Actions

Work Header

Прекрасные дилетанты

Chapter Text

— Рождественская ель?
— У-у.
— Платье из латекса?
— У-у.
— Может быть, пирамиды?..
— У-у!
— Тупая собака, — Кристиан покачал головой. Разговор сегодня не ладился.

Юноша мрачно смотрел на бетонную стену в причудливых пятнах сырости. В дождливые дни влага рисовала на серой поверхности сказочные очертания: дворцы, замки, радостные города южных стран. Иногда это были пейзажи: бушующие моря, хвойные леса с остроконечными кронами и ломаные гряды гор. В последнее время Кристиану виделись в основном горы еды.

— Пирожки, — на пробу сказал Кристиан. Контуры и вправду напоминали ему съестное, сложенное в витрине пекарни. Целый Эверест свежей выпечки…
— Булочки? Ну?
— У-у… — тоскливо провыла старая дворняга. Людские глупости её больше не интересовали. Она лежала, примостив седую морду между передними лапами, и, по всей видимости, ждала смерти.
— Ладно, — юноша потрепал собаку по холке и поднялся с матраса. — Я что-нибудь принесу.

Пора было работать. Перед осколком зеркала Кристиан старательно расчесал волосы — вылинявшие до бледно-лилового, так они казались чуть менее грязными, — подкрасил глаза и отрепетировал в очередной раз улыбку. Она никак не хотела получаться дружелюбной и соблазнительной, а в последнее время напоминала вообще оскал Смерти. Пары зубов сбоку уже не хватало.

Улица встретила его рёвом машин и мельтешением огней. То ли от запаха бензина, то ли от голода голова у Кристиана закружилась особенно сильно. Он шёл, касаясь стены левой рукой, чтобы при случае опереться — не хватало ещё свалиться при всех в обморок. Какие-то люди уверенно пёрли ему навстречу, задевая плечом, матерились — один старик даже остановился и с чувством сказал что-то насчёт правостороннего движения. Смачный, любовно подобранный матерок. Бессмыслица.

Кристиан продолжал — рукой по кусачей искрошенной штукатурке, ногами — по выщербленному асфальту, запинаясь о рытвины. Боль помогала оставаться в сознании. Временами он думал, что сам стал похож на этот город — грязный и искалеченный. И, если честно сказать, умирающий.

Уже второй месяц он ходил на Цоо. Правда, успеха особого там не имел — даже чтобы отсасывать всем этим жалким педикам, требовалась некоторая сноровка. Это оказалось не самое простое дело на свете, как он решил почему-то, встав в первый раз между колонн у вокзальной стены. Тогда-то его вообще вырвало прямо на спущенные брюки клиента. Хорошо, додумался взять деньги вперед — и быстро бегал. Тогда он ещё мог бегать…

Внезапно кто-то преградил ему путь: тёмный, массивный. Кристиан улыбнулся ассоциации — ожившая мебель. Шкаф. Или гроб. Лицо поднимать не хотелось.

— Эй, ты что, англичанин? — голос был гнусавый, противный, но звучал вроде приветливо.
— Не твоё дело, — Кристиан огрызнулся, и лишь в следующий момент понял шутку. — А, нет. Нет.
— Это хорошо. Значит, мы сможем договориться, — тихонько затрясся шкафоподобный.

Кристиан вздохнул с облегчением. Сегодня ему не нужно будет идти на вокзал.

— Я видел тебя на Цоо, — пояснил гнусавый обладатель внушительных габаритов, видимо, решив, что парень может передумать и выдать матерную тираду на тему «да за кого ты меня принимаешь?!»

— Ммм, — невнятно промычал Кристиан, то ли соглашаясь, то ли опровергая, и поднял голову.

Клиент осклабился, когда парень невольно попятился — они всегда так реагировали. Все.

— Не боись, я не заразный, — он положил массивную ладонь на костистое плечо юноши и крепко сжал.

Кристиану оставалось лишь кивнуть — отсутствие носа клиента было результатом какой-то травмы, а не запущенного сифилиса. Похоже, хирурги пытались придать оставшимся мягким тканям хоть какую-то форму, но получилось не слишком удачно — разделённые тонкой перегородкой ноздри-провалы напоминали деформированный свиной пятачок. А сам мужик был похож на стереотипного заключённого из дешёвой американской киношки: массивная челюсть, толстая бычья шея и, конечно же, внушительный разворот плеч. Хорошо хоть у него не было низкого лба и глубоко посаженных маленьких глазок, иначе выглядел бы он карикатурно. Пожалуй, раньше, когда у него ещё был нормальный нос, он даже мог считаться привлекательным — для любительниц бруталов и особо мужественных типажей.

