Actions

Work Header

Болотный царь

Chapter Text

Август 2016

В вагоне отчетливо воняло индийскими специями — хотя вокруг не наблюдалось ни одного потенциального потребителя карри на завтрак. Да и вообще никого не наблюдалось. В пяти рядах впереди Дженсена виднелась идеальная, волосок к волоску, седая макушка местной старосветской леди, а еще дальше похмельно покачивался в проход лысый, как луна, затылок с богатой историей черепно-мозговых травм. Остальные кресла пустовали.

Жутковато пустой поезд тащился по утреннему Лонг-Айленду, совершенно напрасно тормозя у каждой крохотной платформы — перенаселенный округ будто вымер. Или поезд вместе с Дженсеном завалился в пространственно-временную щель: обычно в это время люди стояли в проходах. И пахло, черт возьми, кофе.

Проклятый карри раздражал ноздри, хотелось чесать нос и чихать, организм требовал привычной дозы кофеина, и Дженсен выкрутил музыку громче. «Way down we go», — прохрипел в ухо Джей-Джей Джулиуссон.

Все пошло на хрен с самого пробуждения — за семь минут до будильника под аккомпанемент пулеметных извинений ассистента, продираться сквозь которые непроснувшийся мозг отказывался напрочь — и дальше по нарастающей. Госпиталь «Гора Синай» перенес операцию на два дня раньше по жизненным показаниям пациента: читай, придется вытаскивать парня с того света. Тут же обнаружилось, что линию Порт-Вашингтон, которой Дженсен обычно добирался до Нью-Йорка, закрыли из-за аварии. Парковки ближайших станций предсказуемо оказались переполнены, на карте пробок все мосты и туннели на Манхэттен безнадежно светились красным. Пришлось гнать десять миль до Хэмпстеда, чтобы бросить свой Порше Макан в гольф-клубе, домчаться на такси до электрички — пожертвовать кофе! — и завязнуть, как муха в янтаре, в залитом августовским солнцем сонном пустом вагоне.

Плейлист в планшете переключился на «All the pretty girls», седая макушка впереди воздвиглась над креслом, и воображаемая старосветская леди двинулась по проходу навстречу Дженсену, на глазах превращаясь в необъятную рыхлую тетку, затянутую в крохотное коктейльное платье цвета небесной лазури. В 6-46 утра, в благопристойном округе Нассо, штат Нью-Йорк.

Иногда Дженсену казалось, что за пределами его точно выверенной траектории мир сходит с ума или всегда и был таким, безумным, а ему лишь удалось отыскать узкую надежную тропу через бездонные трясины. Стоило шагнуть в сторону, нарушить распорядок, как реальность бесилась, выдавала помехи и радиоактивные всплески, словно силилась вытолкнуть Дженсена обратно в привычное русло. Или потопить безвозвратно.

«Калео» в наушниках захлебнулись сигналом вызова, и ассистент, Мелани, зачастила, профессионально артикулируя:

— Доктор Эклз, до операции восемьдесят минут, я вызвала такси к Пенн-cтейшн, номер машины вышлю смс. Ваше новое расписание уже на сайте клиники. Мистер Брисман подтвердил перенесенную встречу, миссис Мэй... — Мелани замялась и добавила почти нормальным голосом: — Я могу отправить ее к госпиталисту, доктор.

Дженсен завел глаза.

— Просто измените время приема, Мелани.
— Миссис Мэй, она...
«Скандалит».
— ...выражает недовольство.

Дженсен с огромным удовольствием выразил бы недовольство сам, но во всей этой чертовщине вины его ассистента точно не было, так что он ответил как можно мягче, назло самому себе:

— Я сам с ней свяжусь, проверьте, пожалуйста, пришли ли вчерашние анализы.
— Разумеется, доктор. — Дженсен почти увидел, как Мелани уязвленно поджала губы, и дал себе мысленную затрещину: закончившая колледж год назад мисс Мелани Лоран воспринимала любую попытку помочь как обвинение в непрофессионализме.

Он открыл на планшете почту, автоматически складывая в голове извинительное письмо для миссис Мэй, вдовы строительного магната и гордой владелицы грыжи межпозвоночного диска, когда поезд вкатил в Квинс. Бесконечные волны древесных крон за окном сменились шумозащитными щитами и коробками многоэтажек, и на показавшейся впереди платформе наконец-то привычно заколыхалась ожидающая толпа.

Дженсен почти поверил в вернувшуюся реальность, как двери с шипением распахнулись и в вагон ввалился призрак.

Самый настоящий чертов мистер «Я вижу мертвых людей».

Декстер Флетчер, сорок два года — хотя сейчас уже сколько, сорок пять? — глиома правой височной доли. Неоперабельная глиома. Первый пациент доктора Дж. Р. Эклза, первый — и последний пока — безнадежный пациент. Человек, лицо которого Дженсен не забудет никогда. Человек, который уже три года должен лежать в могиле.

Восставший труп бодро пробирался по проходу между креслами, метко распихивая локтями соседей и демонстрируя отличную координацию движений, полноценную мимику и полное отсутствие гемианопсии.

В копне кучерявых волос прибавилось седины, веки набрякли, но скорее от пьянства, чем по какой-либо медицинской причине. И еще он отрастил бородку. Дженсен зажмурился и потряс головой. Все-таки проклятая электричка — точно летучий голландец железных дорог.

Флетчер заметил его рядов за пять. Съежил щеки в ехидной усмешке и ловко припарковал тощий зад в кресло напротив, через проход.

— Не ожидал, док?

Дженсен глубоко вдохнул и досчитал до трех. Не показалось. Наверное, врачебная этика чего-то требовала в таких ситуациях, но наскрести ее не удалось даже на «здравствуйте, мистер Флетчер».

— Кто вас оперировал? — спросил Дженсен.

Флетчер прыснул и поскреб длинным слоистым ногтем нос.

— Все веришь во всепобеждающую силу скальпеля, док, аминь? Оказалось-то, есть силы и покруче.

Невыносимо захотелось отмотать назад, проснуться по будильнику, приехать точно по расписанию в «Эклз-клиник», подняться в свой кабинет, провести предоперационную консультацию с миссис Мэй... Нет, Дженсен не мог так ошибиться. Просто не мог.

— Вам это ничем не грозит, Флетчер, на пациентов врачебная этика не распространяется. Просто скажите, в какой клинике...
— Вот ты упертый же, док, — Флетчер сгреб в кулак пряди на виске. — Смотри-ка, не шрамчика, а? Никто в моей башке железом не ковырялся.

