же, сегодня их первый завтрак вместе!

Вообще-то это знаменательное событие могло случиться ещё вчера, но он проспал и доедал остатки кристианиного блюда в одиночестве, пока милостиво решивший его не будить Мюллер навёрстывал утренние ритуалы.

— А нифефо так, — снисходительно одобрил Вольфганг с набитым ртом. — Только они мёфом не уфпели как фледует пропитафься. Тебе нужно было чуть пораньше встать и этим заняться.

Кристиан состроил виноватое лицо и как следует наступил художнику на ногу.

— Всё-всё! — взвыл Вольфганг. — Ты замечательная хозяюшка.
— То-то же, — осклабился Кристиан. «Хозяюшку» он решил пропустить мимо ушей.

Вольфганг отпил чай и по-птичьи склонил голову набок, разглядывая юношу.

— Ты сутулишься. Это надо срочно исправить.
— Зачем? — удивлённо вскинул брови Кристиан.
— Затем, что мне это не нравится.

Сказано это было таким безапелляционным тоном, что Кристиан не нашёл, что возразить.

— Древние греки были не дураки. Что они говорили об идеале красоты?
— Что в его основе должно лежать единство духа и тела, — на автомате, не задумываясь, ответил Кристиан.
— Вот! — Мюллер торжественно поднял палец. — Я свято чту сию заповедь, и, — он гордо приосанился, едва не свалившись с табуретки, — посмотри на меня — хорош!

Кристиан рассмеялся. Назвать Вольфганга атлетом язык не поворачивался, но да, он явно держал себя в форме и, чего уж там, был действительно хорош. Парень почувствовал, как начинают гореть уши. Хорошо, что под волосами их не видно…

— А ты… — художник окинул Кристиана взглядом и горестно вздохнул. — Ну что это такое: сутулишься всё время, движения у тебя какие-то скованные, зажатые… как деревянный, право слово!
— Столько «комплиментов» враз… — фыркнул юноша, отвернувшись к окну.
— Ничего, я ещё сделаю из тебя человека!

«Ты недавно «Пигмалиона» Шоу перечитал, что ли?», — хотел съязвить Кристиан, но благоразумно сдержался. Полгода проживания в сквотах научило его держать язык за зубами.

— Решено! Сегодня же мы идём на спортплощадку! — вдохновенно воскликнул Вольфганг.

Кристиан застонал и ткнулся лбом в прохладную столешницу.

По правде, он очень надеялся, что Вольфганг шутит. Ну, или не шутит, но как-нибудь отложит свое намерение, а там и забудет… Хотел же Мюллер научить его танцевать? Хотел. И нос оторвать обещал? Обещал. Но нет. Сегодня так не повезло.

После завтрака, поблагодарив Кристиана — на этот раз всерьез и очень душевно — Вольфганг оставил его мыть посуду, а сам принялся рыться в вещах. Он открыл стенной шкаф в коридоре и начал поиски. Уже через минуту процесс больше напоминал обретение Святого Грааля. Вольфганг злился и радовался. Удивленно чертыхался и восторженно восклицал. Коробки падали ему на голову, запасы соли, дымовых шашек и теннисных мячиков усеяли пол, и, наконец, нужное было найдено.

— Вот! — гордый Вольфганг возник в дверях кухни. В руках он держал тренировочный синий костюм, подозрительно новый на вид.
— Что это? — спросил Кристиан, просто чтобы потянуть время.
— Наряд пролетария, — ответствовал Вольфганг. — Прикупил на прошлое Рождество.
— Отлично, — буркнул Кристиан. Больше всего в школьной физкультуре он ненавидел как раз таки эти костюмы — что-то в них было концлагерное. Унылая уравниловка.

«Сам-то ты явно нечасто его носишь», — подумал он, с ожесточением оттирая со сковородки нагар.

— Вперед, нас ждут великие дела! — прокричал Вольфганг из ванной, и, судя по звуку, начал полоскать горло. — Кеды — бульк! бульк! — в прихожей!

И Кристиан понял: от судьбы не уйдешь.

***

— А откуда у тебя эта квартира?
— Снимаю, — Вольфганг пожал плечами. — По правде, мне уступил ее племянник Фассбиндера.
— Это который… — Кристиан смутно припомнил заголовки в газетах: «Геи выходят из чуланов на широкий экран».
— Это который, — подтвердил Вольфганг, и юноша понял — лучше не продолжать, а то получится как в прошлый раз.

Они кругами ходили по стадиону. Вольфганг не врал, когда хвастался, что знает отличное место: полузаброшенная спортплощадка — с десяток снарядов и футбольное поле, охваченные кольцом беговой песчаной дорожки. По периметру всё это богатство окружал ветхий дощатый забор, через дыру в котором друзья и пролезли. Кристиан уже поприседал, повисел, поподтягивался (вышло почти что два раза) и пробежал целый круг. После упал. Силы кончились.

— Вставай, — Вольфганг ласково пнул его ботинком по почкам. — Солнце еще высоко.

Кристиан вставать не желал. Песок дорожки был мягким, прохладным и очень приятно скрипел на зубах. Но Вольфганг так в него верил… Собравшись с духом, юный марафонец пополз. Через пять метров и серию метких ударов он все-таки встал и сделал еще круг. Казалось, сердце вот-вот сломает ребра и выскочит на песок; ноги подкашивались…

— Молодец, — крикнул Мюллер. — Перерыв.

И зачем-то дунул в большой зеленый свисток. Его он взял из дома — Вольфганг вообще много чего захватил: соль, спички, целлулоидного пупса и динамитную шашку он сгрузил в спортивную сумку, а большой бинокль повесил на шею. Наверно, его он припас, чтобы не спускать с Кристиана глаз даже на другом конце поля. Сам он облачился в любимые красные брюки и бело-черную рубашку в горошек — день выдался по-летнему теплым, — а на голову надел соломенную шляпу с большими полями. Вид получился беспечный и устрашающий одновременно.

Кристиан остановился, упираясь руками в колени и жадно дыша. Вскоре его неспешно догнал Мюллер, и они стали прогуливаться. Кристиан очень надеялся, что на этом спорт сегодня закончится.

— А это еще что? — нахмурился Вольфганг, увидев, что через щель между досками лезут какие-то люди в майках и шортах.
— Футболисты, — машинально сказал Кристиан — он не сразу понял, что вопрос был риторическим.
— Футболи-и-исты, — презрительно протянул Вольфганг прищурившись. — Шавки они трусливые, вот кто.
— Почему? — удивился Кристиан.
— Да потому, — Мюллер закинул сумку на плечо и, запустив в неё руку, принялся там чем-то шуршать, — что им не хватает смелости признать свои… склонности.

Парень непонимающе нахмурился и обернулся на разминающихся мужчин, скользнул по мощным фигурам настороженным взглядом.

Вольфганг раздражённо вздохнул, видя, что Кристиан не понимает.

— Да ты посмотри на них повнимательнее — большинство латентные геи. Прячутся за своею показной маскулинностью: ух, какие мы, настоящие мужики, самцы, не то что всякие педики! Обмен футболками — традиция такая; обнимаемся и лапаем других мужиков — то радость победы; целуемся — так это от эйфории всё, да-да, и ничего кроме неё. Сублимация либидо? — да как вы такое могли подумать, мы же норма-альные! Социально одобренное лицемерие длиною в жизнь, — брезгливо сплюнул художник. — А хуже всего, что геев они люто ненавидят — вестимо, зависть.
— По-моему, ты сейчас сильно обобщаешь.
— Хочешь проверить? — ехидно осклабился Мюллер и прежде, чем Кристиан успел возразить, клюнул его в губы — насмешливая пародия на поцелуй.

И тут же раздался громоподобный рёв:
— Пидоры!
— А ну, уёбывайте с нашей площадки, ур-роды!
— Ну, что я говорил? — закатил глаза Вольфганг. — Они на нас даже и внимания не обратили бы, если б не терзали их трусливые душонки соблазны определённого толка.
— Мне неловко тебя прерывать, — нервно обернулся Кристиан, — но они бегут к нам.
— Ну так побежали от них! — весело выпалил Вольфганг и легко рванул с места, прижимая локтем сумку. Кристиану ничего не оставалось, как припустить следом, стараясь не отстать.

Вольфганга, похоже, ситуация искренне забавляла. Он даже успевал выкрикивать обидные для гомофобов вещи. И Кристиан в этот момент его почти ненавидел.

Один из разъярённых любителей обнимашек с потными мужиками вырвался вперёд и значительно сократил дистанцию. Не сбавляя темпа, художник запустил руку в сумку, нашарил там первое попавшееся и, резко затормозив, метко кинул в догоняющего. Первым попавшимся оказался пупс, угодивший мужику точно в лоб. От неожиданности резвый футболист отпрянул, и на него налетели двое собратьев. Столкновение получилось зрелищным, но Кристиан и Вольфганг не стали тратить время на злорадное любование кучей-малой — впереди маячил лаз.

Уже стоя по ту сторону забора, они наблюдали, как остальные члены команды, рыча и матерясь, разом пытаются протиснуться в пролом между досками. Вольфганг по-мальчишески озорно показывал им язык, а Кристиан, хватаясь за бок, в котором нестерпимо кололо, старался не выхаркать горящие огнём лёгкие. Ну или хотя бы позорно не упасть на колени.

— Ничего, ежедневные тренировки пойдут тебе на пользу, — сочувственно похлопал Мюллер его по спине.
— Не-е-ет! — взвыл Кристиан и обессилено повис у него на плече.
— Крепись! — подбодрил Вольфганг. — О, смотри, один вылез.

И вправду, взмыленный мужик в синих шортах смог-таки прорваться и теперь стоял, тяжело дыша и ворочая толстой шеей. Товарищи за его спиной разбирали забор на доски.

— Вольфганг, нет! — закричал Кристиан, но было поздно: Мюллер коварно прищурился и уже поджигал фитиль шашки.

Кристиан и сам не понял, как разом оказался за тридцать метров от Вольфганга — и его динамита. Наверное, у него открылось второе дыхание. Или это было чудо телепортации — так или иначе, юноша вдруг увидел, как в отдалении художник замахивается и швыряет шашку в толпу.

В следующий миг над головами мужчин пополз лиловый туман. Раздалось шипение, заглушаемое криками ужаса — мужики побросали добытые доски и полезли обратно.

А потом был салют. Радужный и очень красивый. В светлом дневном небе он выглядел бледновато, но ночью, должно быть, смотрелся бы просто чудесно. Розовые, алые, желтые и изумрудные сполохи расцвели волшебными астрами и погасли, как звезды весенним утром — постепенно бледнели и, наконец, растворились. На окровавленных руинах забора остались чья-то голубая футболка и длинный лоскут кожи.

— Соль зря носил, — вздохнул Вольфганг, подходя к Кристиану и потирая спину — весь перетрудился.

Кристиан в испуге молчал. Лишь сейчас до него почему-то дошло: Вольфганг его сегодня поцеловал. Пусть и в шутку, конечно…

— А ты можешь, если захочешь, — Мюллер похлопал юношу по плечу. — Ладно, пошли. Что ты хочешь на второй завтрак?..

***

— Мю! Мю, стой… — Николаус тщетно пытался скинуть с себя лучшего друга.— Нам… надо…
— Нет, не надо нам говорить, — с ожесточением процедил Вольфганг.