— Убедился? Пойдём, — в голосе мужчины не прозвучало ни капли раздражения — наверное, он уже привык, что его каждый раз вот так разглядывают. Кристиан даже почувствовал неловкость — он вовсе не хотел так явно пялиться и лишний раз напоминать клиенту о его недостатке — не из деликатности, просто представил себя на его месте. Что, если бы на него все смотрели так же? Постоянно. Брр…

Клиент, сомкнув цепкие пальцы на его плече, повёл Кристиана за собой. Юноша не спрашивал, куда они идут — не важно, главное, не потерять сознание прямо тут, посреди улицы. Он был уверен, что если упадёт, его попросту растопчут — занятые своими проблемами, благополучные бюргеры будут наступать на него, не глядя под ноги — ломать ставшие хрупкими кости, топтать, превращая в кровавое месиво, плоть. И никто не посмотрит вниз, не оглянётся — ни один...

— Давай здесь.

Кристиан растерянно осмотрелся, вынырнув из мрачных мыслей. Они находились в тёмной подворотне. От улицы её ограждал завал какого-то лома, прошли они по двору — грязному и унылому, с парой давно высохших, мёртвых деревьев и растрескавшимся асфальтом.

— Я беру двадцать марок, — сказал Кристиан, угрюмо глядя на клиента, привалившегося плечом к исписанной стене и преградившему путь к отступлению. Он знал, что сейчас последует долгий и нудный процесс — мужик начнёт торговаться, сбивая сцену, и хорошо, если в итоге они сойдутся на пятнадцати марках.

— Хм, — клиент окинул юношу оценивающим взглядом, выдержал паузу и кивнул: — Годится.

Кристиан в волнении облизал сухие, потрескавшиеся губы: кажется, сегодняшний вечер можно назвать удачным…

— Ну, приступай.

Парень послушно опустился на корточки и начал торопливо расстёгивать ремень и джинсы безносого. Запустив дрожащие от слабости пальцы под резинку трусов, он прикрыл глаза — не хотелось разглядывать очередной грязный хер. Зачастую недостаток зрительной информации заметно облегчал процесс работы. Немного мускусный запах ударил в ноздри — терпимо, похоже, этот мужик за гигиеной следит.

Кристиан обхватил ещё вялый член губами. Не сказать, что за эти два месяца он овладел искусством минета, но самые примитивные навыки освоил. После пары плавных движений головой вперёд и назад, член стал твёрдым и неприятно заполнил рот. Тяжёлая ладонь лёгла Кристиану на затылок, побуждая взять глубже.

Мужчина возбуждённо сопел, наматывая длинные волосы юноши на кулак, и резко двигал бёдрами, толкаясь во влажное шелковистое горло. Кристиан смаргивал набегающие от боли слёзы и изо всех сил старался сдержать рвотный рефлекс. Дышать было трудно и напряжённо сведённые челюсти уже устали, но он не смел оттолкнуть клиента — двадцать марок, всё-таки… за них стоило потерпеть.

И всё же Кристиан закашлялся, когда горько-солёная сперма хлынула в глотку. Упав на колени, он судорожно кашлял, отплёвываясь и вытирая навернувшиеся слёзы.

— Глотай, — зло прошипел безносый, дёрнув его за волосы. — Глотай, сучёнок.

Кристиан с трудом проглотил остатки и попытался поднять голову. Изуродованное лицо, перекошенное оскалом, пугало. Юноша мотнул головой, давая понять, что хочет освободиться, но был грубо вздёрнут на ноги — вестимо, клиенту понравилось держать его за волосы, и он решил содрать с него скальп. На память.

— Шавка, — голос прозвучал почти ласково, а затем последовал удар по лицу. Ещё. И ещё один.

Кристиан дрожал, жмурясь и тщетно пытаясь отвернуться. Сопротивляться было бесполезно — даже когда он был в хорошей форме, против такого громилы у него не было никаких шансов, а уж теперь, когда он ослаб от голода и болезни — тем более.

Безносый бил его по лицу открытой ладонью — видимо, не собирался уродовать, но оплеухи были полновесными и болезненными. Кажется, он что-то говорил, но Кристиан не слышал — предобморочный звон в ушах всё перекрывал. Кровь из носа уже не капала редкими каплями на и без того не слишком чистую футболку, а текла двумя ровными ручейками, но, похоже, этого мучителю было мало. Страх и какая-то детская, нелепая обида, слились в одно — за что он так? Бесполезно спрашивать. Возможно, ему просто нравится мучить тех, кто слабее. В детстве, небось, мухам лапки отрывал, а потом котят топил.