Он откровенно забавлялся, отыгрываясь за те, давние свои страх и беспомощность, но Дженсен даже не мог разозлиться. Лопатки сводило холодом от мысли, что он облажался. Так облажался. Отпустил умирать человека, которого можно было спасти.

— Послушайте, Флетчер, если у вас спонтанная ремиссия... — «Невозможно при таком объеме опухоли!» — Вы все равно в большой опасности. Ощущение излечения ложное, в любой момент может начаться ухудшение, — Дженсен выдернул из кармана сумки визитку. — Приезжайте в клинику, пройдите обследование. Это будет для вас совершенно бесплатно, — он надавил на «бесплатно» всем голосом, однако Флетчер уже заскучал.
— Хей, док, — он низко наклонился через проход, задевая давно не мытыми волосами рукав рубашки Дженсена, — оглядывайся почаще. Вы, упертые, даже и представить не можете, что творится у вас за спиной.

Дженсен молча пихнул ему в ладонь визитку, но Флетчер брезгливо дернул плечом, вывинтился из кресла и двинулся, посвистывая, к тамбуру. Белый картонный прямоугольник остался лежать на затоптанном полу вагона.

Дженсен почти полчаса просидел, слепо глядя в окно, на текущие серые полосы шумозащитных щитов, и лишь перед самым вокзалом заставил себя вернуться к просмотру присланных «Горой Синай» корректировок.

Выходя из вагона, он зачем-то остановился у схемы железнодорожной ветки Хэмпстеда, прикидывая почти против воли — Декстер Флетчер вошел в электричку на станции «Беллероуз».

***

Стемнело незаметно и быстро. На стоянке гольф-клуба в Хэмпстеде уставшие глаза вовсю ело солнце, а спустя полчаса, на подъездной дорожке к дому, пришлось включать фонари. Лето заканчивалось.

Казалось, еще вчера вдоль окрестных дорог белыми валами цвели яблони и вишни, а теперь изгородь из стриженых кустов отливала в свете фонарей предательски-желтым.

Дженсен не стал загонять Макан в гараж, отпер дом и пошел по темному коридору сквозь анфиладу комнат, перешагивая пятна света на паркете, — прямой наводкой к компьютеру в кабинете.

Сумасшедший день, поехавшее расписание, восьмичасовая операция, утомительное общение с миссис Мэй и ее медкоординатором, гранки статьи за обедом, разговор с отцом, вылившийся в разбор очередного сложного случая, начисто вымыли из головы утреннюю встречу с Флетчером, превратив того в настоящий зыбкий призрак.

Но сейчас, в тишине бывшей конюшни когда-то огромного поместья, перестроенной в жилой дом еще в двадцатые годы, после уничтожившего поместье пожара, призрак ожил, налился силой и тащился следом, подгоняя жгучим зудом: поднять документы, проверить, найти ошибку.

Ошибки не было.

Дженсен трижды перечитал анамнез и катамнез. Просмотрел краниограммы и томограммы, прокрутил ломаные графики ЭЭГ, изучил результаты анализов и биопсии — картина складывалась однозначная: обширная глиобластома, четвертая степень злокачественности. При выявленной скорости роста опухоли и деградации примыкающих областей жить Флетчеру оставалось месяца три, при самом оптимистичном прогнозе лечения — год.

И если случилось бы чудо и рост замедлился, да даже остановился — Флетчер не смог бы так выглядеть и двигаться. Дженсен отлично помнил его, изнуренного эпилептическими припадками, выпадением зрения, нарушенной координацией и проблемами с речью. Сегодняшний Флетчер, хоть и прибавивший седины, тянул на своего резвого младшего брата. Вот только братьев у Декстера Флетчера не было.

Дженсен откинулся в кресле, массируя виски холодными пальцами.

Флетчер был неудобным пациентом, странным для их небольшой, но респектабельной клиники: одинокий работяга, продавший ферму в Нью-Джерси и вложивший все вырученные деньги в безнадежное лечение. Кто и почему присоветовал ему «Эклз-клиник», Дженсен не знал. Как не знал до сих, передал ли ему отец этот случай потому, что считал философски правильным начинать с неизлечимых — или он так минимизировал для Дженсена риски: в случае чего подавать в суд было бы некому.

Ну или на только что получившего врачебную лицензию новичка просто скинули доставшего всех пациента. Прижимистый Флетчер, уже туго соображавший, исправно просматривал списки анализов, исследований и назначений и вычеркивал половину того, что не понимал. Он маниакально экономил каждый цент, хотя, насколько знал Дженсен, ему даже наследство оставить было некому.

И все равно Флетчер Дженсену нравился. Черт его разберет, чем. Может быть, отчаянным стремлением выжить несмотря ни на что.

Но оказалось, это «несмотря ни на что» включало и «несмотря на голос разума». Хотя разумы бывшего фермера Флетчера и новоиспеченного нейрохирурга Эклза говорили явно разными голосами.

Первую самостоятельную операцию Дженсена уже поставили в общий график клиники, когда ему в панике позвонил медкоординатор Флетчера с сообщением, что тот выписывается. И нет, доктор Эклз ни в коем случае не должен был бежать по коридорам, пытаясь остановить пациента. Но Дженсен побежал.

Разговор в холле, у самого выхода из клиники, получился достаточно безумным, чтобы вписать в карту Флетчера появление активных галлюцинаций. Его глазные мышцы уже не справлялись с возвратными движениями, и он отчаянно косил и так же отчаянно отказывался пройти в кабинет или хотя бы сесть где-нибудь и поговорить спокойно. Дженсен взмок затылком под бдительным взглядом администратора за стойкой.

А Флетчер откровенно бредил. Он нес что-то про «индейцев», способных излечивать смертельно больных, про мужика, у которого «хрень в голове была вот с кулак», а он от «индейцев» вернулся жив и здоров, «поздоровее тебя, док». И все убедительные аргументы о шарлатанах, нацелившихся на деньги, о том, что опухоль мозга не вылечить травками и танцами с бубном, вязли, как в зыбучем песке, в запинающейся, распадающейся на бессвязные слоги речи Флетчера.

На одну секунду Дженсену показалось, что он достучался — когда Флетчер вдруг замолчал и даже почти сфокусировал взгляд, глаза в глаза.

— Без операции у вас месяц, очень хреновый месяц, Декстер. Я могу дать вам год, целый год, задумайтесь, четыреста дней жизни!

Но Флетчер фокусировался не затем.

— Я не сдохну, док, не жди, — выплюнул он в лицо. И ушел.

Дженсен проиграл.