Он на ощупь запер за спиной дверь и снова обхватил Унтермёлена. Теперь еще и руками.

Никки такого коварства не выдержал — а кто выдержит, когда на тебя с порога прыгают аки хитрый зверь спрут и начинают душить поцелуем? Ноги его подкосились, и парни рухнули на пол прихожей. Вольфганг оказался сверху — широко улыбаясь, он мгновенно стянул рубашку и отбросил за голову. Конечно, краем глаза он проследил, чтобы любимая вещь аккуратно повисла на дверной ручке и не очень помялась — но тут же продолжил предаваться необузданной страсти.

Никки вяло дергался снизу — чуть взбрыкивал левой ногой, выражая свое недовольство, и мрачно сопел. Вольфганг оседлал его бедра и уже начал закатывать футболку товарища, когда Никки вдруг попросил — робко, печально:
— Пожалуйста, не надо, Мю.

И столько было в этом голосе тоски и смирения, что Вольфганг и вправду остановился. Он слез с Никки и сел на пол между сушилкой для обуви и чучелом пингвиненка. Воцарилось молчание.

Никки лежал и смотрел в потолок, шевеля сухими губами. Так прошло с полминуты. Вольфганг ждал: что на этот раз скажет? Голова болит? Гости скоро придут? Но Унтермёлен был неоригинален.

— Вольфганг, слушай… — начал он, наконец. — Ты какой-то другой стал.
— Я знаю, — Мюллер поправил пингвиненку вылезавшее перышко.
— Раньше было не так.
— Неужели?
— Да. Мы… разговаривали. Делали что-то. А сейчас ты используешь меня, словно… какую-то машину для ебли, — фыркнул Унтермёлен. — Нет, ну, то есть, мне, конечно же, в принципе, нравится…
— А то! — подтвердил Вольфганг, у которого от каждой мысленной запятой сладко екало где-то под сердцем.
— Почему всё так изменилось? — спросил Никки у потолка.
— Как сказал Гераклит…
— Вольфганг! — Николаус приподнялся на локте и смотрел очень внимательно другу в глаза.

Мюллеру сделалось не по себе. Никогда раньше Никки так не загонялся. И какая муха его укусила?

— Мю. Я не знаю, что с тобой творится, но мне это не нравится. Я за тебя беспокоюсь.

«Если уж ты мне так хочешь добра, давай просто потрахаемся», — выстучал Вольфганг азбукой Морзе по стенке.
«Пойдем пить чай», — настучал в ответ Никки по полу.

***

Они сидели на кухне под желтою лампой — Вольфганг закатывал рукава, раз за разом, пытаясь сделать так, чтобы на манжете оставалось четное количество белых горошков. Никки потирал затылок, ушибленный об паркет, и мрачно ел мармеладных медведей. Пара остывших нетронутых чашек стояла по центру стола.

— Что делал сегодня? — наконец, решил Вольфганг разрядить обстановку.
— Ты на быстрых?
— Что, прости? — Мюллер подумал было, что ослышался. Опять…
— Это амфетамин, да? — Никки впился глазами в его лицо.
— Да, — на пробу сказал Вольфганг. — А, верней, эфедрин.

Никки сразу обрадовался — хоть какая-то ясность. Он прожевал и с воодушевлением начал бояться.

— Вольфганг! Послушай! Я давно уже замечал...
— Я так не хотел тебя огорчать, — с чувством произнес Мюллер и тоже взял медведя. Зеленого. Мм, киви.
— Уже месяц, да? Я же вижу, что ты похудел…
— Правда? — Вольфганг в волнении прижал руку ко рту. — Божечки! У меня получилось!

Тут Унтермёлен успокоился окончательно. Всё сложилось и снова стало уютно и просто.

— Значит, ты принимал таблетки, чтобы похудеть? Эти, американские! Зачем, глупый?
— Ну, понимаешь, — прочавкал Вольфганг, набивая рот радугой из медведей. — Я хочу быть красивым для тебя.
— Мю, придурок, для меня ты всегда будешь красивым! — воскликнул Никки и ударил по ножке стола. — Даже хромой, одноглазый и… не знаю там, с пивным животом — все равно ты будешь самым лучшим в Берлине!

«Ну спасибо, блядь, Нострадамус, — мысленно раскланялся Вольфганг. — Поговори мне еще тут».

— Я не хочу, чтобы ты глотал всякую дрянь…
— Ах, Никки, милый, — я их не глотаю, — констатировал Вольфганг.
— Аа… А?..
— А толку в порошок и делаю пару дорожек. Раз-два, — Вольфганг посадил рядом двух красных медведей. — А вчера у меня было храброе настроение, и я даже пустил немного по вене…
— Мю!!!
— Никки!!!
— Мю!!!

«Еще раз скажешь “Мю”, и придется доставать двустороннее дилдо».
— Мю!!!
«Ну вот», — огорчился Вольфганг.

— О, Мю… — Николаус покачал головой.
— Ах, Никки, я хочу есть пирожные вместе с тобой, но и стройным быть тоже хочу. Ах, не говори ничего. Ах.
— Я знаю, что делать! — просиял Унтермёлен.
— Ой ли?
— Мю, мне сказала Елизавета… только это секрет.
— Давай сюда все секреты на свете.
— Надо завести солитера!..

***

После вчерашних приключений на спортплощадке Кристиан ощущал себя не просто разбитым вдребезги, но ещё и очень криво склеенным после этого. Болело всё, а ноги вообще казались чужими и как будто желейными. Даже принять душ оказалось тяжким испытанием, которое парень стоически преодолел, стиснув зубы.

Завтрак в этот раз готовил Вольфганг и опять попытался накормить Кристиана ростками бамбука. Глядя на юношу, художник так и лучился самодовольством — наверное, воображал себя охрененным спортсменом. Но на самом деле он был просто охреневшим — Кристиан всё ещё с содроганием представлял, что сделали бы с ними разъярённые гомофобы, если б догнали.

Вольфганг быстренько сполоснул кружки, водрузил их на рога-сушилку и принялся куда-то собираться. Опять. Вот же не сидится ему дома…

Мюллер вертелся перед зеркалом, примеряя то одну, то другую рубашку, что-то бормотал и вообще был увлечён процессом. Наконец, он остановил свой выбор на фланелевой серой. Кристиан, маячащий у него за спиной, молча кидал вопросительные взгляды.

— Я отправляюсь в оплот преступного консерватизма — универ, то бишь, — пояснил, наконец, художник.
— Аа… ладно, — Кристиан попытался скрыть огорчение. Ещё ни разу они не оставались вдвоём на весь день — то Вольфганг его вёл куда-то, то сам убегал…
— Займись чем-нибудь. Вот, — Мюллер стремительно прошагал в гостиную, схватил со стеллажа первую попавшуюся книгу и, не глядя, сунул парню в лицо. — В тридцать пять ты уже никому не будешь нужен. Так что больше читай, Кристи.
— Э…
— Знания — твой вклад в будущее. Ох, постой! Я и забыл: ты ведь из другого лагеря, — Вольфганг сделал странное движение кистью, будто крутил на пальце брелок с ключами.

Кристиан почувствовал укол обиды.

— И как в будущем мне помогут знания, почерпнутые из иллюстрированного атласа пород лошадей?
— Лишней информации не бывает, — снисходительно, как несмышлёному ребёнку, пояснил Вольфганг и, манерно махнув рукой, упорхнул в прихожую.

Кристиан не пошёл его провожать. Он раздражённо швырнул атлас на диван и, скрестив руки на груди, сердито нахмурился: вот вечно Вольфганг над ним издевается!

Подувшись ещё минут пять, он закрыл входную дверь. Снова вернулись мысли о вчерашнем недопоцелуе — как будто дожидались удобного момента. Кристиана бросило в жар. Слова Вольфганга (а точнее, насмешливая снисходительность) его задели, но… Но. Соблазн оказался слишком велик.

Крадучись юноша прошёл в спальню. Рубашки — чёрная и салатовая — валялись на покрывале. Чувствуя к себе отвращение — он опять собирался сделать это, в который раз, — Кристиан взял чёрную и зарылся лицом в ткань. Немного постоял, вдыхая ставший таким родным запах, и прошёл в ванную.

Расстёгивая джинсы, он подумал, что ничем не лучше давешних футболистов — как и они, он тоже боялся своих желаний. Но запах — пока ещё чёткий и такой манящий — вытеснил стыд и угрызения совести.

Кристиан опустился на пол, прислонившись спиной к стене, и раздвинул ноги, насколько это позволяли приспущенное бельё и джинсы, прижимая к себе рубашку Мюллера правой рукой, левой обхватил член и зажмурился.

Он представлял, как Вольфганг склоняется над ним, упирает руки в стену, заключая в ловушку, не даёт сбежать и целует уже по-настоящему. Долго. Покусывая губы и проникая в рот языком. А потом томительно медленно ведёт ладонью вниз — от шеи до паха, и, требовательно раздвинув колени, начинает плавно, не торопясь, ласкать его вставший член. И Кристиан стонет, уткнувшись Мюллеру в плечо, нетерпеливо толкается в тёплую ладонь с мозолями от карандаша…

Он не слышал ни тихого скрежета проворачиваемого в замке ключа, ни осторожных шагов Вольфганга.

Мюллер смотрел на него, стоя на пороге ванной и хитро улыбался — он рассчитал всё правильно. Не устоял юный фетишист перед соблазном. Зрелище было по-своему завораживающее, но Вольфганг тактично решил не мешать Кристиану. А рубашку он, на всякий случай, всё равно потом постирает.

 

Кристиан кончил, едва сдержав стон — когда у тебя трое сиблингов, волей-неволей учишься вести себя тихо.

Он стёр сперму с ладони и критически оглядел рубашку — вроде бы на неё ничего не попало. Ура. Всё так же крадучись он вернулся в спальню и положил объект своего вынужденного фетишизма обратно на постель. В горле пересохло. Наверное, от волнения.

Кристиан вошёл на кухню и почувствовал, что пол уходит у него из-под ног: Вольфганг сидел на табуретке, скрестив руки на груди, и улыбался. Так мог бы улыбаться хитрый котяра, словив особо осторожную мышку.

Кристиан краснел, бледнел, снова краснел, хватал ртом воздух и в ужасе таращил глаза. Художник смотрел на него с интересом: опять стигматы проступят? забьётся в истерике? грохнется в обморок?

— Так ты всё ещё натурал? Дивно, дивно…
— Я… я…
— Ой, ладно тебе, — беспечно отмахнулся Мюллер. — Ты всерьёз думал, будто я не замечаю, что рубашки мятые? Причём именно те, что я носил недавно.

Кристиан опустил взгляд. Ну вот и всё. Теперь Вольфганг его точно выгонит…

— Прости…
— Только оправдываться не надо.

«С кем не бывает», — хотел добавить Вольфганг, но не стал: с ним вот не бывало. Надо будет спросить у Никки, случалось ли ему надрачивать на чьи-нибудь вещи.

— Я… — Кристиан пытался сказать хоть что-нибудь, но слова застревали в горле мотком колючей проволоки. Хотелось уткнуться Вольфгангу в колени, пообещать, что больше никогда-никогда не будет трогать его вещи — даже вернётся обратно в барак, только бы он не гнал его от себя…
— Ты сейчас скажешь какую-нибудь фигню, — скривился Мюллер. — Поэтому мы лучше пойдём в планетарий! А, нет… бедняжка, ты же после вчерашнего едва ковыляешь… Ладно, тогда мы посмотрим фильмы Розы. Точно! Я же обещал тебя приобщить.