— Да убей уже, — отчаянно, из последних сил выкрикнул юноша. — Ну!
— Не-ет, это слишком просто, — ласково, как несмышлёному ребёнку, улыбнулся безносый и, замахнувшись, снова ударил.

Кристиан задохнулся от новой вспышки боли, белой молнией сверкнувшей под зажмуренными веками, и, наконец, потерял сознание.

***

Когда он снова открыл глаза, небо в узком проёме меж домов было уже совсем тёмным. Кристиан с минуту лежал, в оцепенении глядя на тусклые, неузнаваемые звезды. В детстве он любил их и знал все по именам — даже хотел стать астрономом, вот глупости же. Кажется, как это было недавно…

Внезапное ощущение комка в горле заставило его сглотнуть и тут же закашляться. Кристиан почувствовал, что задыхается. Он резко сел — перед глазами снова всё поплыло, — и уткнулся лицом в колени. Что-то инородное было в горле, оно царапало и раздирало гортань. Кристиан подумал на долю секунды, что умирает. Но нет — нет, этого не может быть, нет, только не так…

С силой ударив себя по диафрагме, каким-то чудом он смог выдохнуть, выхаркнуть то, что мешало — и с удивлением смотрел на смятые, изжеванные купюры. Клиент все-таки заставил его проглотить. Кристиан усмехнулся и утёр набежавшие от кашля слезы. Двадцать марок. Хоть в этом громила был честен.

Чувства возвращались не сразу — ноги были словно чужие, шею и плечи сводило судорогой. Но он жив, чёрт подери, жив. Это уже хорошо. Кристиан провел рукой по лицу — кровь засохла и больше не пачкала. Ещё лучше.

Держась за грязную стенку, он поднялся с земли. Колени заныли противной, назойливой болью — отбил, когда падал; челюсть наверняка теперь будет щелкать неделю. Следов другого насилия, однако же, не было. И — двадцать марок!

Даже шум улицы казался теперь не таким уж пугающим. Город жил — радостной загробной жизнью. Голова снова кружилась, но не так сильно как раньше. Кристиан поймал себя на мысли, что проглоченное, видать, усвоилось — и хохотнул хрипло, испугав пару пожилых бюргеров. Да он почти что вампир. Инкуб — или, учитывая способ питания, суккуб. Мифология была вторым его интересом после астрономии.

Кристиан прикинул, из какой забегаловки его выкинут не слишком жёстко. Турецкое бистро не подходило, а в Burger King он и сам бы не рискнул из-за вечно вопящих личинок. Остановив свой выбор на ближайшем Макдональдсе, Кристиан проскользнул в стеклянные двери. Галантно придержал створку для какой-то страдающей ожирением негритянки — та в испуге отпрянула, — и мимо охраны, мимо касс, мимо ровных рядов пластиковых жёлтых столов чумным божеством прошествовал в мужской туалет.

Подперев дверь изнутри шваброй, Кристиан стянул через голову испачканную футболку и долго плескал водой в лицо. Нацедив жидкого мыла в ладонь, попытался почистить зубы — челюсть тут же свело от холода. Кристиан ожесточенно тёр дёсны, растирал скулы, шею — тщетно, знал ведь, что грязь не отмыть.

«Шавка». Этот человек назвал его шавкой. Кристиан принюхался — казалось, от одежды и вправду тянуло псиной. Не удивительно — если он спит в обнимку со своим псом. Ночи-то холодные в августе. Кристиан поднёс к лицу сальную прядь. Вот, даже волосы все пропахли…

Неделю назад у него был клиент — богатый, но, сука, жадный: сторговались с ним на десяти марках, и то с трудом. Этот милый на вид старичок привел Кристиана в свою квартиру, и лишь заперев дверь, рассказал, чего именно от него хочет.

— Побудь собачкой.
— В смысле? — тупо переспросил Кристиан.
— Скажи «гав», — пояснил извращенец.
— Ну, гав.
— Нет, как собачка…

И Кристиан выполнял всё, что просил старый педик: ползал на четвереньках, приносил вещи, гавкал на все лады. Даже поел из миски собачий корм — это, впрочем, он сделал почти с удовольствием. Наконец, старик попросил:

— А теперь пописай на меня. Как собачка.
— Да без проблем, — обрадовался Кристиан. — Гав-гав, блядь.

В дверь постучали. Кристиан замер — с намыленной головой, полуголый, — но кто-то снаружи был не слишком настойчив. Пока. Значит, у него есть ещё пара минут, прежде чем охрана вышибет дверь.

И когда через сто девятнадцать секунд ручка ударила в кафель, Кристиан стоял спиной к зеркалу, невинный и почти что чистый. С улыбкой школьного старосты он протянул взбешённому администратору высушенную купюру.