Потом он думал, что должен быть Флетчеру благодарен: его первый пациент не умер на операционном столе, не сгорел в реанимации от отека мозга, когда уже казалось, что операция прошла успешно. Он начал не с трупа. Но все это были лишь жалкие отговорки. На персональном кладбище доктора Эклза появилась первая могила.

Вот только Флетчер не сдох. Как и обещал.

Желтый свет фонарей на подъездной дорожке мигнул и погас. В зеркальной черноте окна сгустились отражения, голубой отблеск монитора, запертый тьмой в пространстве кабинета, неприятно резанул по глазам. Дженсен поднялся, чертыхаясь. Спускаться в подвал разбираться с генератором малодушно не хотелось, но перспектива разбираться с ним завтра, вернувшись домой, выглядела тоже так себе.

Он потянулся, распрямляя гудящую спину, поставил себе галку ни в коем случае не пропускать следующую тренировку — и тьма в окне мягко собралась складками, будто кто-то встряхнул перед глазами черной бархатной тканью, и с едва слышным шелестом канула вверх.

Фонари горели как ни в чем ни бывало, освещая идеально стриженый газон, розовые кусты и живую изгородь вдоль улицы.

В этом доме отродясь не водилось ни штор, ни жалюзи: тупиковая улочка, лесопарк напротив, ближайший соседский дом в полумиле — в окна заглядывать просто некому, но сейчас задернуть их захотелось почти невыносимо.

Дженсен вдохнул, выдохнул и помассировал глазные яблоки сквозь закрытые веки. Спать. Хватит чертовщины на сегодня. Еще немного — и излечение индейскими заговорами злокачественных опухолей начнет терять статус неоспоримого бреда.

Спать.

***

Наутро призрак воскресшего Флетчера ожидаемо поблек, утратил жутковатый мистический ореол. Однако окончательно рассасываться отказывался — упертый, как его хозяин.

Дженсен проснулся, прокручивая в голове гипотезу, которая могла бы объяснить происходящее — при некоторых, мать их, специфических условиях, и, пристроив планшет на пульт беговой дорожки, погрузился в чтение. Гипотеза сдохла к началу третьей мили.

Следующие несколько дней он каждую свободную минуту копался в сетевых медицинских библиотеках в поисках публикаций по спонтанным ремиссиям. Написал пространное письмо в Сиэтл, где проходил ординатуру, одному из своих бывших руководителей — славившемуся смелыми и нестандартными взглядами. И получил в ответ на свои две страницы короткое: «Привет, Дженсен, надеюсь, у тебя все хорошо, глиобластомы не рассасываются, если ты именно это пытался так витиевато выразить. Проверьте ваш томограф. Или лучше перебирайся к нам, наш работает исправно».

Наконец, поймав себя на чтении статьи о нутрицевтиках, Дженсен признал, что проблему нужно решать радикально. Не отпустит.

Спустя неделю он сидел в машине, допивая остывший кофе и разглядывая сквозь сетчатый забор торчащую в блеклом послерассветном небе бетонную гребенку станции «Беллероуз». Поднятая на насыпь платформа щерилась грязно-белой шеренгой узких колонн, держащих плоскую плиту крыши. Автомат для продажи билетов, пара скамеек, три урны — функциональность и минимализм, никакого сравнения с увитыми плющом пряничными домиками станций округа Нассо.

До автобуса, который предположительно должен был привезти Флетчера к поезду, оставалось пятнадцать минут. Стоило бы приехать раньше, чтобы захватить предыдущие автобус и электричку, но Дженсен и так с огромным трудом выдрал себе кусок свободного времени, наврав Мелани о необходимости личной встречи с соавтором очередной статьи и заставив ее снова перекроить расписание.

Последний глоток кофе осел на языке нерастворившимся сахаром. Дженсен выбрался из машины, швырнул стаканчик в здоровенный мусорный бак при входе на станцию и спустился на восемь ступеней в переход под путями.

На крашеных стенах перехода клубились пепельные тени погибших от рук уборщиков граффити, в мутных глубинах масляной краски тонули багровые отблески тусклых ламп. Низкий потолок казался жирно-черным, словно по ночам здесь жгли костры. Пахло бетонной сыростью и железной дорогой.

Дженсена обогнали два подростка, потом женщина в строгом костюме и туфлях на низком каблуке. Поднявшись, он едва успел устроиться на расчлененной поручнями жестяной скамье, как появился Флетчер.

Видно, пришел пешком: автобус внизу только подруливал к остановке.

Дженсен ожидал очередной ехидной ухмылки — «Неймется, доктор?» — и даже готов был признать: «Да, неймется». Но Флетчер, увидев его, шарахнулся обратно к лестнице, оглянулся в тоске, точно та вела прямиком в преисподнюю, ссутулил плечи и подобрался к скамье боком, старательно глядя на табло с расписанием. Выплюнул краем рта:

— Чего тебе, док?

Дженсен заготовил целую речь о потраченных Флетчером на ненужное лечение средствах, которые он готов частично компенсировать, но вместо этого, как и в первый раз, выдал сразу:

— Штука баксов.
— Смеешься, что ли?
— Пять, — согласился Дженсен.

Флетчер вытер взмокший лоб и суетливо заелозил ладонями по мятой серой рубашке. На его подвижном складчатом лице отражалась шекспировская по накалу внутренняя борьба.

— Десять, — доложил Дженсен гирю на свою сторону весов: придется извернуться, чтобы объяснить внезапные расходы, но он что-нибудь придумает.

Флетчер скривился, как от зубной боли.

— Только ты и я, Декстер. Никаких консилиумов, научных публикаций и выступлений на симпозиумах, обещаю. Мне нужно понять, какого черта произошло. Самому. Я должен.
— А ты можешь, ну, сделать вид, что я обратился насчет травмы колена или чего такого?
— Запихну тебя в томограф целиком, могу потом отдельно выдать томограмму колена. Кто за тобой следит, Декстер?

Последний вопрос был лишним. Лишним!

Флетчер заозирался в панике, застыл, сгорбившись, посреди движения, будто кто-то рванул рубильник, и медленно, нечеловечески плавно выпрямился, разворачиваясь к Дженсену. Лицо разгладилось, как восковая маска, глаза-щели под набрякшими веками широко распахнулись — и побелели.

Дженсен, вздрогнув, врезался лопатками в спинку скамьи и лишь на выдохе облегченно понял: радужка осталась серой, это зрачок сжался в булавочную головку. Но какого...

— Флетчер, забудь! Я ничего не спрашивал, мне безразлично. Мы...

Но Флетчер уже отвернулся и двинулся к краю платформы: с востока, громыхая, приближалась электричка. Тот самый проклятый летучий голландец.