Кристиан молча кивнул и взглянул на Вольфганга влажными глазами.

 

Просмотр растянулся до самого вечера. Вольфганг ставил один фильм за другим, они посмотрели уже и Розу, и других режиссёров-геев, потом настал черёд киноэкспрессионизма… Кристиан бездумно пялился в экран, страдая от жесточайшего когнитивного диссонанса. Для Вольфганга что, такое поведение в порядке вещей? — он даже не возмутился. В который раз юноша с горечью ощутил, что не вписывается в его странный, непонятный мир.

Вольфганг пытался разговорить Кристиана, но тот тормозил и отвечал невпопад, так что художнику захотелось стукнуть его как следует — может, хоть тогда он выйдет из ступора. Но глупости это, глупости — Кристиан именно этого и ждёт, что его накажут.

Если Кристиану хочется пострадать – пускай, а он займётся полезным делом. Вольфганг сел за рабочий стол и принялся выполнять заказ графини.

Ближе к полуночи Мюллеру всё надоело, он легонько встряхнул парня за плечи и заглянул ему в глаза:
— Эй, всё в порядке, слышишь? Ложись спать и не загоняйся.

Наверное, стоило поговорить с Кристианом по душам, но в данный момент Вольфганг не ощущал ни малейшего желания быть кухонным психологом.

***

Кристиан лежал на спине и смотрел в тёмный потолок. Иногда по нему пробегали отсветы фар и тогда становились видны пласты отслаивающейся штукатурки. Горячие слёзы стыда стекали по вискам, но Кристиан не пытался их стереть — бесполезно.

Вольфганг его не прогнал, но и слушать не стал. И не удивительно — что может сказать в своё оправдание парень с Цоо? Жалкий хастлер. Мюллер, наверное, думает, что застал проявление шлюшьей похотливой натуры — предсказуемое и, скорее всего, ожидаемое.

С мучительным стыдом Кристиан вспоминал свои фантазии, отчётливо понимая, что не сможет их воплотить. Потому что не хочет, чтобы Вольфганг считал его шлюхой, не хочет, чтобы он его использовал. Как это всё унизительно! А ещё был страх — что Вольфганг потребует от него… дополнительные услуги. Кристиан бы сделал для него всё, но только не так, не теперь…

Парень стёр слёзы и, стараясь не шуметь, поднялся. Тихо оделся, вытащил из-за дивана сумку, которую так и не разобрал, и, неслышно ступая, прокрался в прихожую.

Неожиданно вспыхнувший свет ослепил, заставил зажмуриться. Кристиан вздрогнул и обернулся. Вольфганг стоял, кутаясь в халат, больше смахивающий на кимоно, и с интересом, но немного устало, смотрел на него:
— Ну и куда ты собрался?
— Мгм, — сказал Кристиан, указывая рукой куда-то на север. Потом сам же понял: в сторону Цоо.
— Прости, но люблю эффекты, — вздохнул Вольфганг. — Так куда ты?
— Не… знаю, — всхлипнул Кристиан.
— Так. Не плачь! Только не плачь, — Вольфганг метнулся к нему с пророчески подъятым перстом. — Так, уже не плачешь, — он ловко загнал слезинку обратно в глаз.

Кристиан изумленно сглотнул. Он почему-то подумал, что Вольфганг в наказание хочет его ослепить. Или сделать еще что пострашнее. А и пусть! Вот стоило бы. Юноша понял, чтó сейчас едва не совершил. Уйти одному, в ночь… Туда, где лишь джанки, «клиенты», Бертрам… Бертрам.

Колени у него ослабели, и челюсть свело судорогой, до хруста. Кристиан почувствовал, что весь дрожит — истерика была на подходе. Будто поднималось внутри, росло что-то страшное, с воем грозило вырваться, раздавить… Кристиан моляще, испуганно посмотрел на художника — прости, я не знаю, оно само получается. Сейчас, кажется, я…

Мюллер возвел глаза к потолку:
— Ох, лань моя трепетная!

Он взял Кристиана за плечи и с силой сжал пальцы, возвращая в реальность. Кристиан рассеянно, глупо подумал: а сейчас Вольфганг обопрется руками о стену по обе стороны от моей головы, и…

В этот момент жесткие пальцы сомкнулись на его левом ухе. Это было настолько внезапно, что истерика разом куда-то пропала.

— Ай! — выдохнул Кристиан.
— Ай, — согласился Вольфганг, возвращая его на диван.

Кристиан обиженно плюхнулся на подушку. Потом зачем-то вытащил ее из-под себя и бросил на пол. Боль чуть отрезвила, и он понял, насколько дурацки себя повел. Детский сад, да и только. Слезы опять выступили на глаза — на этот раз от обиды.

— Ну что, авантюрная булка, — Вольфганг предусмотрительно поправил плед и сел рядом. Потом приподнялся и поправил еще раз — чтобы халат не касался заляпанных простыней. — И почему ты каждый раз чуть что — сразу плакать?..
— Не знаю, — юноша помотал головой. — Раньше так не было.
— И то хорошо. Чай или кофе?
— Какао, — буркнул Кристиан.
— Один момент, — Вольфганг улыбнулся и скрылся на кухне.

Оставшись один, Кристиан закрыл руками лицо. Было стыдно и муторно. Вольфганг столько для него сделал, а он…

Где-то в углу скреблась мышь. Кристиан злобно подумал: вот у кого нет проблем. Тупое животное — живет себе, и никаких драм. Впрочем, Вольфганг тоже вот жил без драм. И Никки. И девушки… Кристиан поднял с пола подушку и швырнул в угол. Шуршание прекратилось, и наступила тревожная тишина. Кристиан снова уткнулся лицом в ладони…

— Держи.

Кристиан вздрогнул и поднял глаза. Мюллер протягивал ему дымящуюся большую кружку. Кстати, свою любимую кружку для сока.

Кристиан взял, машинально кивнув — сил благодарить не было. Вольфганг снова сел рядом и продолжил беззаботно болтать:
– Хорошо, что я сегодня купил молока. Знаешь, тоже вот про какао подумал. А ты пей, пей, — он сделал крупный глоток и с наслаждением прикрыл глаза. — Только извини, зефиринок не было…
— Вольфганг.
— Что? Невкусно? — ужаснулся Мюллер и отхлебнул снова.
— Нет, — Кристиан потупился, — очень… Просто… не надо делать вид, будто ничего не случилось.
— А что-то случилось? — невинно переспросил Вольфганг и стер с губы пенку.

Кристиан в отчаянии уставился в пространство перед собой. Ну, как бы это сказать… Конечно, случилось! Он, черт подери, как школьник попался на дрочке — очень пидорской дрочке — а для Вольфганга это в порядке вещей?

— Олененок, ты очень серьезно относишься к жизни, — вздохнул Вольфганг и отставил на пол пустую чашку. — Дальше будет только трудней.
— Зачем я тебе? — тихо спросил Кристиан. Руки снова тряслись, и в горле поднимался комок. Он брякнул свой недопитый какао рядом с чашкой Вольфганга — конечно, заляпал пол, — и тревожно вытянулся. Держать осанку, дышать…
— Зачем?.. Ты прикольный, — улыбнулся Вольфганг. — И потом, не могу же я сам переписывать все эти конспекты?

Кристиан невольно улыбнулся — криво, жалко. Он хотел — и не хотел слышать, что еще скажет художник. Слишком боялся услышать правду.

— Ну, чего ты? Застыл совсем, — Вольфганг заправил волосы ему за ухо. — Кататония, на минуточку. И давно это с тобой?
— Н-нет.
— Правда?
— Д-да.
— Уже хорошо, дубль два, — вздохнул Вольфганг. — Так, на чем мы остановились? Ну конечно же, ты мне нужен.

Кристиан подумал, что, наверно, ослышался. Лицо мгновенно залило краской — было стыдно за этот эпизод с глупой истерикой, но главное…

— Никогда не встречал парня, который умел бы делать стигматы, — продолжал Вольфганг.
— Что?!
— Так, ладно, ничто. Пропустим. У тебя забавные уши, — Вольфганг дотронулся до острого кончика, — и глаза как у грустной доярочки. А еще потрясные ноги. И тебе очень идут платья. Ты даже представить не можешь, как.

Кристиан опустил взгляд. Он почти что гордился собой в этот момент. Было бы чем…

— Ты показался мне умным и смелым, — продолжал Вольфганг. — Ну, может не очень умным, но креативным — взять хотя бы ту прическу из вилок… И вот я всё ждал, когда же ты пригласишь меня потанцевать или предложишь офигенную идею для перфоманса — а ты только молчишь и скромно дрочишь на мои вещи.

Кристиан готов был провалиться сквозь землю. Лицо горело — а еще Вольфганг опять заправил волосы ему за ухо, и от его прикосновений по телу словно пробегал ток.

— Впрочем, я тебя понимаю. Почти. Я и сам бы не устоял перед обилием своих совершенств, — Мюллер издевательски улыбнулся, и Кристиану захотелось хорошенько стукнуть его, чтобы не надувался от гордости, но он продолжал слушать, замирая и холодея.

— Иногда я прямо-таки жалею, что ты натурал, — вздохнул Вольфганг. — Да еще такой принципиальный.

Кристиан сдавленно выдохнул и рывком, отчаянно обнял Вольфганга, обвил руками шею, прижался горячей щекой. Сердце лихорадочно колотилось, готовое то ли проломить рёбра, то ли застрять в горле — и разом покончить со всеми мучительными сомнениями.

Вольфганг тихо рассмеялся и потрепал Кристиана по волосам. Вот всё и встало на свои места. Он мягко отстранил юношу и заглянул в лихорадочно блестящие покрасневшие глаза.

— Доверься мне, — прозвучало пафосно, но случаю соответствовало. Художник протянул Кристиану ладонь.

Парень нервно облизал пересохшие от волнения губы. Один раз он уже ему доверился, и закончилось всё… не очень хорошо. Вольфганг терпеливо, понимающе улыбался, и Кристиан понял, что будет себя проклинать, если скажет сейчас «нет».

Вольфганг вздрогнул, когда юноша обхватил его запястье и крепко, почти до боли сжал — как в том сне-трипе. У пилюль графини, что, побочный эффект — дар предвидения? И всё-таки неожиданно — доминантный жест, как-никак. Каким же ты был, Кристи?..

Он так же крепко сжал тонкое запястье парня в ответ, поднялся с дивана и потянул за собой.

Кристиана снова начала бить нервная дрожь. Он безропотно последовал за Мюллером и теперь стоял перед широкой постелью, как будто на краю бездны — всего лишь полшага и пути назад уже не будет. Мерзкий липкий страх слизнем ворочался глубоко внутри, отравлял радость от осознания, что Вольфганг его не гонит, даже наоборот… Хотелось сказать: «Пожалуйста, давай не будем… не надо ничего. Я просто хочу быть рядом с тобой», но это прозвучало бы слишком жалко и трусливо, а ведь Вольфганг назвал его смелым…

— Ты замёрз? — художник обнял его за плечи, вопросительно заглянул в лицо. — Лезь скорее под одеяло.