— Два больших молочных коктейля, пожалуйста, — и галантно уточнил: — Мне с собой.

***

— Собака, — позвал Кристиан, входя в сквот. — Эй, собака.

Ему нравилось, что у дворняги нет клички — это было очень по-экзистенциалистски. Ещё круче было бы завести кота и назвать его Человек. Но Кристиан не хотел звать «своим» ни одно из живых существ. Он сам по себе, и они свои собственные. Тем не менее, он волновался.

— Тупое животное... Не выходишь меня встречать, да?

Он открыл дверь своей комнаты ногой — руки были заняты парой стаканов. Быстро окинул всё взглядом: гостей за время его отсутствия не было, ничего из вещей — зеркало, матрас — не пропало…

— А, вот ты где!

Собака лежала в углу, свернувшись клубком, и мелко дрожала. Кажется, за пару часов ей стало хуже.

— Ну, чего ты?.. — протянул Кристиан.

Он опустился на корточки, осторожно коснулся лохматого уха — псина даже не пошевелилась. Кристиан попытался развернуть к себе её морду: хотел влить в пасть немного молочного коктейля — ну а вдруг? — но понял, что это уже не нужно. Животное умирало. Его собака, мать её, умирала!

Кристиан медленно поднялся с пола. Вышел из комнаты — стараясь не слишком шуметь, сдерживая рвущийся из груди вой. Закрыл дверь — и впервые за весь этот день заплакал по-настоящему.

***

Он похоронил пса в песочнице, которая каким-то чудом сохранилась во дворе его сквота. Перед самой смертью собака ткнулась мордой Кристиану в ладонь, как будто прощалась и просила прощения за то, что оставляет его одного.

Грязный песок затвердел и с трудом поддавался, но Кристиан упорно, с ожесточением рыл его, ломая ногти и раня руки. Как назло, ничего пригодного для выкапывания ямы и последующего зарывания он не нашёл.

Он вернулся к себе в комнату, привычно скользнул взглядом в облюбованный собакой угол. Грязная подстилка — вот и всё, что осталось. Кристиан сморгнул снова набежавшие слёзы и вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь, как будто боялся потревожить тишину.

Сейчас он как никогда остро почувствовал своё одиночество. Приступ жалости к себе был настолько сильным, что юноша даже подумал, не вернуться ли ему домой.

Да, это был вариант. В конце концов, никто ведь его не выгонял. Но от одной мысли становилось невыносимо — родители так гордились им, а он не оправдал их надежд. И всё из-за глупой, демонстративной выходки. Тогда он чувствовал себя почти героем…

Нет, домой нельзя. Мать начнёт сюсюкать, убеждая его (и себя в первую очередь), что «волчий билет», с которым его выперли из школы чуть ли не перед выпускными экзаменами, это ничего: можно освоить какую-нибудь рабочую профессию — это гораздо практичнее, чем научная деятельность, и уж конечно он всегда сможет заработать, потому что плотники (как отец) или там сантехники всем нужны, а диссертации, исследования какие-то… это так, неважное совсем, мало кому понятное, и не приносящее стабильного дохода. Отец будет просто молчать, всем своим видом подчёркивая, что всегда знал — ничего из Кристиана не выйдет: умными словами он говорить научился, а вот чему-то действительно полезному — нет. Брат и сёстры… о, эти язвы наверняка не дадут ему покоя.

Думая об этом, юноша отмыл руки, истратив запас питьевой воды. Надо будет опять складывать двухлитровые бутылки из-под минералки в рюкзак, и тащиться до ближайшей водоразборной колонки — пережитка довоенных коммуникаций. Вода из неё текла грязная, зато бесплатная. Но за водой он сходит потом, утром. Сейчас там уже слишком темно — поблизости нет ни одного целого фонаря, а набирать воду практически вслепую, подсвечивая себе зажигалкой, занятие не самое простое. Но находиться в сквоте казалось слишком тягостным, а значит, оставалось одно — пойти на Цоо и попытаться ещё немного заработать.

Кристиан содрогнулся, представив себе, что встретит там безносого. Заодно дал себе зарок — иметь дело только с вокзальными клиентами, никаких случайных встреч на улице. Конечно, и на станцию приходили совершенно отмороженные типы, однако там хотя бы можно было отказаться идти с ними непонятно куда и предложить в качестве альтернативы тамошний мужской туалет.

Юноша не боялся столкнуться на вокзале с кем-нибудь из знакомых — они бы его не узнали. Даже мать прошла бы мимо, отводя взгляд от болезненно тощего парня, не признав в нём старшего сына. Оно и к лучшему. Раз в месяц он звонил домой из телефона-автомата, насобирав оброненные на улицах монетки, и уверял её, что с ним всё хорошо.