Дженсен мысленно взвыл: Мелани удавится, выкраивая еще два часа, но садиться в вагон придется: чертов прижимистый фермер почти продавился, почти заглотил наживку, добавить тыщу или две, да пусть пять, плевать, — и подсекать. А упустить сейчас — в следующий раз он вряд ли вообще здесь появится.

А может, даже не два часа, может, удастся обернуться быстрее: на Пенн-стейшн пересесть на свою линию и добраться до «Эклз-клиник» за сорок минут. И отправить кого-нибудь забрать Макан, пока тот не облепили штрафными талонами от крыши до колес. Дженсен достал телефон, собираясь на ходу отстучать смс, что задерживается. Электричка уже подкатывала к станции, плотная людская лента дробилась, кучкуясь вокруг привычных мест остановки дверей. Флетчер, не сбавляя шага, повернул, нацеливаясь на разрыв в толпе, и сошел с края платформы, спокойно, как с лестницы, даже не запнувшись.

Прямо под тупую желтую морду поезда.

Станция «Беллероуз» взорвалась единым звуком, вонзившимся в барабанные перепонки и расслоившимся лишь спустя невыносимые секунды — на скрежет тормозов, вой гудка, людские крики, речитатив по громкой связи. Потом ниоткуда возникли люди в оранжевых жилетах, голубых рубашках, темно-синей полицейской форме, вклинились в толпу, лепя из нее два потока и направляя те к лестницам вниз, в багровые отсветы перехода.

— Мэм... сэр... проследуйте... мэм...

Дженсен, как в трансе, дождался своего «проследуйте, сэр», поднялся со скамьи, не чувствуя ног, и двинулся в шаг с остальными. «Сюда, сэр, осторожно, мэм». Отчаянный вопль глотнувшей крови станции «Беллероуз» все еще забивал ватой уши, заглушая шуршащий по переходу топот десятков ног.

Первая осознанная мысль была: «Почему потолок белый? Он был черным». Вторая: «Телефон звонит».

На экране светилось: «Мисс Лоран, ассистент». Сигнал захлебнулся и зарядил по новой.

— Да ответьте же! — со слезами в голосе воскликнула женщина рядом.

Дженсен сбросил звонок.

***

Мелани, разумеется, позвонила снова. Дженсен шагал к парковке, считая восходящие трели безликого механического сигнала и думая, почему он не поставил на него какую-нибудь приличную песню. Да хоть бы «No good». С последней зашкаливающей руладой динамика он прижался спиной к двери Макана, впитал две секунды тишины и перезвонил сам.

— Мисс Лоран, обстоятельства осложнились, я задержусь на неопределенное время, сообщу, как только освобожусь. Сожалею, но отмените все, что возможно, остальные пусть ждут. Успокойте мистера Брисмана, завтрашняя операция, разумеется, пройдет по плану.
— Но, доктор... — Мелани совсем непрофессионально подавилась воздухом.
— Мне жаль, — повторил Дженсен и нажал отбой.

Он соврал. Ему не было жаль. Впервые за чертову прорву лет его абсолютно не волновало полетевшее под откос расписание. В буквальном смысле полетевшее под откос.

В полутора сотнях футов впереди и еще на тридцать выше бампера его автомобиля застыла плоскомордая желтая электричка. За плотной сеткой забора и кустарником на насыпи кровавого месива под ее колесами было не разглядеть, зато отлично просматривались три скучающих на платформе копа. Они успели обсудить что-то явно животрепещущее — и так же явно не имеющее никакого отношения к погибшему Флетчеру, выпить кофе, принесенный девушкой в голубой железнодорожной рубашке, пофлиртовать с ней, покричать на рабочего, расставляющего заградительные знаки — и маховик Закона наконец закрутился: прибыла служба коронера.

Дженсен чувствовал, как внутри него в ответ раскручивается собственный маховик, отстраненно фиксировал признаки смены шока адреналиновым выбросом, но вся эта физиологическая механика работала будто сама по себе, отдельно и автономно, создавая иллюзию незатронутого гормональным штормом холодного разума.

Опасную иллюзию: обладая действительно здравым рассудком, доктор Эклз должен был повернуть ключ зажигания и поехать в клинику — принимать пациентов. Дженсен все еще отдавал себе в этом отчет. Но ключ не поворачивал. За чертой залитых кровью рельсов лежал очень простой, одномерный мир: цель — и способ ее достижения. Тупо, как первобытная охота: ждешь, просчитываешь удачную траекторию и швыряешь копье. Или прыгаешь, впиваясь зубами в горло. Все, не имеющее отношение к добыче, осталось в пещере и значения не имеет. С ним можно будет разобраться, вернувшись. Сейчас только ждать, считать, прыгать. Дженсен ждал.

Люди в темной одежде и просторных синих куртках с надписью «судмедэксперт» на спине деловито и слаженно сновали внизу платформы. Подкатил автобус с телевизионщиками, и сразу откуда-то возник здоровенный черный мужик, принял явно привычную позу перед камерами — так, чтобы в объективы попало место происшествия, но не дай бог ничего излишне кровавого — и начал размеренно вещать в подставленный микрофон корреспондента. На спине мужика красовалось: «Офис коронера. Нассо».

Молниеносно открытая на планшете карта подтвердила: «Беллероуз», впитавшая дух близкого Квинса, де-юре все же принадлежала Нассо. В зазеркалье, где очутился Дженсен, это должно было означать удачу.

Округ Нассо числился вторым с конца в криминальном рейтинге штата и гордился этим. В морге перенаселенного иммигрантского Квинса, заваленном ждущими аутопсии телами, всем точно было бы плевать на возможность улучшить статистику и переписать графу «способ смерти» с самоубийства на несчастный случай.

Но оказалось, окружному моргу Нассо тоже плевать.

Дженсен домчал за фургоном судмедэкспертов, сверкающим проблесковым маячком и взрыкивающим сиреной на перекрестках, будто они везли умирающего, а не прочно мертвого, до высоченных корпусов местной университетской клиники, дождался, пока каталку с черным мешком затолкают в боковые двери трехэтажного морга, и взялся за телефон.

Первая дама в трубке честно выслушала заготовленную речь о несчастном пациенте нейрохирурга доктора Эклза, только что погибшем на станции «Беллероуз» — несомненно, из-за нарушения координации, вызванного глиобластомой — и о необходимости присутствия вышеозначенного нейрохирурга при вскрытии. Дабы оказать помощь, сократить время на расследование, снизить расходы налогоплательщиков и прочее бла-бла-бла.