Кристиан кивнул и принялся торопливо раздеваться (оставив лишь трусы, повинуясь откуда-то взявшейся нелепой стыдливости) — рано или поздно это должно было случиться. Наверняка будет очень больно, но он вытерпит, и сделает всё, что Вольфганг захочет — надо ведь его отблагодарить за терпение… за всё.

Он забрался под одеяло и закрыл глаза. Сейчас произойдёт то, чего он так хотел и страшился…

Вольфганг лёг рядом и обнял Кристиана со спины, прижал к себе. Юноша дышал судорожно, быстро-быстро, как пойманное животное, и сердце его билось так, что запросто можно было почувствовать, прижав ладонь к груди.

— Тсс, всё хорошо, — Вольфганг убрал в сторону его сухие ломкие пряди и коснулся губами впадинки за ухом. Кристиан вздрогнул в его руках и задышал ещё чаще.
— Нравится? — Мюллер погладил его за ушной раковиной, аккуратно прикусил губами порозовевшую мочку. Кристиан тихо простонал и плотнее прижался к нему.
— Если бы ты знал, какой ты красивый, — продолжал Вольфганг, — какой замечательный… Помню, когда в первый раз увидел тебя в алом платье и с этими твоими ушами, — он усмехнулся и чуть подул в пылающую ушную раковину, — я подумал: это что, эльф?..

У Кристиана в горле пересохло от возбуждения, но он всё-таки нашел силы уточнить:
— Вообще-то, в первый раз ты видел меня голым.
— Да, — как ни в чем не бывало продолжал Мюллер. — И тебе законодательно надо запретить одеваться.

Кристиан от этих слов весь залился краской. Почему-то он представил себе, что ходит по дому у Вольфганга полностью обнаженным — всегда, и никого это не смущает.

— Ты такой чистый. Другие парни в твоем возрасте любят только футбол и унижение женщин, а ты как будто блаженный,— породил Вольфганг очередной комплимент и тут же осекся — еще обидится.
— Что это значит? — тихо спросил Кристиан. Он знал примерно, но ему хотелось слышать голос художника.
— Блаженный — это значит святой. Нет, вернее — спасенный и пребывающий духом на небесах. Говорящий с самим Господом Богом.

«Юродивый это значит, но пропустим».

Кристиан сдавленно застонал. Он хотел сказать: я люблю тебя, Вольфганг, и полностью тебе доверяю, но зачем ты всё время говоришь такие странные вещи? Это же богохульство, да?

— Тебя что-то смущает? — Вольфганг приподнялся на локте и смотрел чуть сверху, заглядывая ему в глаза.
— Почему ты…
— Говорю так? Потому что говорить можно обо всём, хороший мой, — Вольфганг улыбнулся и погладил юношу по голове. — Когда что-то становится запретным для разговоров — значит, надо начинать об этом кричать.

Кристиан хотел уже поспорить и выдвинуть контраргумент в лучших традициях школьного клуба дискуссий, но вдруг понял — он перестал бояться. Еще минуту назад его била нервная дрожь, а теперь он лежал, прижимаясь к горячему — такому реальному — Вольфгангу и просто наслаждался теплом и близостью его тела. И никто его не насиловал, не рвал на части и не заставлял делать страшные мерзости.

— Обо всём, значит? — улыбнулся он.
— Понимаешь, олешек, — продолжал Вольфганг, — в мире столько табу и особых тем. Каждый как будто в коконе из своих предрассудков и чужих запретов. Или в камере.
— Или в пещере, — хмыкнул Кристиан и потерся спиною о Вольфганга.
— В пещере, точно! И смотрим на тени, — подтвердил Вольфганг. — Выйди из камеры, Кристиан. Выйди на свет из пещеры.

И тогда юноша понял. Страшно не было. Он быстро развернулся лицом к художнику и стал оползать, когда Вольфганг вдруг остановил его, взяв за плечи. В глазах у него плясали веселые искорки. Впрочем, не было гарантии, что это не адское пламя.

— Я… хочу тебя, — смущенно пояснил Кристиан.
— Я тебя тоже хочу, — совершенно спокойно отвечал Вольфганг.

В следующую секунду он отметил скользнувшее по лицу юноши выражение досады и почти гнева: «Так чего же мы ждем?!!». Но оно мгновенно сменилось другим — жалким, просящим и чуть глуповатым.

— Не всё так просто, хороший мой, — Вольфганг покачал головой. — Ты меня, я тебя — нет! Скучно, банально и пресно. Можно сделать гораздо, гораздо лучше. Представь: я получаю наследство своей тетушки и уезжаю в Венесуэлу. Ты пишешь мне письма — в течение трех лет дважды в день. От руки, — Вольфганг как будто рассеянно коснулся ладони юноши, поднес ее ближе к лицу. — И мы ждем, когда сможем воссоединиться под сенью Боливарианской республики. Наконец, с делами покончено. Ты приплываешь ко мне на пароходе. Он дважды попадает в ужасные бури — на выходе из Балтики и потом еще в районе Бермуд. Пассажиры и экипаж практически теряют надежду, но ты свято веришь и ждешь. Звезды милостивы к тебе — и ваш корабль проходит сквозь все шторма, — Вольфганг торжественно поцеловал руку юноши.

Кристиан лежал, затаив дыхание, и слушал эту странную, непонятно зачем возникшую сказку. Вольфганг, его глаза напротив и горячие губы — от всего этого голову кружило уже окончательно. И он был готов на что угодно — только пусть Вольфганг будет с ним рядом.

— И вот, радостный день — ты сходишь по трапу в Каракасе. Морской ветер треплет твои длинные волосы, которые ты больше не красил, — с нажимом произнес Вольфганг. — Мы бросаемся друг другу в объятия — но буквально за три шага, прежде чем мы столкнемся как две кометы…
— Да? Да?.. — изнывал Кристиан.
— …Под моими ногами проваливается пирс. Знаешь, старые доски, все дела. Я оступаюсь и коварно ломаю себе левую ногу и член. А, и откусываю язык, — поспешно добавил Вольфганг. — Вот тогда было бы интересно! А так…

Кристиан на это лишь рассмеялся — негромко, уткнувшись лбом Мюллеру в плечо. Как хорошо, что у него нет тети в Венесуэле. Ведь нет же?..

— Знаешь, Крис, я хотел бы сделать с тобой очень нежные больные вещи, — прошептал Вольфганг ему на ухо. — Вылизать тебя всего, с головы до ног, чтобы ты стал совсем моим и совсем чистым, звереныш. Заниматься с тобой любовью всю ночь, — да-да, лань моя, это возможно, если грамотно делать перерывы на кофе и анекдоты. Черт, как бы я хотел просто привязать тебя к спинке кровати и трахать, пока ты не попросишь пощады!
— Но…
— Но ведь ты же обязательно напридумываешь наутро себе всяких глупостей, в стиле «он мной воспользовался!!!», — пропищал Вольфганг, пародируя сверхвозмущенный морализаторский тон.
— И… поэтому?.. — Кристиан глупо хлопал ресницами. Перед глазами всё плыло, и слова художника долетали как сквозь туман.
— …Уйдешь еще снова куда-нибудь. Поэтому — не сегодня, — Вольфганг погладил его по голове и снова заправил за ухо прядь.

Chapter Text

Кристиан проснулся до полудня. Некоторое время он лежал, прижимаясь к Вольфгангу и боясь пошевелиться, потревожить его сон. Всё внутри восторженно трепетало, и хотелось орать, срывая связки, от переполняющей радости, пьянящей не хуже шнапса. Юноша уткнулся носом в плечо художника, наслаждаясь близостью, и счастливо зажмурился. Всё-таки Вольфганг замечательный, самый-самый лучший на свете, даже когда язвит и говорит ужасающие вещи.

Кристиан полежал так ещё чуть-чуть и осторожно поднялся. Надо было приготовить завтрак, если в холодильнике что-нибудь есть. А если нет — то успеть сходить в магазин, пока Мюллер спит, чтобы к его пробуждению всё было готово.

Юноша усмехнулся: он, прямо как влюблённая девушка, готов стоять у плиты и кормить своего парня. Только он не девушка-хозяюшка, и Вольфганг не его парень. Просто Кристиану казалось, что безопаснее будет, если он станет готовить сам — есть ростки бамбука с мармеладками он пока был не готов.

Парень уже застёгивал джинсы, когда художник цепко ухватил его за задний карман и потянул на себя. Это был внезапный манёвр. Кристиан ойкнул и, не удержавшись на ногах, плюхнулся обратно на постель.
— Опять сбегать собрался? — ехидно прищурившись, поинтересовался Вольфганг.
— С чего ты взял?
— Ты о-очень старался не шуметь.
— Не хотел тебя будить, — развёл руками Кристиан и смущённо улыбнулся.
— Ах, что-то я с утра паранойю, — Мюллер откинулся на подушки и раскинул руки. — Ладно, иди куда шёл.

 

Пока Кристиан умывался (то и дело кидая недоверчивые взгляды на своё отражение: Вольфганг и вправду считает его красивым?), рылся в холодильнике и готовил яичницу из трёх чудом уцелевших и не пущенных на тот грандиозный омлет яиц, кукушка прокуковала двенадцать раз и снова попыталась свести счёты с жизнью. Тут же вылез из постели Вольфганг и побежал в душ. А после он как всегда завёл свою любимую пластинку.

— Потанцуем? — он заглянул на кухню и томно прижался к косяку.
— Не могу, она подгорит, — Кристиан кивнул на сердито скворчащее в сковороде.
— Ты такой отве-етственный, — протянул Мюллер и потёрся об косяк виском.
— Вольфганг, слушай…
— Ммм?
— Почему ты не починишь часы? Тебе разве не действует на нервы эта суицидница?
— Ну конечно нет! — всплеснул художник руками. — Ты что, ведь если я их починю, то они перестанут быть особенными!
— А… да, конечно, — Кристиан покраснел, почувствовав себя последним дураком.
— То-то же, — Вольфганг погрозил ему пальцем и умчался отплясывать, но сделав несколько па, вернулся: — У тебя есть какие-нибудь планы на сегодня?
— Н-нет, — растерялся парень.
— Это хорошо. Значит, мы всё-таки пойдём в планетарий.

Кристиан едва сдержался, чтобы не кинуться Вольфгангу на шею, как героиня романтической комедии — сегодня он никуда не убегает, и они весь день будут вместе!

Мюллер довольно усмехнулся: глуповатая детская радость, отразившаяся на лице Кристиана, снова напомнила ему о младшем брате.

***

Кристиан любил бывать в планетарии, а теперь, когда пришёл вместе с Вольфгангом, ему нравилось здесь ещё больше.

На экранах проекторов сменяли друг друга красочные графики и диаграммы, а над головами раскинулась проекция бездонного неба, сияющая с детства знакомыми Кристиану созвездиями.

— Основная трудность при поиске частиц тёмной материи заключается в том, что все они электрически нейтральны, — с жаром вещала лекторша в огромных очках с толстенными линзами, делающих её похожей на стрекозу. Очевидно, поиск тёмной материи был делом всей её жизни.

Вольфганг слушал с интересом и даже не пытался вытворить что-нибудь дикое. Иногда он делал какие-то пометки в пружинном блокнотике. Кристиану лекция тоже нравилась, было интересно, но как следует вникнуть он не мог — слишком сильна была эйфория.