***

На станции всё было по-прежнему — граффити на стенах и колоннах, грязный пол, дрыхнущие на лавках пьянчуги и бухоловы, обчищающие их карманы, снующие пассажиры, парни и девушки с землистыми лицами, старательно делающие вид, что просто прогуливаются, и их клиенты, маскирующиеся под пассажиров. Глядя на своих «коллег», Кристиан каждый раз думал, что у него ещё не всё так плохо: пусть он вечно голоден, а от недостатка витаминов шатаются зубы и ноют суставы, зато он не сидит на эйче — ему не приходится тратить заработанные жалкие гроши на очередную дозу, пресмыкаться перед пушерами и опасаться облав. Хотя бы одна приятная новость.

Он стоял, привалившись к шершавой колонне, и наступал носком стоптанного ботинка на пластиковый стаканчик. Хруп, хруп-хруп, хруп, хруп-хруп. Нервный ритм. Стоящий неподалёку парень-джанки бросал на него раздражённые взгляды. Кристиан не был игловым, и потому его не считали «своим». А он-то наивно полагал, что найдёт своё место среди сверстников. Собственно, поэтому он и пошёл на Цоо. Ну и в силу стойкого отвращения к физическому труду. Теперь он бы с радостью взялся разгружать машины, рыть ямы — да что угодно, только вот сил у него хватало лишь на то, чтобы держаться прямо и не особенно часто спотыкаться при ходьбе.

Кажется, сегодня ему ничего не обломится. Клиенты деловито, с видом покупателей в мясной лавке оценивали живой товар, и неизменно проходили мимо него, как будто не замечая. Наверное, стоило вернуться в свою сырую комнатушку, но Кристиан был пока не готов к этому — без собаки сквот сразу стал казаться чужим. Забавно — он ведь обзавёлся там друзьями, а ближе всех оказалась старая псина.

Друзья… парень тяжело вздохнул. Все эти бунтари, панки, искатели приключений из благополучных семей (вроде него) и бегущие от всеобщей воинской повинности были отличными ребятами, но всё-таки не теми, кто понимал его. Вот с Эндрю — другое дело, ему можно было полностью доверять, и скучно с ним не было. Жаль, что родители услали его в Амстердам под предлогом обучения — Кристиан подозревал, что на самом деле они перестраховывались и помогали ему избежать службы в бундесвере. Хорошо придумали.

Юноша отпихнул в сторону растоптанный стаканчик и скучающим взглядом оглядел платформу. Ничего интересного. Мимо, гордо задрав нос, прошла девушка в клетчатом платье. Очень похожа на его бывшую. Возможно, она и есть. Кристиан пристально смотрел ей вслед. Нет, походка как будто не та. Впрочем, так могло казаться из-за того, что она держалась неуверенно на непривычно высоких каблуках. Нет, всё-таки, не она. Вроде бы. Да и какая разница?

Через неделю после того, как Кристиан ушёл из дома и ещё чувствовал себя невъебенно крутым бунтарём, он заявился к подруге с букетом каких-то голубеньких цветочков, сорванных с клумбы в парке. Букет она приняла, кисло улыбнувшись: «Извини, Крис, ты больше не должен сюда приходить — папа запрещает мне общаться с тобой» — и захлопнула перед его носом дверь. Папа запрещает… ну конечно, он же теперь больше не председатель ученического совета, в иерархической пирамиде он переместился с верхушки в самый низ. Кристиан тогда стоял на её пороге, как оплёванный, и не мог поверить — а как же все многочисленные заверения в том, как сильно-сильно она его любит? И как же та ночь в походе, когда они всё-таки переспали, ускользнув от бдительных учительских очей? Она что, встречалась с ним только из-за статуса? Чтоб одноклассницы, всячески пытавшиеся привлечь его внимание, локти себе погрызли от зависти? Впрочем, после грандиозной попойки, которую устроили его новые соседи, дабы поддержать морально, Кристиан о бывшей почти и не вспоминал — видимо, его привязанность к ней не имела ничего общего с любовью.

Все его отношения заканчивались подозрительно легко. Напрашивалось два вывода: либо он не умел любить, принимая за это чувство обыкновенное влечение к объекту противоположного пола, либо ценность любви значительно преувеличивали. Юноша едва сдержался, чтоб не рассмеяться — стоя на Цоо, только и размышлять о высоких чувствах.

— Сколько берёшь? — деловито осведомился кто-то.

«Сколько дают» — хотел было огрызнуться Кристиан, но сдержался и поднял взгляд на потенциального клиента.