Дженсен опасался вопроса, откуда он знает о гибели Флетчера, если тело три минуты как доставили в морг, но дама произнесла только сердечное: «Спасибо за звонок, доктор» — и переключила его на супервайзера. Тот — на супервайзера другого подразделения. Дальше Дженсен последовательно повторил свой спич двум офицерам по безопасности, администратору, отвечающему за связи с клиниками, представителю дознавателя, замотанному копу из полицейского участка. И закончил девушкой в офисе коронера, вежливо ответившей, что сведения о Декстере Флетчере к ним пока не поступали, но она оставит заявку и непременно свяжется — «Как вы сказали, ваша фамилия, доктор?»

Кулак сам врезался в пассажирское сиденье — хоть не в приборную панель, спасибо рефлексу беречь руки. Дженсен разнес бы к чертям или ее, или собственные костяшки. С ним, конечно, свяжутся — через неделю, чтобы позволить ознакомиться с отчетом о вскрытии. В лучшем случае. И если дознаватель по записям камер и опросу свидетелей решит, что потерпевший шагнул с платформы «Беллероуз» абсолютно добровольно — а он решит! — в том отчете будет формальное перечисление нанесенных электричкой травм, несовместимых с жизнью. И все.

Дженсен должен увидеть своими глазами, что случилось с мозгом Флетчера, что там, дьявол бы побрал всех супервайзеров вселенной, — следы хирургического вмешательства, деградировавшая опухоль — что?!

Вот только всем в этом благополучном куске мира было плевать на внезапно свихнувшегося бывшего фермера, решившего поближе познакомиться с устройством железной дороги. Всем, кроме потерявшего берега и правильные ориентиры такого же свихнувшегося доктора Эклза.

Хотя нет. Не всем!

Дженсен издал вопль, словно ему снова было двадцать и он гнал в наркотическом угаре по сияющему огнями Джексонвиллу.

Существовали еще прекрасные люди, которых очень, очень интересовал Декстер Флетчер — вернее, его пригодные к трансплантации запчасти. Служба забора органов.

Дженсен вытряхнул хирургическую форму из сумки и, извиваясь на сиденье, принялся натягивать зеленые штаны. Он сам уговорил Флетчера подписать документы как потенциального донора: кроме пошедшего в разнос мозга, организм у него для сорока двух лет работал на удивление исправно. И это означало, что как только Флетчера внесли в базу, к моргу Нассо на всех парах устремилась машина из ближайшего банка органов.

В окружном пенсильванском морге, где Дженсен оттрубил целый год из восьми ординаторских ради сертификата по аутопсии мозга — который отец посчитал полезным для его специальности — прекрасных людей, мчавших сейчас к Флетчеру, называли стервятниками. Или падальщиками. Судмедэксперты вели жестокую позиционную войну с трансплантологами: те вечно влезали вперед экспертной аутопсии — органы покойников долго не живут. И составлять заключение после их налета было все равно что описывать античный сервиз на двенадцать персон по трем черепкам.

Когда коллеги по моргу увидели в правах Дженсена отметку о том, что он потенциальный донор органов, то чуть не подвергли его остракизму. Но сейчас он собирался использовать эту войну на всю катушку. И проникнуть в охраняемый государственный морг.

О том, что снова ставит на кон все — шестнадцать лет учебы, любимую работу, доверие отца и даже репутацию его клиники, Дженсен старался не думать. Потому что здесь, посреди его искаженного мира, ему было плевать.

Он успел добежать от больничной стоянки до морга, взлететь по ступеням, развернуться и сделать вид, что спускается, когда минивэн банка органов только показался у шлагбаума. Натянул на лицо хирургическую маску, открыл планшет и принял настолько невозмутимо-замотанный вид, насколько был способен посреди адреналиновой бури.

— Декстер Флетчер? — приветствовал он выскочившую из машины бригаду с красными контейнерами в руках.

Главный кивнул. Протянуть руку для приветствия он даже не попытался: план работал, похоже, нью-йоркские судмедэксперты любили службу забора органов не больше пенсильванских.

— Электричка, а? — спросил главный, нахлобучивая шапочку на короткий ежик волос. — Совсем его разворотило?

Дженсен неопределенно пожал плечами, пропуская бригаду вперед, к посту охраны. Хотел бы он сам знать.

— Кем надо быть, чтобы подписать согласие на донорство, а потом сигануть под поезд, а?
— Да после вас, ребята, от него останется меньше, чем после электрички.
— Слушай, ординатор... ординатор, а? Что вы тут все, как собаки?
— У него нейроонкология в анамнезе.
— Знаю! — рявкнул главный, взмахивая пропуском перед турникетом.
— Совсем стало пофиг на чистоту материала, — обратился Дженсен к охраннику. — Лишь бы что урвать. Вот так ляжешь под нож, почку имплантировать, а тебе раковых клеток подошьют. Черт, опять я, — он похлопал по груди, где должен был висеть бейдж, и завел глаза.

Это было как поставить все в рулетке на одно число. Но охранник не посрамил сплоченность судмедэкспертизы перед лицом врага — и опустил перекладину.

— Мы проверяем наличие метастаз, умник. Чему вас теперь только учат.
— Выше грудной зоны тело не трогать. Я прослежу.
— У него сердце в списке! Знаешь, сколько человек при смерти сейчас ждут это сердце, а?
— Он криминальный!
— Там очевидный суицид!
— Коронер заключение еще не подписал!

Секционный зал пустовал — благословен будь благополучный округ Нассо. Всего четыре стола, на ближнем к выходу — голый труп Флетчера. Возившийся с ним техник уже срезал одежду и сбрил волосы и теперь фотографировал места повреждений.

Дженсен ожидал кровавого месива, но тело пострадало на удивление мало, видимо, ударом его отнесло на насыпь, не под колеса. Флетчеру вдавило грудную клетку — прощай, трансплантация сердца, почти оторвало ногу, свернуло набок лицо и проломило череп.

Не с той стороны, где опухоль. С другой. Выдох облегчения вырвался почти против воли. Спасибо, дьявол.

Трансплантологи со стуком припарковали на соседний стол свои контейнеры, обклеенные стикерами «человеческий орган», и натянули фартуки и бахилы. Техник, озабоченно хмурясь, свинтил куда-то вместе с камерой. Оставалось надеяться, что не за настоящим ординатором, ответственным за вскрытие.

Дженсен встал у искореженной головы Флетчера, уперевшись расставленными руками в стол, как будто собирался драться за ее неприкосновенность. Хотя почему — «как будто»? Нервный смешок прозвучал еще нелепее облегченного вздоха, но бригада о скандалисте-ординаторе уже забыла.