Мюллер сделал очередную пометку и убрал блокнот с ручкой в сумку. Кристиан краем глаза следил за тем, как он усаживается поудобнее, расслабленно кладёт руки на подлокотники. Юноша огляделся, стараясь не особенно вертеться: основная часть посетителей рассредоточилась на втором ряду, впереди. Сзади обосновалась парочка, увлечённая друг другом. На их с Вольфгангом ряду сидели сосредоточенные парни, старательно конспектирующие каждую фразу лектора — наверное, студенты. Будь в зале чуть светлее или займи кто-нибудь кресла рядом с ними, Кристиан ни за что бы не решился, но всё обстояло иначе, и он, замирая, взял Вольфганга за руку.

Художник крепко сжал его ладонь и погладил тыльную сторону кисти большим пальцем. Сердце Кристиана подпрыгнуло и забилось сильнее. А Вольфганг, насмешливо улыбаясь, поднёс его руку к лицу и поцеловал — сначала тыльную сторону, а затем ладонь — медленно, глядя в глаза. Кристиан судорожно вздохнул и отвёл взгляд, покраснев. Это было уже слишком. Ему захотелось, чтобы лекция поскорее закончилась и они могли вернуться в квартиру Мюллера, забраться под одеяло и… И просто лежать, как вчера, и говорить обо всём — ведь так здорово было.

Из планетария Кристиан выходил с опаской — казалось, все в зале смотрели на них. Вдруг среди любителей астрофизики гомофобов не меньше, чем среди футболистов?.. Но нет, всё обошлось — студенты быстро и деловито, как мыши, разбежались, оставив Вольфганга и Кристиана на залитой солнцем площадке перед зданием.

— Проверка знаний, — улыбнулся Мюллер. — Итак, где ты вероятней всего найдешь темную материю?
— В магазине текстиля, — хмыкнул юноша.
— Правильно мыслишь, — кивнул Вольфганг. — Пошли искать.

Кристиан не верил своим ушам: художник снова хочет его как-то облагодетельствовать? Он и за рубашки-то не смог отплатить… И почему материя? Зачем — материя?..

Вольфганг привел его в небольшой магазинчик. Тот располагался на нижнем этаже многоквартирного дома и выглядел как будто расплющенным тяжестью сверху: широкая, низкая витрина, двери, проходя в которые следовало пригибаться и, наконец, похожая на пещеру уютная комната, вся заваленная рулонами сукон и обрезками ткани. Выцветшая вывеска над входом гласила «Рувим Шнайдер и сыновья», так что Кристиан не удивился, когда на звон колокольчика к ним вышел явно семитский юноша с глазами плачущей серны и портновским метром, перекинутым через плечо.

— Здравствуй, Самаэль, — широко улыбнулся Вольфганг. — Нам нужно сделать из этого шлемазла человека.
— Таки нет проблем, — флегматично отозвался портной. — Какую ткань будете брать?
— Что-нибудь темное, плотное, только без блеска и не синтетику.
— Один момент, — Самаэль полез под прилавок.

— Вольфганг, — сдавленно прошептал Кристиан. — Ничего мне не надо, спасибо! Правда, не надо!

Мюллер на это лишь слегка поджал губы и взглядом спросил у портного, мол, ну что за поц? Ничего в жизни не смыслит. Самаэль состроил нейтрально-согласную мину.

— Кристиан, — сказал Вольфганг и сам же удивился. — Кристиан, — повторил он еще раз, смакуя потенциальный конфликт культур. — Тебе нужны нормальные брюки. Джинсы — это одежда для женщин и Дэвида Боуи, а мужчине нужны штаны.

Юноша вспомнил: в «Eisengrau» Вольфганг мужских штанов не нашел. И вправду же — к хорошим рубашкам нужен был строгий низ. Кристиан сглотнул испуганно — всё напоминало приготовления к какому-то глобальному выходу в свет, чего он совсем не хотел. Но в этот момент радостный возглас Вольфганга прервал его не в меру резвую мысль.

— О, божечки! — прости, Самаэль, — но это же то, что нам нужно! Смотри! — он показывал Кристиану какой-то лоскут глубокого, угольно-черного цвета. Рядом на прилавке лежал похожий, но как будто с оттенком сырого асфальта. Кристиану он почему-то понравился больше.

— А можно… — он робко сглотнул и потрогал второй лоскуток.

Самаэль с материнской, чуть грустной улыбкой наблюдал за парой друзей.

***

— И… когда они будут готовы? — Кристиан еле мог видеть Вольфганга из-за бумажного пакета с покупками, который тащил в руках.
— Через неделю примерка. А ты что думал?.. Быстро только катцы дворовые киндермахен.
— Нет, Вольфганг, ты не еврей! — рассмеялся Кристиан.
— А чего так? — огорчился Мюллер. — Я учил идиш, между прочим, полтора месяца.
— Слишком щедрый, — выдохнул Кристиан и зарылся носом в коричневую бумагу.
— Хорошо, что ты решил выполнить программу по стереотипам прежде, чем мы вернемся домой! — Вольфганг погрозил пальцем. И они рассмеялись.

Портной долго снимал с юноши мерки, хмурился, отмечал что-то в маленькой записной книжке. Заглянув украдкой в нее, Кристиан удивился — как можно что-то понять в этих значочках и закорюках?.. А Самаэль бестрепетно дотрагивался до его ног, измеряя обхват бедра, длину от колена до низа, и Кристиану почему-то казалось, что Вольфганг должен ужасно его ревновать — но художник бродил по магазину и даже не смотрел в его сторону.

Сделав заказ и внеся предоплату, они распрощались с печальным евреем, который тут же заметно повеселел. Вольфганг хотел идти прямо домой, но Кристиан напомнил: еда. Продукты уже совсем кончились. И они заглянули по пути в супермаркет — сверкающий, новый, слишком чистый для Кройцберга, он был похож некий экуменический храм. Кристиан направился к ближайшему стеллажу — и вызвал бурное возмущение Мюллера:

— Крис! Майонез — это, конечно, пища богов, но положи туда, где взял. Быстро. Брось бяку!
— Вольфганг!
— Фу! Фу!
— А что же нам есть? — спросил Кристиан, вертя головой.
— Овощи, — вздохнул Вольфганг. — Раз трупы животных у нас под запретом…
— Ну, я могу… немного… — сам не зная, что говорит, предложил Кристиан.

Вольфганг на это лишь усмехнулся — легко же ты отказываешься от своих убеждений.

— Кажется, я видел здесь тофу.

***

Кристиан изнывал, читая Брема — Вольфгангу приспичило вдруг учиться. Он писал какое-то эссе, насвистывая и периодически цветисто матеря преподавателя за что-то, а Кристиан украдкой поглядывал на часы. Наконец, Мюллер закончил и деловито принялся складывать раскиданные листы стопочкой. Парень отложил книгу и достал постельное — конечно хотелось спать под одним одеялом с Вольфгангом, но он не был уверен, что тот позовёт его к себе.

— И что это ты делаешь, позволь узнать? — вскинул бровь Мюллер.
— Стелю.
— Вон оно что. А зачем?
— Ну… — Кристиан замялся.

Вольфганг отнял у него подушку и, досадливо качая головой, — вот же непонятливый! — убрал всё обратно и подтолкнул Кристиана в сторону спальни.

— Вот, запомни: ты спишь здесь, в этой замечательной постели, со мной. Что-то не устраивает?
Кристиан замотал головой, стараясь не выдать свою радость.
— То-то же. Устраивайся поудобнее.

Юноша, раздевшись, послушно лёг под одеяло. Вольфганг включил бра — вычурную имитацию массивного канделябра — и принялся неспешно расстёгивать рубашку. Кристиану казалось, что наблюдать за ним в этот момент не слишком тактично, но не мог отвести взгляд. Художник аккуратно повесил рубашку на спинку стоящего у кровати кресла и медленно начал расстёгивать ремень. Кристиан сглотнул и отвернулся, почувствовав подступающее возбуждение. Было немного неловко.

— Ну, — Мюллер забрался под одеяло и перекатился на бок, подперев голову, — расскажи мне что-нибудь.
— Ч-что? — юноша облизал губы и растерянно взглянул на Вольфганга, не вполне понимая, что он от него хочет.
— Не зна-аю, — протянул Вольфганг, взглянув на Кристиана из-под полуопущенных ресниц. — Что-нибудь личное.

Кристиан залился краской. Личное… Рассказать ему, как ночами в бараке метался на влажных простынях, мечтая о его прикосновениях? Нет, это слишком… стыдное. К тому же, фантазии были совсем наивными, и Вольфганг только посмеётся.

— Ну хорошо, — Кристиан глубоко, как перед прыжком в воду, вдохнул. — Личное. У меня было восемь девушек.
— Одновременно? — изобразил восхищение Вольфганг.

Парень рассмеялся и покачал головой:
— Нет. Ну… то есть, как… с тремя из них я встречался в одно время, но это не то, что ты подумал.
— Ай, да ты коварный изменщик! — пискнул художник, изобразив игриво настроенную дамочку, и прикрыл рот ладонью.
— Я просто не хотел себе ни в чём отказывать, — Кристиан масляно улыбнулся и закинул руки за голову. Не пугливой ланью и не неуклюжим оленёнком он сейчас был, но хитрым, уверенным в своём обаянии лисом.

«Ой, тебя послушать, так ты герой любовник, а кто это у нас смущается от обыкновенных «грязных разговоров»?», — хмыкнул Мюллер и тут же изобразил живейшую заинтересованность. Впрочем, парень на него не смотрел — он прикрыл глаза и погрузился в приятные воспоминания.

— Моею первой была Анни, знаешь, такая блондинистая скандинавка… На два года старше меня. Правда, я у неё был далеко не первым, но у нас и отношений-то не было — мы переспали на дне рождения друга. Я даже не помню толком, как это было, но на утро испытал дурацкое такое самодовольство — типа я уже по-настоящему взрослый.

Вольфганг согласно угукнул. Но, вообще-то, хотелось зевнуть.

— А по-настоящему первой у меня была Марианна, — Кристиан вздохнул. — Миниатюрная брюнеточка, но тупая, как табуретка. Вот у неё до меня никого не было. Я делал вид, что хожу к ней исключительно для того, чтобы помочь разобраться с геометрией, но, ясное дело, учебник мы открывали только для вида. По большей части. Всё-таки пару теорем я честно помог ей выучить. Тискать её, конечно, было приятно — девушка же. У них такая кожа, они такие мягкие, — мечтательно протянул Кристиан, — так приятно их обнимать… Ну, в общем, я не удержался… Но всё равно ей было очень больно, и кровь эта… брр… мне её даже было жалко, но остановиться я не мог.

Вольфганг снова поддакнул и тоскливо закатил глаза. А Кристиан разошёлся: он вспоминал одну девушку за другой, иногда давая исчерпывающие описания («с офигенными сиськами») и припоминал подробности соития («она уже была такая мокрая и горячая, когда я засовывал в неё пальцы»). Всё это было скучно, неинтересно и банально: торопливые, неумелые звериные случки в машинах, школьном туалете, дома — молча, украдкой, чтоб не застукали. Хотелось заткнуть его поцелуем и показать, как это бывает по-настоящему, но пока рано — Кристиан ещё не вполне доверяет ему.