Это был пожилой мужчина в чёрном пальто, худой и высокий. Очень приличного вида, отметил юноша. Такого не ждёшь встретить вечером на вокзале. Похож на какого-то пастора — ну, священника точно. Седина, лысина… И нос на месте, что радует.

— Так сколько?
— Двадцать марок, — выпалил Кристиан — так и не научился произносить свою стоимость спокойно, с ленцой, как завсегдатаи. Наверное, даже покраснел, идиот.
— Мгм, — мужчина поджал губы.

— Эй, привет! — вдруг возникла опять девушка в клетчатом платье. Она поднырнула откуда-то слева и влезла между клиентом и Кристианом.
— Я беру пять, а делаю то же, — громко заявила она, нагло косясь на проходившего полицейского. — Пять марок, а, старичок? Здесь, где угодно, — и выдула пузырь ярко-розовой жвачки.

Кристиан ощутил отчаянное желание намотать на кулак волосы этой маленькой дряни — красивые, кстати, каштановые и длинные, — и ударить её пару раз лицом о колонну. Эти джанки совсем обнаглели!

— Пойдем, — коротко бросил старик.
— Ой, хорошо! Так куда ты сказал?..
— Я обращался к нему, — «пастор» смерил девушку ледяным взглядом и, развернувшись, направился к выходу в город.

— Это тебе так просто с рук не сойдёт! — прошипела девчонка в лицо Кристиану. Глаза у неё были совсем чёрные от расширенных в подступавшей ломке зрачков, кожа вблизи походила на серую обёрточную бумагу. Точно, джанки. Как будто могло быть иначе…
— Ну-ну, — усмехнулся Кристиан. — Удачного вечера.

И, замирая от непонятного волнения, поспешил за клиентом — высокая фигура уже терялась в толпе.

«Такси, блин — вся в клеточку. И чья взяла? Он выбрал меня. Теперь бы ещё денег дал…»

— В машину.

Кристиан послушно залез на переднее сидение старенького трабанта, серого в темноте. Ему случалось несколько раз отсасывать клиентам прямо в их автомобилях на парковке перед Цоо. Этих людей заводила опасность быть обнаруженными — или они брезговали станционным туалетом. Сегодняшний, кажется, был как раз из чистюль.

Кристиан уже облизал губы и потянулся к ширинке водителя, когда услышал вдруг звук мотора.

— Я не понял, — произнес юноша, стараясь, чтобы голос не очень дрожал.
— Мы едем ко мне.
— Так, говорю сразу — я могу только отсосать. За остальным вам лучше к кому-то другому, — Кристиан отодвинулся, насколько позволяло сиденье.
— Почему ты не в школе? — вдруг произнес «пастор» бесцветным голосом.

Кристиан поперхнулся слюной. Ну и поворот! Не рассказывать же этому педику всю свою подноготную?

— Я спросил, почему ты не в школе, — повторил старик, выруливая с парковки.
— Ну так ночь же, — хмыкнул Кристиан. — И август. А, и вообще, я закончил.
— Не ври.
— Я не вру! Мне уже восемнадцать.
— Ты выглядишь слабым и хилым, — процедил «пастор». — И больным.
— Уж какой есть, — огрызнулся Кристиан. Происходящее нравилось ему всё меньше и меньше.
— И ты дурно воспитан, — добавил старик.

С минуту они молчали. Фонари проносились мимо рыжими пятнами, неоновая реклама сверкала с быстротой стробоскопа. Время приближалось к полуночи, и улицы были заполнены праздной толпой горожан и туристов, наркоманов и шлюх, карманников и полицейских. И никому в этой толпе не было дела до неприметного серого автомобиля, который ехал по Курфюрстендамм.

— Знаете, я лучше пойду, — собрав всю храбрость, вдруг выпалил Кристиан. — Остановите где вам удобно…
— Тридцать марок, — каркнул старик. — А если будешь прилично себя вести и делать, что я скажу, ты получишь ценный подарок.
— Х-хорошо, — кивнул Кристиан. Двери машины всё равно были заперты.

***

— Раздвинь ноги шире. Не сдвигай. Да, вот так.

Сжав зубы, Кристиан повиновался. Он стоял на коленях лицом к белёной стене, сцепив руки за спиной и обхватив локти. Где-то над головой у него висел тёмный крест, протестантское простое распятие. Злая, богохульная шутка, пародия на таинство исповеди. Полностью обнажённый, Кристиан чувствовал себя освежёванным, вывернутым наизнанку. Лицо у него пылало от мучительного стыда, все мышцы ныли от напряженной унизительной позы. Но он терпел — не каждый день есть шанс получить тридцать марок.