Главный сосредоточенно дирижировал действиями остальных, бормоча в диктофон протокол изъятия. Что бы ни думали местные судмедэксперты, эти ребята сейчас действительно спасали чьи-то жизни. И делали смерть Флетчера не такой бессмысленной и нелепой. Но Дженсен хотел только одного: чтобы они закончили и свалили.

Долго ждать ему не пришлось: у службы забора органов счет всегда идет на минуты.

Они даже кивнули ему на прощание. Дженсен подписал какую-то бумагу изобретенной на ходу закорючкой, совершая очередное федеральное преступление, и замер перед распахнутым, выпотрошенным телом, бывшим когда-то Декстером Флетчером. С ужасающей отчетливостью осознавая, что он сейчас сделает.

Пять минут до возвращения техника. Или десять. Или полчаса. Хотя тот наверняка считает, что Дженсен прибыл с командой забора органов, и сходу тревогу поднимать не станет.

Камеры повсюду. И разумеется, хирургическая маска и надвинутая на брови шапка от них не спасут — если дело дойдет до опознания. Но вот найти его по такой записи будет непросто.

Он сядет. Надолго. И потеряет лицензию. Навсегда.

Если не начнет шевелится прямо сейчас!

Ладони в перчатках плотно, привычно сжали обтянутый кожей череп, и дыхание вернулось в ритм, сердце застучало правильно. Гребок, гребок, вдох, гребок.

Включить диктофон в телефоне. Перевернуть тело.

— Окоченение шейных мышц, норма. Круглый келоидный рубец в основании черепа, под наружным затылочным выступом, диаметр ноль восемь дюйма. Под рубцом прощупывается отверстие в затылочной кости с ровными краями, предположительно не травматическое. Следов хирургического вмешательства на сохранившихся мягких тканях головы нет.

Все-таки Флетчер не врал. Железом в его голове не ковырялись.

А теперь разрезать эти мягкие ткани от уха до уха, отслоить их, открывая треснувшую черепную коробку, включить осциллирующую пилу.

Снимая крышу черепа, Дженсен рухнул в забытое, юношеское ощущение: он будто снова держал в руках белый конверт, в котором было запечатано его будущее. На плотной бумаге — обратный адрес медшколы, и, прежде чем вскрыть дрожащими пальцами, ты взвешиваешь его на ладони. Увесистый конверт означает победу. Тощий — ты провалился, не прошел, проебал.

Сейчас, как и тогда, Дженсен уже знал — конверт тяжелый, плотный, с золотым выигрышем внутри. Сейчас, как и тогда, Дженсен все равно адреналиново трясся от смеси предвкушения и страха поверить в победу, ужаса перед возможным провалом. И острой, сладкой, возбуждающей надежды.

Сейчас он узнает. Поймет. Найдет научное объяснение проклятой чертовщине. А ведь там, наверное, нобелевка по медицине, не меньше.

Дженсен резко, как перед заплывом, втянул носом воздух и снял желтоватую кость. И застыл, сжимая в руках половину черепа Декстера Флетчера.

Если бы он не оказался в своем зазеркалье в тот момент, когда Флетчер шагнул с платформы, его засосало бы туда прямо сейчас, со скоростью сверхзвукового истребителя.

То, что видели его глаза, не могло существовать. Просто потому что не могло.

Глиобластома исчезла. На ее месте бугрилась совершенно здоровая на вид мозговая оболочка, со всеми полагающимися этому участку мозга структурными особенностями.

Вот только — абсолютно, неестественно черная.

Черная, как углеродное волокно. Как карбоновый пластик. Как угольная пыль. Прорастала в окружающие ткани, ветвилась сквозь них сетью тончайших нитей, опутывая весь мозг. Не живая. Не искусственная. Просто, блядь, объективно невозможная в этой реальности.

Из ступора Дженсена вытряхнуло движение — за смотровыми окнами на дальней стене зала кто-то шел. Видимо, возвращался техник. И, похоже, не один.

Нужно было валить. Немедленно. Дженсен не успевал больше ни черта, даже срезать гистологический материал для анализа.

Вспыхнувшая безумная мысль спереть бесценный головной мозг Декстера Флетчера разбилась вдребезги о необходимость перерубать для этого спинной. Не успеть.

Ничего — Дженсен вернется. Найдет способ, он всегда, в самых безнадежных ситуациях находил способ. Главное, не попасться сейчас, не испортить все идиотским арестом.

Уже сдирая с себя заляпанный фартук, он щелкнул телефоном, фотографируя заплатку на месте опухоли и черную сеть — просто не смог удержаться. Рванул к выходу, метнулся обратно за забытым планшетом — и успел нырнуть в раздевалку до того, как мягко хлопнула дверь секционного зала.

Гребок, гребок, вдох, гребок.

Строить гипотезы про невозможное в текущей научной картине мира протезирование нервной ткани, про черные нити, пронизавшие нейроглию живого человека, он будет потом. Сейчас нужно уйти. Остаться на свободе. Сохранить для себя возможность действовать.

Мозг работал быстро и четко, словно Дженсен сам, всемогущий, программировал действительность, а не анализировал поступающие данные.

Дергая дверцы шкафчиков, он уже знал, что один будет не заперт и в нем найдется хирургический костюм — комбинезон, неважно, даже лучше! Дженсен быстро натянул мешковатую сиреневую тряпку прямо поверх своего зеленого костюма, ловко сменил забрызганную маску на одноразовую из торчащего в углу автомата. Выскользнул в пустой коридор, за вторым же поворотом отыскал лифт на административный этаж. Прикрывшись удачно подвернувшейся пальмой в холле, вскрыл задвижку на окне и выбрался на пожарную лестницу.

Его никто не остановил.

Прямо перед ним возвышалась главная башня Университетского медицинского центра Нассо, и дальше, за ней, за крышами госпитальных корпусов, тянулись бесконечные зеленые кроны Лонг-Айленда. До самого океана.

Ветер поднял волосы надо лбом, надул парусом слишком свободный комбинезон. Захотелось сорвать с себя маску и заорать во все горло. Дженсен стиснул в кармане телефон с фотографией — будто священный трофей, амулет, который давал силы, укреплял выдержку до стальной. Плыть. Дышать. Плыть.

Не торопиться. Не мешкать. Не привлекать внимания. Не проебать все на последних футах.

Каждый шаг выходил уверенным и четким, идеальным больничным шагом. Идти достаточно быстро, чтобы не выделяться из массы спешащих сотрудников госпиталя. Не бежать, чтобы не включать ни у кого рефлекс экстренной ситуации.

Сердце стучало в размеренном уверенном ритме, торжество пропитывало тело ощущением безграничной силы. Дженсен предельно аккуратно вырулил с больничной стоянки и вывел Макан в поток на шоссе.