— …Хельга, конечно, охренительно отсасывала, но меня всё же напрягало, что она не даёт себя уложить. Нет — и всё тут. И знаешь же как это бывает, её отказы лишь больше подогревали интерес… Каждый раз, когда мы оставались одни, мне дико хотелось нагнуть её, но… я же понимаю, что так нельзя поступать — всё должно быть по согласию. В общем, она была непреклонна, но однажды предложила, чтобы я, эм, воспользовался её задницей… Она у Хельги очень даже ничего, но мне показалось, что это как-то… противоестественно.

«Ох, слово-то какое, — едва не расхохотался Вольфганг. — Надо же, противоестественно!»

— И что же в этом… противоестественного? — вкрадчиво поинтересовался он.
— Ну… она же девушка, у неё вагина есть для этих целей, — Кристиан, наконец, открыл глаза и озадаченно взглянул на Мюллера: ну разве это не очевидно?
— А в рот, значит, не противоестественно?
— Это… другое… — неуверенно возразил Кристиан. И вдруг он спохватился: Вольфганг ведь гей, вдруг ему это всё было неприятно? — А ничего, что я…
— Ничего, — усмехнулся художник. — Насчёт девушек я тебе тоже кое-что рассказать могу.

Парень перекатился на живот, подсунув под подбородок подушку, и пытливо уставился на художника.

Лицо Вольфганга сразу стало для него выглядеть неуловимо по-новому. Не такой уж он был и странный, получается — вот, кое-что человеческое нашлось. Кристиан знал, что сейчас следует молча слушать, но не удержался и все же быстро спросил:

— То есть у тебя были женщины? — и тут же поправился, смутившись грубости формулировки: — Ты любил женщин?

Вольфганг картинно осекся. Он уже начинал говорить, но теперь замолчал и смотрел вдаль, сквозь Кристиана. Юноша мигом пожалел о своей болтливости.

— Женщин? Да, я любил. Одну женщину, — грустно произнес Мюллер.
— Что, правда? — ляпнул Кристиан и заткнул рот кулаком.
— Она была прекрасна. Используя это слово, я имею в виду не «офигенные сиськи» или «очень даже ничего» задницу, а то неуловимое, смутное ощущение красоты, которое дает сродство с ангелами.
— Она была старше тебя? — почему-то сразу понял Кристиан.
— Да, намного. И она была замужем. Трижды, насколько я знаю. И, представь себе, я ревновал к каждому из этих самодовольных, надутых мужланов, — Вольфганг покачал головой. — Как бы я хотел оказаться с ней рядом, слушать ее… просто быть с ней. Она всю жизнь билась за внимание и любовь — а ведь ей просто нужно было, чтобы ее выслушали. Наверно, мне бы она могла рассказать — всё: про бегство из Киева, про троцкистский кружок…

— А как ее звали? — спросил Кристиан.
— Элеонора. Но сама она предпочитала другое, Майя.
— Красивое имя, — кивнул юноша.
— Да. А сама она была похожа на молнию или — сейчас точно спошлю — нервное дерево, знаешь, иву, которую терзает ветер. И душа у нее была грустная, раненая, — Вольфганг вздохнул. — Наверно, поэтому она стала принимать мет и от этого умерла — да, мой хороший, не всем везет как Дэвиду Боуи. Когда я думаю, что ее убило какое-то жалкое кровоизлияние в мозг, мне тоже хочется выцарапать себя из мира. Мне тогда было шесть.

— Что? — не понял Кристиан. — Когда?
— Когда сообщили о ее смерти. Я услышал по радио, что хореограф Майя Дерен скончалась в Нью-Йорке. Неделю потом не мог встать с постели. Просто лежал и молчал, даже не ел. Мать подумала, что у меня сотрясение или что-нибудь вроде.
— Так… ты не знал ее?!! — возмутился Кристиан. — Даже ни разу не видел?
— Почему же? Я смотрел «Полуденные сети» двести двадцать четыре раза, пока их не сняли с проката. Только на этот фильм и ходил.
— Это не считается, — фыркнул Кристиан. — Как можно любить, кого ты даже ни разу…
— Что, тоже «противоестественно»? — улыбнулся Вольфганг и шутливо лизнул руку юноши, а потом коснулся губами костяшек.

Кристиан опять покраснел. Да, конечно, он как всегда узко мыслил.

— Если тебя интересует, «были» ли у меня девушки в более доступном тебе сейчас смысле — могу поведать одну историю, случившуюся под Рождество много-много лет тому назад. Тогда я был юн, как и ты, кишечные петли еще не тянулись за мной по земле и их не грызли собаки…
— Вольфганг!
— Ладно, ладно. Я учился тогда в двенадцатом классе гимназии. Главным недостатком нашего образования является его длительность, — Вольфганг нагнал на лицо прямо-таки учительский пафос. — В результате последние классы оказываются заполнены восемнадцатилетними, жаждущими насилия и ебли юными гражданами. Наш не был исключением.

— Тебя били? — подсказал Кристиан и тут же ойкнул, укушенный за большой палец.
— Да будет тебе известно, что я сам бил и прослыл главным хулиганом в округе! Но речь не об этом. Тот мой класс состоял преимущественно из девиц — двенадцать прелестных особ и полдюжины кавалеров. Существуют различные теории, почему в послевоенном поколении был такой дисбаланс — но это мы тоже пропустим. Главное, наша компания решила отметить сообща Рождество. Поскольку все мы были уже совершеннолетними, а единственного вундеркинда смогли связать тряпками и спрятать в сугроб — никто нам не мешал собраться дома у одной из девиц и устроить отличную тусу.

Кристиан тоскливо вздохнул — вспомнил свои школьные вечеринки. Они проходили в актовом зале, и пили там только морс…

— Юноши закупились вином, из которого сварили целый бельевой бак глинтвейна, а мы с девушками приготовили на закуску горячие сырные сэндвичи и канапе с оливками и клубникой. Как ты, наверно, уже почувствовал, тут дисбаланс был обратным — закуски стало не хватать уже в самом начале веселья. Мы нарезали еще — но всё исчезало в мгновение ока!

Кристиан улыбнулся. Он почему-то представил себе Вольфганга в поварском колпаке, командующего девицами в белых фартучках: «Больше клубники на правый фланг!».

— Очень скоро стало понятно, что кавалеры сходят с дистанции. Они еще порядком напробовались, пока варили, и один за другим стали засыпать на диванах, некоторые — в процессе соблазнения своих дам. Девушек это очень расстроило! — Вольфганг гневно нахмурился. — Но, конечно, я был бы не я, если б не спас ситуацию. Я предложил начать танцевальный марафон. С ценным призом в конце. Все, кто мог еще двигаться, стали плясать под «Starman». Хозяйка, наша бойкая староста, завладела моим вниманием. О, рыжая ведьма, как она двигалась! — Вольфганг вздохнул и потер висок ладонью Кристиана.

Юноша почувствовал укол ревности. Вот он-то не мог танцевать. Вообще.

— И знаешь, она поняла все правильно и стала оттеснять меня в сторону родительской спальни. По сути, она забрала главный приз танцевального марафона. Пока ее парень мирно посапывал, пуская слюну на ковер, она решила отдать свою девственность мне, боже святый, открытому гею. Вот что делает с женщинами досада!

Кристиан угрюмо молчал. Почему-то он ревновал к этой маленькой суке — ревновал, так сказать, ретроспективно.

— Наверно, она чувствовала даже некую солидарность… Словом, это было забавно. Её напор живо напомнил мне об одном юном автомеханике — и я понял, что готов, — Вольфганг сделал серьезное лицо. — Мы бесконечно долго с ней целовались, мечась по комнате и сшибая торшеры и майсенский фарфор с полок. Наш акт любви напоминал акцию РАФ — много шума и кровопролития. Было видно, как ей ненавистна эта родительская обстановка, обуюченный ад — поэтому что-то она разбивала сама, швыряла об стену. Правда потом сама же и наступила в осколки, бедняжка, но я как мог зализал ее раны, и мы еще долго смеялись над тем, как глаза куклы повисли на лампе.

Кристиан зачарованно слушал. Это, конечно, было куда веселей, чем тисканье на парковке.

— Потом она швырнула меня на кровать, — о, тигрица! — и оседлала. Как прекрасна была она в своей отчаянности! Я еле успел достать из тумбочки родительские презервативы — хорошо, что их было там больше дюжины, а не то дома меня ждали бы сейчас голодные дети-погодки.
— Больше дюжины? — подавился Кристиан воздухом. — Ты хочешь сказать?..
— Да, — кивнул Вольфганг. — Когда с буржуазным предрассудком было покончено, дева моя рассмеялась и убежала пить дальше. Я думал, что смогу отдохнуть, но в дверь уже стучалась ее подружка…

Кристиан пораженно молчал. Вольфганг разом вырос в его глазах, и теперь уже бесповоротно.

— И… с нею ты тоже?
— Да. Теперь-то я точно знал, что делать, и шанса не упустил. Девушки приходили одна за другой. На седьмой я едва не сбился со счета, но судя по горке упаковок от кондомов на тумбочке, их точно было двенадцать. Вся дюжина побраталась со мной.
— Это не так называется, — хмыкнул Кристиан.
— Нет, так! — Вольфганг поднял палец. — В тот момент, острее, чем когда-либо, я ощущал свое к ним сродство. Мы были как заговорщики — они смотрели на меня с затаенной улыбкой, мол, ты же с нами, на самом-то деле? Ты против «них»? Конечно, это не было любовью, скорее — дружбой и удачной местью их глупым парням. Но в тот вечер я понял: для большинства секс — это синоним насилия, и надо с этим срочно что-то делать, — Вольфганг торжественно замолчал и с улыбкой смотрел на Кристиана. Градус пафоса как всегда ему удался.

Юноше стало в этот момент очень стыдно. Пожалуй, Марианна и вправду не слишком-то хотела сближения. Может, она действительно надеялась разобраться во всей этой геометрии. Интересно, что с ней сейчас…

— Это не был такой уж бездушный марафон ебли, как я описал, — продолжал Вольфганг. — Конечно, мы были немного пьяны и кидались друг на друга отчаянно, но я замечал: у каждой были свои особенности, страхи и пунктики. Одну сводило с ума, когда я гладил ее по волосам, другая не давала мне трогать грудь и так и не сняла лифчик. Одним нравилось брать инициативу в свои руки, а другим, напротив, хотелось подчиняться. Это не имеет ничего общего с феминизмом, расслабься, — он потрепал Кристиана по голове. — Просто среди всех встретилась мне пара таких, которые даже не представляли, что делать, а была и одна — восхитительная, как Джейн Биркин в роли Джонни — которая расплакалась и сказала: никогда не знала, как это, если по-обычному. Её отец был не слишком-то брезглив и брал её всегда… — как ты там выразился? — «противоестественно».

Кристиан содрогнулся и опустил взгляд. Почему-то он в этот момент окончательно почувствовал себя гнусным насильником.

— Но не грусти, оленёнок. Закончилось всё тем, что девушки решили пойти по второму кругу. Мои же силы иссякли, и пришлось им обходиться самим. Я лежал, как восточный деспот, под залитым кровью и вином покрывалом, а они резвились вокруг в осколках фарфора и раздавленных ягодах. Это было самое прекрасное зрелище, которое я созерцал в своей жизни — кроме твоего променада на каблуках, естественно.

Кристиан снова залился краской. На каблуках он ходил ужасно, если по правде-то.

— А родители первой из них, хозяйки и старосты, были биологами и как раз уехали в те дни куда-то в Танзанию. Дома у девушки жил минипиг — серо-коричневый свин по прозвищу Винифред. На время вечеринки его заперли в ванной, но, на беду, он неким таинственным образом выбрался и решил присоединиться к веселью.