— Не сдвигай, я сказал! И не шатайся ты так.
— Хорошо, — примиряющее кивнул Кристиан.
— Молчать. Знаешь, что по-хорошему надо делать с такими парнями, как ты?

Кристиан пожал плечами. Ему-то откуда знать?

— Вас надо сечь, — голос старика, скрипучий и наставительный, доносился откуда-то сзади. — Стегать розгами по вашим молодым наглым задницам, пока кровь не польётся рекой. Бить часами, чтобы кожа превратилась в лохмотья, а у вас появилось хоть немного уважения к старшим.

«К тебе-то оно вряд ли появится», — злорадно подумал Кристиан и едва удержался от стона — ноги совсем разъезжались, песчинки с пола впивались в колени.

— Слушай внимательно!
«Окей, окей. Весь внимание».
— А знаешь, что надо сделать с тобой?
«Заплатить денег и отпустить восвояси?»

— Что я бы хотел с тобой сделать?.. Выставить на площади в таком виде, раскрытым для всех, с раздвинутыми ногами, — старик довольно причмокнул. — По-хорошему, их стоило бы тебе отрубить. Я хочу, чтобы каждый мог тобой пользоваться. Люди брали бы тебя по очереди — десятки, сотни людей, всех рас и сословий, старые и молодые, святые и грешники. И каждый изливался бы тебе вовнутрь, — голос старика дрогнул. — Твой живот раздулся бы от их семени, оно смешивалось бы с твоей кровью, пока мера блудодеяний твоих не исполнилась бы…

«Если бы да кабы… Господи, что за безвкусный мрачняк?»

— Ведь ты же шлюха, подстилка… Тебе нравится чувствовать внутри большой член. Сколько их поместится в твоей растраханной дырке? Два? Может, три сразу? Только и думаешь, как насадиться поглубже, — любовно шептал сумасшедший. — Маленький педик. Сучка. Ты любишь, когда тебя жестко дерут, да?

Кристиан до боли сжал зубы. Нет, тридцать марок определенно не стоили таких унижений. Слова, безумные и обидные, жалили его в самое сердце. Да как этот урод вообще смеет?!!

— Ты только и годен на то, чтобы скакать на хуях, целыми сутками… как маркитантка. Будешь моей походной женой, девочка?..
— Бля, заткнись, — Кристиан обернулся.
— Что? — не понял старик.
— Деньги давай. Двадцати хватит.
— Но мы не закончили, — жалко улыбнулся старик. — Я хотел…
— А я не хотел. Всё, — юноша встал с пола. — И… мне не нравится, когда… Я никому не даю себя трахать. Вот, — с глупой гордостью выпалил Кристиан.
— Значит, не нравится? Кажется, твой «приятель» другого мнения, — ухмыльнулся старик, опуская глаза.

***

Кристиан корчился на матрасе, задыхаясь от ненависти к себе. Там, у старого психа, он смог всё обратить в шутку: дескать, понравился голос настоящего мужика («пастор» улыбался криво и жалко); посоветовал даже, где искать более подходящих кандидатов — в конце перрона, ближе к туалетам, стоят те, кто не только берут в рот, но и дают в зад — в любой последовательности и без гигиенических процедур. Особенно отличается небрезгливостью одна девушка в клетчатом платье, вот её и ищите.

Кое-как он добрался до дома: старик дал ему тридцать марок и «ценный подарок» в придачу — новенькую мини-библию, пахнущую типографской краской. Кристиан книгу не открывал — смотрел в окно автобуса. Получилось даже не плакать.

А теперь его наконец-то пробило на беззвучную сухую истерику. Кристиан старался дышать равномерно, давил руками на диафрагму — но всё равно как-то нелепо втягивал, втягивал воздух, не чувствуя в нём кислорода. Отвратная, бесконечная ночь. Проклятая жизнь!

Никогда раньше он не позволил бы делать с собою такие вещи. Ладно отсосы, ладно побегать на четвереньках — но этот старик его поимел, и не суть, что морально. А Кристиан никому не позволил бы себя трахать.

Юноша вздрогнул и усмехнулся. Ну, как никому… Теперь — не позволил бы.

Весной, когда всё казалось ещё невинно и просто, он решил бороться с собственной буржуазностью всеми возможными способами. Для начала Кристиан отправился в самое веселое место — гей-клуб, благо уже стал большой. Это был подвал — бывшее бомбоубежище на окраине Кройцберга, — известный среди школьников как «тёткин дом» (или там было ещё более нелепое название?).