Восторг захлестнул с головой, загудел в ушах ветром из открытых окон, и Дженсен дал по газам, выпуская наконец из легких чистый, громкий победный вопль. Получилось, все получилось! Он ушел, погони нет, мир лежит на ладони, и границы снова исчезли — как тысячу лет назад, когда от мыслей о долгих годах учебы, о будущей работе сладко сосало под ложечкой счастьем.

В мире снова существовало то, что не укладывалось ни в какие рамки, учебники, правила, законы. И Дженсен с этим разберется.

«Ага, — подсказал ехидный голос внутри. — Заявишься в офис коронера, признаешься в незаконном вскрытии криминального трупа и предложишь продолжить исследования вместе. Да тебе теперь даже мимо проезжать нельзя, даже в радиусе десяти миль показываться. А лучше вообще эмигрировать в Канаду. Прямо сейчас».

Дженсен тряхнул головой, изгоняя проклятый голос в преисподнюю — не сейчас, когда он снова чувствует себя живым! Но затылок уже стянуло противным холодком: за хрена он подписал ту бумагу? Пусть и придуманной закорючкой, графологическая экспертиза в два счета докажет, что рука его. Можно же было продолжить тему сволочного характера и отказаться.

И камеры. Он смотрел прямо в камеры? За каким дьяволом он смотрел прямо в камеры?!

В салоне вдруг стало слишком холодно. Дженсен поднял стекла, выкрутил кондиционер на тепло. Но холодный пот все равно заливал глаза, стекал по шее под воротник. Ледяные руки подрагивали на руле. Машины на дороге расплывались в цветные пятна. Желтые. Синие. Красные, как рот адвоката Мэри Пейдж.

«Ты вляпался, конфетка».

Это даже не вождение в пьяном виде, не заначенная в кармане доза кокса. Его могут обвинить в убийстве Флетчера — ни один присяжный в штате не поверит, что Дженсен пошел на все это из любопытства, а не желания скрыть улики.

«Ты вляпался. Ты попал».

Дженсен дал по тормозам, отправляя машину к обочине, заглушил мотор и сполз по сиденью, уткнувшись лбом в руль.

«Дыши. За тобой нет сирен».

Срочно снять краденый комбинезон, забросить в мусорный бак любой клиники, кроме своей. Удалить диктофонную запись и данные из навигатора в машине. Проверить все облачные сервисы на дубли.

Удалить фотографию.

Дженсен достал телефон и вытащил на экран последний снимок. Черная заплатка на месте бывшей опухоли казалась на фото просто тенью, пятном темноты без всяких деталей, с расплывчатым, мутным краем. Нити получились лучше — четкая разветвленная сеть, словно дополнительная система сосудов. «Индейцы» Флетчера, похоже, прилетели с Проксимы Центавра. Или из двадцать седьмого века. Наверняка для всего этого существовало разумное объяснение — вот только Дженсену до него было уже не добраться. Все, что он мог — стереть и забыть. Принять, наконец, взрослое и взвешенное решение и сохранить жизнь, профессию, свободу — все то, чего добился с таким трудом.

Он поднял палец, собираясь смахнуть фотографию в корзину, мазнул им по краю корпуса — и переключил телефон на список контактов.

— Мисс Лоран, буду в клинике через пятнадцать минут. Подготовьте, пожалуйста, пациентов. Начну с Брисмана.

По дороге он купил пару бургеров в дешевой забегаловке, выдавил на сиреневый комбинезон упаковку кетчупа и зашвырнул его в бак Епископального госпиталя в том же бумажном пакете, с кольцами лука и пропитанными маслом салфетками.

В холле «Эклз-клиник» ждал отец.

Не откровенно ждал, просматривал какие-то бумаги за стойкой регистрации, но пристальный рентгеновский взгляд — в глаза, на руки, быстрым зигзагом по всей одежде — сомнений не оставил.

— Все в порядке, сын?

Дженсен кивнул с усталой улыбкой.

— В полном.

Он хотел бы сказать: «Я знаю, что бывших наркоманов не бывает, папа. Спасибо, что беспокоишься обо мне, на этот раз, кажется, обошлось». Но произнес вместо этого:

— Срочно понадобился специалист по аутопсии мозга. Я оказался ближе всех.

Складка между отцовских бровей разгладилась, уголки губ тронула удовлетворенная улыбка.

— Пообедаешь со мной после консультаций? Обсудим завтрашнюю операцию.
— Конечно.

Дженсен снова кивнул и двинулся к лестнице наверх, до белых костяшек сжимая в кармане телефон.

***

Он так и не выпустил телефон из рук до самой ночи. Держал под ладонью, даже обедая с отцом. И, ложась в постель, зачем-то пристроил не на тумбочку, как обычно, а под соседнюю подушку.

Заснуть долго не получалось. Едва Дженсен сползал в забытье, мягкую тьму во сне рвали в клочья конвульсивные вспышки полицейских мигалок и карканье сирен. Очнувшись, он лежал, слушая тишину, вглядываясь в ровные отсветы фонарей на потолке и, вместо того, чтобы считать овец, лепил планы. Тяжелые и бесформенные, как сырая глина.

Подкараулить того самого техника у морга, напоить в ближайшем баре, разведать обстановку. Выяснить через гольф-клуб или по отцовским каналам, кто в университетской клинике Нассо пишет заключения в сложных случаях для офиса коронера — они обязаны были отправить аномальный мозг Флетчера в университет. Изобрести себе алиби. И еще одно. На восемнадцатом по счету Дженсен наконец уснул.

Утренняя операция, как всегда, вынесла из головы все лишнее, мешающее делу, и Флетчер вернулся, только когда Дженсен уже вытянулся на диване в своем кабинете, пытаясь расслабить перенапряженную спину. Изрядно попорченный электричкой и тлением призрак наклонился к самому лицу, задевая лоб слипшимися от крови кучерявыми прядями и щербато осклабил черные губы:

— А ведь ты все равно что самолично меня под поезд толкнул, док. А все твое гребаное любопытство.

Дженсен открыл глаза и сел на диване. Взгляд сам метнулся к телефону — на месте? — и оказалось, прошел почти час. Короткий сон не смыл усталость с тела, но мозг больше не вяз в глине отравленных страхом мыслей.

Пункт с ловлей техника по барам отправился в помойку: нелепая затея для человека, шестнадцать лет не прикасавшегося даже к пиву. Поиск университетского патологоанатома Дженсен отложил на потом: вмешивать в это отца он в любом случае не собирался.