Кристиан затаил дыхание и на всякий случай прижался коленкой к голени Вольфганга. Так было не страшно.

— И когда он появился в дверях, похрюкивая и сверкая черными бусинками глаз, одна из девушек — кажется, Гретхен, тоже прелестная ведьма, — утянула его в общий клубок. Я и опомниться не успел, как девицы вцепились в его нежное тельце и разорвали на части. В руках у одной была голова с испуганными глазенками, а другие держали дрожащее туловище, выворачивая и отгрызая короткие ножки. Мне в качестве благодарности презентовали закрученный хвост, еще теплый и мягкий. А после менады устроили отличную оргию, и последнее, что я помню — окровавленное копытце, исчезающее в нежном девичьем межножье…
— Да не может такого быть! Врешь ты всё! — воскликнул Кристиан, пихая друга в плечо.
— Хорошо, подловил, — улыбнулся Вольфганг. — На самом деле свина звали Непомук.

Кристиан взвыл и упал лицом в подушку — Вольфганг что, вообще не может быть серьёзным?

Мюллер рассмеялся и потёрся щекой о тыльную сторону его кисти, а затем мягко развернул её и поцеловал в центр ладони, как днём, в планетарии.

Кристиан тихо, сдавленно выдохнул и поднял голову. Щёки его пылали, и он чувствовал себя странно безвольным, как будто прикосновение губ Вольфганга сделало его совсем беспомощным. Это было одновременно приятно и жутковато.

Художник поморщился: ну вот, опять это полуиспуганное выражение. Ох уж эти натуралы, сколько с ними сложностей…

— Что-то не так?
— Нет… не знаю, — пролепетал Кристиан и опустил взгляд. Он стыдился своих страхов, но слишком глубоко они въелись в его сущность — он хотел быть с Вольфгангом и боялся этой близости, боялся не боли, а именно «противоестественности» — обывательской, мещанской категории, очередного инструмента угнетения.

Вольфганг снова поцеловал его ладонь, нежно коснулся губами почти сошедших мозолей:
— Тебе это неприятно?
— Н-нет, просто… зачем ты так делаешь?

Вольфганг терпеливо вздохнул и погладил юношу за ухом (Кристиан блаженно вздохнул):
— У тебя очень красивые руки, Крис. Посмотри, такие изящные… Мне они нравятся, я хочу целовать их — разве это плохо? Тем более, тебе нравится. Ведь нравится? — он дождался, пока Кристиан кивнёт. — Неужели ты этого стыдишься?

Кристиан хотел сказать, что руки целуют женщинам, но промолчал. К чёрту все условности! Так приятно, когда Вольфганг касается его кожи губами… внутри всё сладко замирает, переворачивается — только это имеет значение. Он зажмурился и ткнулся лбом в плечо художника.

Мюллер целовал его руки — медленно, нежно, — от узких костистых запястий до кончиков пальцев, гладил их, тёрся щекой, и Кристиан едва сдерживал стоны, уткнувшись лицом ему в шею. От острого возбуждения перехватывало дыхание и в паху пульсировало в такт ударам сердца. Хотелось прижаться к бедру Вольфганга, чтобы хоть немного снять напряжение, но… было стыдно — не хватало ещё тереться об него, как мелкая собачонка.

Вольфганг прикрыл глаза и облизал указательный палец Кристиана. Ему тоже хотелось прижаться к Кристиану теснее, почувствовать его тело, каждую косточку, но нельзя — велика вероятность утратить контроль. Оставалось набраться терпения и воспринимать происходящее как особую эротическую пытку.

Он обхватил губами средний палец юноши и медленно втянул его до самого основания. Кристиан застонал и чуть теснее прижался к художнику грудью. Уже лучше. Вольфганг облизывал и покусывал его пальцы, вбирал по нескольку враз, с удовольствием наблюдая за реакцией — на каждое действие юноша отзывался глухими стонами и дрожью. Такой чувствительный… Ещё больше захотелось прикоснуться к нему по-настоящему, почувствовать его вкус.

Кристиан ощутил, что уже на пределе. Он хотел попросить Вольфганга остановиться, отнять ладонь, но не успел — острое, как удар током, удовольствие скользнуло из паха вверх по позвоночнику, разлилось колким жаром… Парень вздрогнул, хрипло простонал и, не отдавая себе отчёта, впился зубами Вольфгангу в плечо.

— Да ты и впрямь зверёныш, — рассмеялся художник. Укус получился скорее дразнящим, нежели болезненным.
— Я… извини… — пролепетал Кристиан, тяжело дыша. Ему стало мучительно стыдно и за укус, и за то, что так дурацки кончил — теперь вот придётся трусы стирать…
— За что? — вскинул брови Мюллер. — Ты потрясающий, уж поверь мне. А теперь — марш в душ!

***

— Кыш, кыш, маленькая серенькая жопка! — Вольфганг прогнал Мышь с рабочего стола и расстелил на нём газету.

Кристиан с любопытством наблюдал за его манипуляциями: Вольфганг выложил моток проволоки, аптекарские резинки, упаковку канцелярских скрепок, зубочистки, несколько коробков спичек, счётные палочки, клей, какие-то веточки, шпильки для волос и ещё кучу разной мелочи.

— Зачем это?
— А, потом увидишь, — отмахнулся Вольфганг. Он окинул взглядом материалы — вроде бы ничего не забыл — и перевёл взгляд на Кристиана.

Юноша с ногами забрался на диван и с неподдельным интересом наблюдал за ним. Вольфгангу вдруг страшно захотелось его поцеловать.

Кнопки! Он забыл кнопки!

Мюллер открыл ящик стола и принялся там шумно рыться. Но вместо того, чтобы сосредоточиться и подумать, точно ли всё нужное под рукой, мысли его снова и снова возвращались к губам Кристиана. Его рот казался Вольфгангу поразительно чувственным. Эти губы… Они немного обветрены, и Кристиан всё время кусает их — сдирает зубами тоненькую плёночку, а потом зализывает ранки. Делает это машинально, не задумываясь о том, как это выглядит со стороны. И как его рот вообще выглядит — припухшие губы вызывают ассоциации с пылкими, почти грубыми поцелуями. Вольфгангу хотелось целовать их, покусывать, слизывать проступившие капельки крови…

— Вот, держи, — Мюллер протянул удивлённому парню купюру.
— Что это?
— Деньги на кино и мелкие карманные расходы. Ты же вчера хотел сходить.

Кристиан вспомнил, что когда они шли из ателье, его заинтересовала афиша «Близких контактов третьей степени» — что-то космическое. И название очень интригующее. Наверное, это что-то вроде «Барбареллы».

— Нет, не надо ничего, правда, — юноша замотал головой, чувствуя жгучий стыд — фактически он живёт за счёт Вольфганга, и теперь тот даёт ему деньги на кино, как какому-то школьнику! Пора бы уже сходить по тому адресу, что дал Штольц, хватит сидеть без дела.

— Нет, надо, — настаивал художник. — Иди, погуляй.

Кристиан грустно вздохнул: ну вот, друг его гонит.

— Иди-иди, — выталкивал его в прихожую Мюллер. — Потом мне расскажешь.
— Но почему мы не можем пойти вместе? — жалобно спросил Кристиан, натягивая пожертвованный тёмно-серый пиджак.
— Потому что я буду занят.
— И поэтому ты выгоняешь меня? Но я не буду мешать, честно!

Вольфганг улыбнулся и покачал головой:
— Поверь, творческий процесс иногда бывает очень… нервным. Возможно, тебе и самому захочется убраться подальше.
— Ну… ладно…
— Не обижайся, мой хороший, — Вольфганг чмокнул Кристиана в кончик носа и вытолкнул за дверь. — Хорошо погуляй!

Оставшись один, Мюллер хищной птицей метнулся к телефону и быстро набрал номер.

— Ахо-ой, Никки. Помнишь, я хотел собрать макет Башни Гомосексуального Интернационала? Приходи, поможешь.

Chapter Text

— Не бойся, я не стану на тебя прыгать, — заверил Вольфганг, пропуская Никки в квартиру.

Унтермёлен вошел, опасливо ежась и оглядываясь по сторонам — Вольфганг-то не станет, а вдруг за углом поджидает в засаде притаившийся Кристиан? Кто знает этих наркотов и их друзей?..

— Его нет, и не будет еще часа два, — Мюллер закрыл дверь и привалился к ней спиной, широко улыбаясь.

— Мю?
— Никки.
— Мю! — Унтермёлен начал кое-что понимать.
— Да-а? — Вольфганг растягивал улыбку всё шире, невозможно и гуттаперчево.
— Мю, ты больше не принимаешь? Славно как…
— Да нет же! — воскликнул Вольфганг и не очень спокойно повел глазами.

Никки содрогнулся. И на всякий случай прижал пакет с помадками к животу.

— Лучше, — Вольфганг покачал головой и вдруг засмущался, опустил взгляд.
— Тебя выгнали из универа, и ты хочешь сказать?..
— Еще лучше.
— Ты получил наследство?
— Да не дай бог, Никки, нет!
— Значит, у тебя новый… — понял всё Николаус, бесспорно и окончательно.

Вольфганг улыбался — молча, торжественно. Его выражение могло значить как «ты прав, мой желейный медведь», так и «твои предположения оскорбительны, но очень забавны». Поэтому Никки решил уточнить:

— Правда? И кто он? Снова моряк?
— Нет. Кристиан, — торжественно отвечал Вольфганг.

Никки решил, что ослышался. Этот…

— Этот, — подтвердил Вольфганг. — Но проходи, проходи, как я рад, что ты здесь…

Николаус благодарно вздохнул. Всё-таки друг его не забыл!

— …а то одному клеить скучно.

 

А теперь они сидели на расстеленном пледе и ваяли то, что Вольфганг в своей резвой фантазии нарек «Башней Гомосексуального Интернационала», или коротко — Гоминтерна. Ажурная фаллическая конструкция — что-то среднее между детищами Эйфеля и Татлина — росла на глазах. Никки смог-таки расстаться со сливочными помадками, и друзья подкреплялись по ходу работы. Скоро руки у них стали настолько липкими, что можно было обходиться без клея.

— Вообще, завидую, — вздохнул Николаус.
— Я рад, что ты… не против, — Мюллер приподнял бровь.
— Мы же договаривались, — Никки кивнул ободряюще. — Хотя мне вот что-то везет пока меньше. Помнишь Фея Кошмаров?
— Как забыть? — хмыкнул Мюллер.
— Совсем мне не звонит… — Никки снова вздохнул и сплюнул кусочек фольги.

Они помолчали, сосредоточенно чавкая и склеивая детали.

— Он потрясающий. Такой олень, — улыбнулся вдруг Вольфганг.
— Разве это хорошо? — удивился Николаус, вертя в руках две намертво слипшиеся спички.
— Это… мило. Понимаешь, я сам не люблю таких, но это что-то из ряда вон.
— Например? — упорно не понимал Унтермёлен.
— Ну… с ним забавно. Неловкий, испуганный. Невинный и очень чувствительный. Он как мимоза — если притронуться, у него на коже еще полчаса отпечатки.

Николаус покачал головой. Вегетососудистая дистония это, вот что, а не какая-нибудь душевная одаренность.