На удивление, его пустили. Даже не спросили паспорт, продавая коктейль. Кристиану это понравилось — его признали достаточно взрослым, и он с первым же глотком «пьяной вишни» почувствовал ко всем в зале невероятное расположение. Со второго стакана оно превратилось в любовь. Все мужчины, молодые и старые, накрашенные и в цивиле, ему оч-чень нравились. Они разговаривали оживленно, шутили, целовали друг друга при встрече и на прощание… Пожалуй, он тоже не прочь был бы стать геем.

Кристиан сидел в ватной густой тишине и зачарованно следил за мерцанием гирлянд в баре. Какой-то парень подсел к нему и угостил новым коктейлем, заботливо уточнив, что он должен быть крепче двух предыдущих. Они поболтали — Кристиан не видел чётко лица собеседника, но успел рассказать, что в древнем Египте выделяли семь видов души. Он-то в этот момент ощущал явное их единство.

Парень предложил пойти в парк. Кристиан согласился — звёзды должны были в эту ночь светить офигенные, и он мог многое про них поведать. Они со спутником брели по аллее, и Кристиан постоянно дергал того за рукав: смотри, а это Плеяды! — когда парень вдруг покачнулся и повис на Кристиане, вжав его спиной в дерево.

Это было так странно, что Кристиан в первую минуту не сопротивлялся, а потом было поздно. По-звериному лизнув щёку, парень начал целовать его шею — Кристиан мотал запрокинутой головой, но не отталкивал. Быть геем ему пока нравилось.

А потом началось совсем странное. Парень рухнул вдруг на колени, — Кристиан хотел уже его поднимать, но не был уверен в своей координации, — и потянулся к брючному ремню. Кристиан вздрогнул от внезапного холода, когда спутник стянул его штаны до середины бедра вместе с бельем. В следующую секунду он задохнулся от стыда и восторга — парень взял в рот его член.

Несмотря на опьянение, у Кристиана мгновенно встал. Ситуация будоражила — в конце аллеи шумела группа студентов, кого-то били, — а парень выделывал губами такие вещи, что Кристиан чувствовал — ещё секунда, и он стечет вниз по стволу лужицей расплавленного металла. Он изо всех сил сжимал зубы, стараясь не застонать, не выдать себя — и лишь беззвучно скулил, когда парень заглатывал его член почти до основания, а потом мучительно медленно подавался назад, и снова двигался головой навстречу.

— Оближи их, — спутник поднес к лицу Кристиана два пальца, средний и указательный, и юноша с удовольствием выполнил просьбу. Пока что гейство казалось ему очень приятным и ненапряжным занятием.

В следующую секунду он изменил свое мнение — пальцы оказались в опасной близи от его самой стратегически важной точки. Кристиан хотел уже возмутиться, мол, как-то это по-пидорски — руки в жопу совать, но парень уже вошел по вторую фалангу и начал двигать пальцами внутри в такт своим движениям ртом.

И тогда Кристиан почувствовал, что его уносит уже абсолютно. Он не знал, сколько это продолжалось. Поначалу было чуть неприятно и странно, но потом небольшая тягучая боль отступила перед захлестывающим, выворачивающим каким-то чувством внутри…

— Какой ты узкий, — хмыкнул парень, поднимаясь с колен. Кристиан попытался светски заметить, что он вообще-то довольно широк в кости, просто сейчас похудел, когда его развернули лицом к шершавой коре. В следующий миг он почувствовал между раздвинутых бёдер влажный холод какого-то крема. А потом была настоящая боль. И вот её он уже терпеть не мог.

— Ну, ты прости, я не думал… что я у тебя первый. Я думал, ты… а, впрочем, неважно, — парень нервно курил, сплёвывая то и дело на землю комочки белёсой пены.
— Что — я?!! — проревел Кристиан. — Ну, говори!
— Более… опытный. Прости, прости.
— Ты мне там всё повредил! — выл Кристиан. — Мне теперь сидеть больно!
— Ну, дай я посмотрю, — попытался исправить ситуацию парень. — Могу поцеловать, где болит…
— Не надо ничего целовать! И я не пидор! Не надо вообще меня трогать! — Кристиан задыхался в истерике.
— Ну ок, ок, — парень нахмурился. — Слушай, пусть это останется между нами. Никому не рассказывай, хорошо?

Кристиан хаотично помотал головой. После того, как самая нежная часть его тела испытала такие приключения, он сделался несколько невербален.

— Вот, — парень протянул ему пару смятых купюр. — Держи на мороженое. И мой совет — не ходи больше по взрослым клубам. Лады?
— Очень надо, — фыркнул Кристиан, машинально засовывая купюры в карман.

Мог ли он знать, что полгода спустя этот жест станет для него одним из самых привычных?..