И на первый план вышло то, о чем он должен был подумать еще вчера. Звонок в офис коронера.

Панический голосок где-то на задворках сознания настойчиво предлагал притвориться дохлым опоссумом и не напоминать о себе, но смысла это не имело. Молчание не сотрет заявку доктора Эклза из базы, а его самого из памяти десятка человек, с которыми он говорил. И если бы он не поперся в морг нарушать законы, первое, что сделал бы на следующий день — позвонил узнать, как обстоят дела.

Вчерашняя вежливая девушка в офисе коронера не запнулась, услышав его фамилию, и не попросила подождать у телефона — пока она звонит в полицию. Десяток секунд щелканья клавиш увенчало равнодушное:

— Сожалею, доктор, тело уже кремировано.
— Кремировано? — поперхнулся Дженсен. — Его только вчера доставили.
— Тут стоит «кремация за счет штата», — она все же замялась. — Я проверю, оставайтесь на линии.

В трубке заиграла бодрая музыка. Дженсен впился костяшками в переносицу. Чертовщина выходила на качественно новый, государственный уровень. Штат очень не любил все, что происходило за счет штата: бесхозное тело должно было отлеживаться в холодильнике, пока его не затребуют родственники или пока не истечет положенный законом срок — недели или месяцы. Да за сутки они бы даже заключение о смерти не успели составить!

— Никакой ошибки, — отрапортовала вернувшаяся девушка.
— Но как?..
— Сожалею, не могу предоставить никакой дополнительной информации. Пожалуйста, пошлите запрос на имя коронера.

Дженсен медленно положил трубку.

Похоже, полиция за ним не придет. Объект преступления спалили в кремационной печи. Ну и кого теперь ждать — людей в черном или индейцев с Проксимы Центавра? Хотелось показать средний палец обоим, но Дженсен зачем-то показал его затянутому облаками небу в окне. Поднялся с дивана и шагнул к подоконнику.

Оба его окна — и приемной, и комнаты отдыха, где он приходил в себя после операций — выходили, в отличие от кабинетов остальных сотрудников, не на стоянку перед главным входом, а на парк, сбегавший с холма и катившийся мягкими зелеными волнами до самого залива Ойстер.

Когда Дженсен сдал, наконец, последний экзамен и получил лицензию врача, отец торжественно передал ему свой кабинет, принадлежавший еще прадеду, а сам перебрался в только что отделанное новое крыло. Тем самым недвусмысленно продемонстрировав всем, кого он видит своим преемником. Джоша, старшего, к тому же начавшего работать в клинике на семь лет раньше, это наверняка обидело. Но Джош сам выбрал кардиологию вместо того, чтобы пойти по стопам деда и отца в нейрохирургию: с женой и тремя детьми восемь лет ординатуры показались слишком обременительными.

Хотя Дженсен всегда был уверен, что на роль главы семейной клиники брат подходит куда больше, чем он сам.

В Сиэтле, где он провел четыре года ординатуры, окно его «кабинета» — пенала размером с солонку, который он делил с двумя коллегами, — выходило на вертолетную площадку. Рев и стрекот взлетающих и заходящих на посадку медицинских вертолетов наполняли дни и ночи Дженсена. Тогда он был счастлив — как только может быть счастлив вымотанный до предела человек, спящий по три часа в сутки и забывающий поесть.

После суда, реабилитационного центра и далеко не престижной медицинской школы в Кентукки попасть в один из самых известных научно-клинических центров страны было как полететь без обеих ног в космос. Но Дженсен полетел. И никто ни разу не попрекнул его прошлым.

Он любил этих людей — всех, кто его окружал тогда. Он очень хотел, чтобы они стали его друзьями. Но человеку, который не может выпить ни с кем пива, завалиться в бар или на вечеринку, да просто расслабиться в хорошей компании, чертовски непросто завести друзей. Хотя, может быть, вернись он туда работать, все это не имело бы значения. Может быть, сейчас он не остался бы один на один со своим безумием.

Над парком после недавнего дождя слоился туман — точно земное отражение клочковатого облачного слоя. Где-то далеко, наверное, над заливом, дождь еще шел, тенью закрывая горизонт. В ясный солнечный день отсюда было видно крышу родительской усадьбы по другую сторону парка, но сейчас все скрывал сизый сумрак.

Дженсен родился в «Эклз-клиник», тремя этажами ниже, в акушерском отделении. Провел полжизни в двух милях отсюда. И вполне вероятно, его вынесут из этого самого кабинета, как деда, умершего прямо за рабочим столом. Все его друзья детства давно разлетелись по стране и миру. Да и кому из них он мог бы рассказать о Флетчере?

В адресной книге доктора Эклза скопилась, наверное, сотня фамилий: бывшие учителя, соученики по ординатуре, коллеги, соавторы статей и научных работ, знакомые по симпозиумам и конференциям — и ни одному из них он не мог отправить фотографию из своего телефона. Никто не поверил бы в то, что Дженсен видел своими глазами, в то, что мутная тень на фото выглядела в точности как здоровая мозговая ткань. Что человек с черной блямбой под черепной коробкой ходил, говорил, улыбался. Что это не травма, нанесенная электричкой, не брак фотоматрицы, не розыгрыш, в конце концов.

Все доказательства сгорели вместе с телом Флетчера в печи крематория. За счет штата. Дженсену снова повезло.

Стереть проклятую фотографию, порадоваться, что атака на морг сошла ему с рук, что отец ничего не узнал — и не пришлось видеть разочарование на его лице. Стереть, забыть и заняться уже планом операции миссис Мэй.

А ведь Флетчеру кто-то рассказал об «индейцах». Какой-то парень «с хренью в голове с кулак». А значит, Флетчер наверняка был не первым. И не последним, возможно. Есть и другие. Должны быть.

Смертельно больные, отказавшиеся от лечения, но выжившие. Не в «Эклз-клиник», конечно, здесь-то Флетчер точно был такой один. Но в Нью-Йорке есть два огромных госпиталя — и в обоих доктор Эклз ассистирует при операциях и проводит консультации. А значит, имеет доступ к их базам.

Дженсен оттолкнулся от подоконника, ввинтился за стол в приемной, несолидно оседлав кресло, и открыл на экране базу нейрохирургического отделения «Горы Синай».

Начать с последнего года, идти вглубь. Отбирать дела отказавшихся от лечения, неоперабельных. Безнадежных. Правда, выяснить, живы ли они до сих пор, будет уже не так просто. Но он справится.

В кабинет заглянула Мелани, осторожно положила на край стола папку и выскользнула обратно, медленно прикрыв за собой дверь.

За окном снова стучал дождь.