— Стигмат больше не было? — спросил он, прилепив-таки спички к растущей на глазах воздушной конструкции.
— Нет, — Вольфганг усмехнулся.
— Но будут, — закончил за него Никки.

Вольфганг молчал. И по его лицу нельзя было сказать, огорчает его перспектива или же радует.

— А как вообще? — Никки порылся в горке деталей, выискивая что-нибудь на роль перекрытий.
— В постели, ты имеешь в виду? Сейчас мы рассказываем истории.
— И только? — удивился Унтермёлен.
— Да. Вчера я вылизывал его пальцы — передай, пожалуйста, счётные палочки, спасибо, — и он кончил, представляешь?

Николаус присвистнул. Да, кажется, Вольфганг и вправду обрел некий уникум.

— На руках? — на всякий случай уточнил он.
— Нет, на спине! О, Никки, если б ты знал, какой он чудесный! — простонал Вольфганг. — У него лицо концлагерной фотомодели и задница, как у римских статуй в репликах Торвальдсена. Я закрываю глаза и вижу все вещи, которые хотел бы с ним сделать. Привести его в «Джунгли» на поводке. Заставить отсасывать мне под столом. Трахать, перегнув через край ванны, головой в воду…
— Так что мешает? — рассмеялся Унтермёлен и надкусил очередную помадку.
— Рано, — погрустнел Вольфганг. — Он не готов.
— Ой, я смотрю, у нас появился тут доктор Фауст!
— Скорее доктор Хиггинс.

Николаус с опаской взглянул на Вольфганга, но тот не замечал, погруженный в свои мысли.

— Понимаешь, он сейчас совсем глупый и слабый. Но не может же он оставаться таким всегда.
— Некоторые умудряются, — парировал Никки.
— Но он не такой! — Вольфганг с досадой вдавил счетную палочку в вершину башни, сломав сразу несколько ярусов. — Я не знаю — каким он был раньше? Каким будет? Наверно, потом он возненавидит меня…
— Такой, не такой… ты уж определись, — рассмеялся Никки, трогая друга за плечо.
— Так! — Вольфганг обернулся, уже снова смеясь. — Не забывай: у меня сейчас стресс!
— А еще ты на быстрых, наркот драный, — Николаус обнял его со спины, провел ладонью по выступающим ребрам.
— Да не было ничего, — ухмыльнулся Вольфганг, быстро расстегивая рубашку.
— В смысле? — оторопел Никки.
— Делай, что делал, — проурчал Мюллер и щелкнул пряжкой ремня. — Если я и подсел на что-то, то лишь на этого маленького придурка!
— Вольфганг! — возмутился Николаус, обхватывая друга за плечи — и тут же рухнул на пол, чуть не задев плод их совместных трудов. — Нельзя так шутить!

С торжествующим хохотом Вольфганг повернулся и оседлал Никки, на ходу скидывая рубашку прямо в кучу шуршащих оберток.

— Так на чем мы закончили в прошлый раз, мой диабетический принц? Мой самый прекрасный на свете адепт ЗОЖ и любитель поволноваться?
— На солитере, — подсказал Никки. — Кстати, угадай, в какой из конфет были яйца.

***

Фильм Кристиану решительно не понравился. Он-то думал, что это будет романтическая комедия про близкое знакомство с инопланетянами (и втайне надеялся восстановить свою пошатнувшуюся гетеросексуальность). Но не тут-то было. Пропавшие дети, монгольские степи, и, наконец, слащавый финал — всё это взбесило юношу просто до крайности. Возвращаясь домой, он пинал все попадавшиеся на пути пивные банки, сигаретные пачки и даже отфутболил одну черепашку (обиженный рев хозяйки еще долго летел ему вслед).

Подходя к дому, он вспомнил, что осталось немного денег, и купил в ближайшем магазинчике бутылку красного сладкого вина. Ему очень нравилось ощущать себя взрослым и немного порочным. Позвонив в дверь художника, Кристиан вытянулся и уже начал петь приветственный пентатон, когда внезапно на пороге возник Никки.

Кристиан осекся и глупо застыл с приоткрытым ртом. Хорошо, что бутылку не выронил.

— Привет, — улыбнулся Николаус. — А Вольфганг сейчас вернется.

Кристиан молча кивнул и прошел внутрь. Посреди комнаты возвышалась пугающая конструкция из пестрых деталей — закрученная по спирали и остроконечная. Высотой почти в человеческий рост, она казалась странно монументальной — особенно учитывая, из какой дряни была слеплена, — и вызывала ассоциацию с картинами Брейгеля.

— Вольфганг сказал, что когда клей просохнет, можно будет сделать бумажные вставки, — поделился радостью Никки и в очередной раз щелкнул затвором поляроида, теперь из нижнего ракурса.
— А. Ага, — сглотнул Кристиан, отметив, что к плечу Унтермёлена приклеилась сзади синяя счетная палочка. А тот и не замечал. И вообще, вид у него был довольный и немного взъерошенный.

Тихо, почему-то крадучись, Кристиан прошел на кухню, примостил бутылку на стол у стены. В висках снова стучало. Значит, творческий процесс бывает порой очень нервным?.. Хотелось сделать что-то: напиться, заорать на этого «друга»… Так вот зачем Вольфганг его выставлял из квартиры! Впрочем, сам виноват — наверно, достал уже. У любого терпение кончилось бы.

Кристиан вернулся в гостиную — машинально подцепил за ремень свою сумку, потащил в спальню. Нераспакованные рубашки он выложил на кровать — ничего ему не надо, правда, своих вещей хватит. На дне была пара заношенных старых футболок и Библия — подарок от «пастора». Кристиан усмехнулся — казалось, как давно это было, — и выложил ее на постель поверх подарков от Вольфганга.

В этот момент раздался отчаянный звон — кто-то рвался в квартиру. Никки побежал открывать, и Кристиан, сам не зная, что делает, тоже метнулся к дверям.

Вольфганг сжимал в руках огромную рыжую тыкву — настолько огромную, что она закрывала его целиком выше пояса, и настолько рыжую, что в первый момент показалось — само солнце пытается пролезть в дверь.

— Всем привет, сегодня у нас будет тыквенное пюре!
— Вольфганг! — Кристиан мигом забыл всё и глупо, по-собачьи подлетел сбоку, ткнулся в плечо, чуть не сбив с ног.
— Он самый, — подтвердил Мюллер. — А еще каша, тыквенный суп со сливками, семечки и цукаты. Но это в ближайшие дни.

Унтермёлен с некоторым удивлением воззрился на друга — вроде, тот никогда не был фанатом сложной кулинарии.

— Прекрасная пища, богатая витаминами и минералами! Обладает антиоксидантными и глистогонными! — Вольфганг возвысил голос, — свойствами. Никки, закрой дверь, пожалуйста.

— Дай, я помогу! — возопил Кристиан, пытаясь вырвать из рук у художника столь мистически одаренный овощ.
— Удержишь? — улыбнулся (видимо) за тыквой Вольфганг, осторожно передавая ее энтузиасту.

И это было ошибкой. Юноша бодро взял огромную ношу, сделал два шага… но в следующий момент покачнулся. Ноги сами понесли его куда-то в сторону. Он изо всех сил сжимал глянцевые бока, но тыква своевольно выскользнула и покатилась.

— Ва-ау, — протянул Никки, когда Башня Гомосексуального Интернационала с хрустом рухнула, пробитая и сметенная вырвавшимся снарядом.

В комнате воцарилось молчание, нарушаемое лишь громким дыханием Кристиана.

— Эм. Хм. Хорошо, что тыква не треснула, — наконец сказал Вольфганг.

***

— Никки твой парень?
— Что, прости? — Вольфганг застыл с намыленной тарелкой в руках.
— Ты его любишь, да? — Кристиан чувствовал, что заливается красным. Хотелось спрятать лицо в мокрой посудной тряпке, но он просто должен был это сказать.
— Ты плохо вытер, а ну, не халтурь, — Вольфганг указал на висящую каплю. — Конечно, люблю.
— И он твой парень? — выпалил Кристиан, игнорируя замечание.
— Он мой друг, — приосанился Мюллер.
— И вы с ним спите? — донесся из ада кромешного беззвучный крик Кристиана.
— Что? — не понял Вольфганг и остановил воду. — Не слышу.
— И вы с ним спите? — шепотом повторил Кристиан.
— Кристи, эльфы.

Юноша понял, что ничего не добьется, и тут же поразился терпению Вольфганга. Да какое он право имеет…

— Прости, пожалуйста! Прости, я не хотел…
— Да вытрешь ты ее или нет? — рассмеялся художник.

Он отобрал у Кристиана тарелку, быстро обмахнул полотенцем и поставил на проволочную полку.

— Смотри, если из-за тебя тут всё заржавеет… О, нет! Опять плакать!

Вольфганг нахмурился и вытер той же тряпкой слезу со щеки Кристиана.

— Прости, я не знаю, что это… — тихо прошептал юноша. — Иногда мне кажется, я схожу с ума, или уже… Извини…
— Это всё от гельминтов, — авторитетно заявил Вольфганг, споласкивая руки под краном. — Все нервы — от заражения глистами. Да-да! Но сегодняшняя каша из тыквы… Ну, Крис!

Он приобнял парня за плечи, чуть встряхнул. Кристиан снова плакал — тихо, беззвучно. И тогда Вольфганг крепко прижал его к себе, провел по вздрагивающей спине еще влажной рукой.

— А кто у нас вещи выложил, ну? И зачем?
— Я не знаю, — тихо прогнусавил Кристиан.
— А Библия не моя, — улыбнулся Вольфганг и подул в острое ухо.
— Я знаю, — всё так же мрачно ответствовал юноша.

***

— Так откуда у тебя Библия? — поинтересовался Вольфганг, закончив развешивать кристиановы рубашки. — Юный бунтарь из христианской семьи, перед тем как переквалифицироваться в блудного сына, захватил с собой Слово Божие?

Кристиан мрачно покачал головой:
— Моя семья не так уж религиозна. А я вообще атеист.
— Пф, можно подумать, атеисты Библию не читают! Некоторые любят её как памятник литературы.

Кристиан промолчал. Он положил подбородок на спинку кровати и наблюдал за Вольфгангом: тот убирал его вещи в свой шкаф, наглядно доказывая, что не собирается гнать Кристиана. Пока не собирается.

Юноша не понимал, что с ним. Может, и вправду так сходят с ума? В один момент он доверял Вольфгангу безоговорочно, и готов был сделать для него всё — даже если художник попросит его перегрызть вены — что угодно, и сделал бы это с радостью; в другой Кристиан начинал сомневаться — тот перформанс с исписанной спиной не давал ему покоя. Он и не знал, что от слов может быть так больно. А что было потом? Он так и не смог вспомнить, спрашивать же было неловко. Вольфганг сделал ему больно, очень больно, пусть даже и ненамеренно — как ему довериться безоговорочно, безоглядно?

Как назло в такие моменты из памяти всплывала фраза матери, которую та раз за разом повторяла Габи: «попользуется и выкинет». Чёрт возьми, ему, в отличие от сестры, не грозило забеременеть, но разве в этом дело? Так или иначе, унизительно — им воспользуются как вещью, просто так, ради развлечения, плевав на его чувства. Возможно, сломают… Нет, это невозможно, Вольфганг не сделает этого! Он так терпелив и заботлив, он такой замечательный, такой потрясающий, сам